Записки Грезящего

***

«Записки грезящего»

В темном углу комнаты за письменным столом, поверхность которого слабо освещается свечой, – что делает это место, впрочем, единственно пригодным для работы – отклонившись и перенеся часть своего веса на спинку стула так, что его передние ножки находились в приподнятом состоянии (или иначе, в состоянии приподнятого настроения), что-то спешно записывает, а скорее черкает (судя по резким, отрывистым движениям руки) некий человек. Исходящий от свечи свет, явно догорающей, – фитиль ее уже изживает последние секунды своей и так непродолжительной жизни – едва касается его лица, и потому видной остается лишь та часть, к которой непосредственно примыкают заросший бородой подбородок и тесно сжатые губы, сходящиеся в середине так, как сходятся небо и вода в линии горизонта. И хотя для дел, требующих пристальной скрупулёзности, сии условия будут не иначе как плохими, они вполне удовлетворяют нужды писца и отвечают той деятельности, которой он увлеченно предан.

Спертый воздух и запах сырости наполняют комнату, пронизывая все находящиеся в ней вещи; а все из-за протекающей крыши, которую уже вот как несколько лет никто не обслуживал (ведь никому кроме самого жильца верхнего этажа неизвестно о том, что такая проблема наличествует). По правде сказать, живущего на чердаке (а в том, что это – чердак нет никакого сомнения) данное обстоятельство мало беспокоит. Время научило его принимать жизнь такой какая она есть, а крыша, прогнившая от частых ливней, как раз одно из таких проявлений жизни. К тому же, через образовавшуюся в ее структуре щель начали подселяться новые (и единственные) жильцы – канарейки. И кто бы ни утверждал, что человек существо, любящее одиночество, он все же не прочь побыть в компании родственных ему душ; а в этом изолированном для людского мира месте гнездо канареек как ничто лучше может стать приятным подарком судьбы. Тем паче, что здесь нет какого-либо музыкального инструмента, наличие которого сослужило бы вечному жителю чердака или средством самовыражения (как то видел Шопенгаэур, определивший именно музыку наиболее чистым выражением мировой субстанции) или средством развлечения, когда его мало и не хватает, или, наконец, средством сопровождения, то есть, аккомпанементом (именно так, по воспоминаниям его приятелей, Лотреамон использовал дары муз – левой рукой он наигрывал нужный ритм на пианино, в то время как правой записывал на бумагу возникающие в сознании образы). Так что, поселившиеся под самой крышей (а потому их нельзя увидеть) канарейки служат спутниками нашему герою, сопровождая его в пути, который тот предпринял по листам бумаги в день, когда настал Конец Света.

Скорее всего, последняя строка пробудила в тебе, читатель, чувство любопытства, и тебе не терпеться узнать как можно больше деталей относительного того, что в тот день произошло. Но спешу тебя огорчить, если ты подумал, что, речь пойдет о глобальной катастрофе, в результате которой нарушился повседневный ход вещей, или о катаклизме, который унес жизни большого числа людей. Нет, мир по-прежнему жил своей жизнью: почтальоны разносили почту также, как и во все остальные дни недели, в конторах юристы в столь же автоматизированном темпе расставляли печати, коммивояжёры с присущими им открытостью и обаянием, пытались разрекламировать все те же товары, строители, врачи, учителя, госслужащие, – все продолжали жить и работать в обычном ритме. Никакого конца света в привычном понимании (несмотря на то, что сам апокалипсис имеет множество различных версий) не случилось. Не могу не принести свои извинения, если именно эти вещи интересовали твой блеклый ум в первую очередь, и потому, не оправдав твоих ожиданий, мне уже не удастся принести тебе своим повествованием чувство удовлетворения.

Теперь же, когда главная иллюзия были снята (хотя и не в гегелевском смысле) можно перейти к сути произошедшего. А то, что произошло носит сугубо психологический, внутренний характер, – это легко заключить именно по отсутствию каких-либо значимых изменений в жизни большинства людей, кроме тех, что относятся непосредственно к жизни нашего героя. Действительно, конец света настал только для него одного. В тот день он осознал, что он это не он, а другие они не другие они. Земля ушла из-под ног и на мгновенье показалось, что он потерял сознание (по крайней мере, именно так впоследствии он вспоминал события того дня). Недолго думая (и в то же время, продумав все от и до), он немедленно принялся за поиски укромного убежища. Самым отдаленном от источника опасности, а потому и самым безопасным стал для него чердак. И вот в этом угрюмом месте, способном ввергнуть любого в меланхолию (разумеется, кроме того, кто здесь лично проживает), в котором о существовании внешнего мира напоминает разве что тонкий лучик солнца, изредка показывающийся на полу в момент, когда кончик одной из газет, которыми облеплено маленькое оконце в центре стены, вновь оторвется и впустит без разрешения хозяина внутрь солнечного гостя, – вот здесь, в этом месте заточена его призракоподобная жизнь. Большим заблуждением было бы считать ее мучительной, ибо возможно внешний антураж интуитивно и заставляет отождествлять такое существование со страданием или личной трагедией, он необязательно отражает внутреннее духовное состояние. Напротив, мучительной была бы жизнь, если наш герой, руководствуясь не рассудком, а привычкой, продолжил пребывать в мире наличествующей опасности. Как волк в овечьей шкуре или как овца в волчьей шерсти – что здесь является более подходящим сказать трудно в силу аморфности человеческой натуры – пришлось бы ему слоняться по тоскливым улицам, сливаясь в едином такте с бездумною толпой, хлопающей каскадой зловонных ртов. Конечно, он мог бы пойти по сей дороге, но риски… риски слишком велики. История не знает ни одного случая, когда человеку, оказавшись в подобной ситуации, удалось бы выйти невредимым. Вот и наш герой решил не испытывать судьбу и скрылся от нее наверняка как можно дальше, в тени, где чужеродный свет не коснулся бы его знатного обличия и не раскрыл бы его местоположения. За это, надо сказать, он был щедро вознагражден – вознагражден бесконечностью открывшихся его сознанию миров, возможность существования которых он ранее даже не предполагал. Великое множество троп, свобода, не знающая никаких границ, – все это он нашел на том самом заброшенном чердаке, где обычно ожидаешь найти склад тривиальных и всеми забытых вещей, ну или дохлую крысу, при большой удаче.

Запасшись стопкой чистых листов бумаги (хотя о том, что это бумага, может говорить лишь признак белого цвета, а потому нельзя исключать вероятность того, что предмет, на котором пишут совершенно иной природы), а также коробками полные свечей, этот человек отправился в путешествие по дотоле неизвестным мирам. И хотя богатство неизведанного должно увлекать с головы до ног любого проходящего своим таинственным аллюром, что-то преследовало и постоянно толкало его то в бок, то в спину, и порой столь сильно, что и вовсе сбивало с ног. В эти моменты он возносил свою голову к небу и восклицал: «Если бы только мир из плоти и крови был менее жесток, он мог бы быть хорошим домом!». Но к кому он обращается? Кто услышит его несчастный лепет? Он призрак среди пустыни, мерцающая точка между бытием и небытием. Чьего ответа он ждет? Возможно, где-то в темных, тесных переулках, в которые нельзя забрести случайно, а только преднамеренно, или в недрах скалистых пещер, чьи входы закрыты валунами, таится такое существо, которое, несмотря на тысячи миль, ответило бы ему: «он мог бог быть хорошим домом…». Благодаря этой надежде до сих пор остается в живых обитатель чердака. Жаль, что из-за присущего ему нежелания общаться с посторонними, нам ничего не удастся узнать у него в подробностях. Известно, что, когда того обуревают эмоции от продолжительного и напряженного воображения своего возможного будущего, он хватается за перо и резкими штрихами принимается выводить на пустующих полях претящие логике, абстрактные фигуры…похожие на сон.

***

Сущность, системность, логичность, всеобщность. Четыре всадника Апокалипсиса… Нет. Ложь! Всадников больше! Рациональность, научность, формальность, критичность, ясность, определенность, объективность, структурность, непротиворечивость, целостность, проверяемость, производимость; их всех не перечесть. Но кого мы считаем? Кто эти всадники? Может быть это плод моего несчастного воображения? Но внутреннее чувство говорит иначе. Чувство же никогда не обманывает. Оно и не способно обмануть, так как всегда дает материал в его непосредственности. Обманывает всегда наш собственный рассудок – он придумывает химеры и заставляет верить в них.

Так, как же они могут быть вымышленными? Нет, их существование слишком реально. Оно, несомненно. Называть ту боль, что горит во мне, ненастоящей значит изменить своему внутреннему чувству. Но я не из тех, кто готов в момент несчастья повернуться спиной к себе и пасть в поджидающую меня ловушку. Ведь обман, который плетут эти умелые пауки, как сеть тонок и неотвязчив – на него так же легко попасться и из него также трудно выбраться. Не изменяй своему внутреннему чувству! Только оно твой верный спутник, твой единственный гарант безопасности в мире, где все и вся пытается друг друга поглотить.

На то они и хотят лишить нас его, пытаясь убедить в его негодности. Они всадники апокалипсиса, движимые потоками деструктивного начала. Они ученые, политики, миллиардеры, философы, толпы, несущие в себе погибель былому свету. Их цель – уничтожить мучения и боль, которые доставляет существование человеку. Каким путем они планируют ее устранить? Путем Апокалипсиса. Но в отличии от своей религиозной формы, в которой он является всеобщим божественным планом, этот Апокалипсис антропологичен. Его приход – дело рук человека, а исход – смерть самого человека. Что остается после него? Ничего, остается одна пустота… Человеческая душа не находит ни блаженства в рае, ни вечного мучения в аду. Именно этого и вожделеют воины разума. Душа – предмет традиционной веры, а в мире, в который уже вошли всадники Апокалипсиса, такая вера под запретом. В этом мире остается только две возможности: вера в Апокалипсис, и надежда, что смерть не заставит тебя долго ждать.

***

Антропологическая катастрофа, о которой вновь заговорили в последнее время, – событие, на самом деле, не новое. Мысль о том, что человек переживает время масштабного социального кризиса и духовного упадка, констатировалась задолго до того, как о нем заговорили различные философы, начиная от традиционалистов в 20 веке, заканчивая современными русскими философскими антропологами в настоящем. Так, согласно, Упанишадам – древне индийским священным текстам, мы живем в Кали-Юге – эпохе морального и духовного упадничества, уже несколько тысячелетий. Этому последнему циклу во всеобщем временном цикле отводится беспрецедентное количество мирового зла и разрушений, связанных с самим человеком. С одной стороны, антропологическая катастрофа здесь проявляется постольку, поскольку определяется человеческим поведением, с другой стороны только изменением человеческого поведения описание данной катастрофы ограничиваться не стоит. Следует расширить границы этико-религиозного дискурса до онтологии.

Главное замечание к настоящей форме антропологической катастрофы можно сделать относительно того, чем эта форма обусловлена. Разъяснению данного момента служит корневой вопрос антропологии – «что есть человек?». Религия на него ответила – но ее голос заглушила философия. Философия воздвигнула данный вопрос в качестве основного в 18 столетии, но веком позже кардинально пересмотрела свой подход, чтобы затем полностью отказаться от его дальнейшего рассмотрения. Наука же, отделившаяся от последней, вопрос «что такое человек?» изначально предпочла не ставить. Лишь искусство, наблюдавшее в стороне за тем, как, у престола сменялась одна система знаний за другой, знала где таится священный Грааль, ведь спрятан он был ею, он же был ею и выдуман.

***

В момент кризиса мы наблюдаем всеобщее забвение к центральному вопросу антропологии. Лишь в недавнее время о нем вспомнили, решили заглянуть в историю, и попытаться вновь на него ответить. Не ясно, чего надеются достичь сегодня те, кто возвращает человеческий дискурс в центр обсуждения и стремится своими действиями запустить процесс реантропологизации. Их намерения вызывают улыбку на моем лице, ведь участь этих бедных антропологов уже предрешена. Следует только пождать пока силы неподконтрольной для них инстанции в лице научного прогресса волной не накроют их и не унесут в далекие пучины технологического океана.

Не забудем упомянуть и про сторону наблюдателя. Ведь и он тоже принимает решение остаться созерцать. Что можно сказать про его судьбу? Она идентична как той, что имеет тот, кто ведет войну против превосходящей его в разы силы власти, так и той, которую имеет тот, кто этой властью обладает… Что ж, кажется, при таком исходе дел должны быть довольны все. Всем удастся отведать нанопирога!

***

Посмотрите на этого озорника! Он стоит на голове! И что-то хочет нам сказать. Ну, пожалуй, виртуоз, удиви нас ловкостью своего анализа, своей акробатикой мысли. И так он начал говорить: Искусство занимает первую ступень в процессе самопознания Духа. Используя критерий соответствия раскрытости содержания к форме, следует делить искусство на: символическое, существовавшее на Древнем Востоке, классическое, существовавшее в Античность, и романтическое, существовавшее в христианской Европе. Высшей стадией является классическая, где форма и содержание произведения существуют в гармоничном единстве. В остальных стадиях – символической и романтической – наблюдается нарушение этого принципа; в первой превалирует содержание над формой и потому предметы искусства абстрактны; во второй – форма над содержанием, потому предмет искусства слишком рефлексивен; вследствие этого, произведение искусства перестает быть таковым и переходит в область религии… Наверное, за то время, что он пытался удивить нас своим умопомрачительным перфомансом, его голова сильно опухла. Да что там! Она полностью оторвалась от тела! Лежит себе на полу и что-то говорит. Говорит, как слышится, уже про бытие-в-себе. А тело… куда-то ушло – видимо, по важным делам…Что ж, не будем его задерживать!

***

Идеализированное рассмотрение мировой истории и истории искусства, может и является высшей, совершенной мыслью, конечным продуктом логики, однако оно не опирается на реальные данные как на основу своих умозрительный построений, и прибегает к ним разве лишь тогда, когда чувствует необходимость в доказательстве ею утверждаемых идей. Следовательно, подход такой совершенен лишь условно и применим только к определенной группе объектов, к одной только идеальной стороне онтологии. Неудовлетворённость исследовательского интереса ученого заставляет его тут же требовать эмпирической базы и искать поэтому альтернативы.

Я поддержу такой подход и соглашусь с вошью, что завет себя ученым. По крайней мере, она так мило перебирает лапками, так сильно пытается вырваться из моих крепко сдавливающих ее ногтей, что я не могу не сжалиться и не отпустить этого милого создания на волю. Однако, с целью удовлетворить свой исследовательский интерес и только для того, чтобы раздавить ее ногой!

***

Анализ эмпирических данных палеоантропологии проливает свет на некоторые аспекты касательно вопроса о происхождении человека. И хотя в научном сообществе нет единого мнения на счет того, каковы его объективные причины, многие убеждены, что именно от искусства берет начало история человеческой культуры. Не древние орудия труда, которые были продолжением природного инстинкта человека, не примордиальный язык, а палеолитическое искусство, впервые свидетельствует о следе небиологического присутствия на планете. До конца не ясно, какой вид искусственной деятельности был исторически первым – наскальная ли живопись, скульптура или музыка. Но это и не важно. Главным и однозначным фактом остается то, что эксплицитное отделение человека от природы происходит в момент его самообозначения, в момент первого объективирования им внутреннего чувства.

С появлением общественных взаимодействий и структур их упорядочивающих: табу, игры, ритуала – искусство перестает быть единственным человеческим отношением. Будучи частью социума, индивидуально направленное искусство сменяется коллективно направленной деятельностью, закономерно оказываясь в подчинении у религии. Искусство начинает выполнять роль предписываемую ему мифом племени, затем полиса, а после появления института Церкви – церковным словом. В таком положении, лишенного свободы самовыражения, искусство (если мы говорим о Европе) пребывает с начала первых мистико-религиозных практик до самого конца средневековья.

В эпоху Ренессанса, с постепенной оттепелью от векового религиозного догматизма, человек, теперь более ясновидящий свой онтологический горизонт, открывает некогда запертые им же самим двери творческой потенции. Начинается бурное эстетическое возрождение. Однако дионисийский порыв изобретательного ума длится не долго. Еще не заживают следы от прежних оков, как тут же на руки гуманиста надеваются другие.

История вступает в «Новое Время». На смену закостеневшим догматам религии приходит аполонический дух рациональной философии с ее неповторимыми амбициями критически познать все истины бытия и грандиозным проектом «человека Просвещения», стремящегося к утопическому социальному будущему, где несчастья и конфликты преодолены и оставлены в прошлом как пережитки. С этого момента искусство вновь обращается в траурную форму существования, и становится по сути немыслимым в условиях той будущей реальности, которую мечтают воплотить в жизнь авторы Просвещения.

«Коронация» науки положение искусства не улучшает. Рассматривая через линзу научных знаний и методологии, ученый снимает с произведения искусства художественный покров и находит за ним неприглядную естественную реальность бессознательных структур. Как выясняется в творческом акте творец выражает не внутреннее, присущее только ему чувство и личную раздвоенность мира, а закономерную работу психики. Все сводится к причинно-следственной цепи, в которой акт самовыражения – ничто иное как акт выражения внешних обстоятельств. Но если это так, то непонятно почему человеческая психика вообще развилась в такую сложную, совершенно неоправданную с точки зрения эволюции структуру. Что заставило первобытного человека начать рисовать линии и фигуры, а затем и сюжетные изображения на стенах пещер вместо того, чтобы использовать эту энергию на более биологически полезное поведение?

***

Научное сознание забило последний гвоздь в гроб человеческой особенности. Антропологические константы: душа, интуиция, эмоция, вера и пр. превратились в константы природы. Человек как выяснилось, на самом деле, мало чем отличается от птицы или гриба. И правда, утверждение о том, что Ленин был грибом, и попытка это «научно» доказать, в современном мире звучит уже не так безумно, как раньше. Человек «is nothing but a pond scum» говорят ученые. Он лишь высокоразвитая форма примордиальной водоросли, по-своему уникальная, но в основе своей существующая в такой же неразрывной связи с природой, как и его предок с океанским дном. Аура, которую возводила вокруг него тысячелетиями Традиция, была развенчана и объявлена предрассудком, продуктом недоразвитости и нецивилизованности.

Легко заметить, что существование антропологических констант, в сегодняшнем мире, все менее оправданно. Зато, оправданным считаются их высмеивание, уничижение, а в конечном счете и уничтожение. Ранее это было помешательством, признаком больной души. Сейчас же без этого в обществе превалирующей науки не обойтись. Здесь ты либо играешь по местным правилам, либо отказываясь, становишься изгоем.

Человеческие константы отправляются на склад ненужных атавизмов, в самые далекие его углы, туда, где никто не будет их искать. Блеск этих побрякушек утратился, красочный цвет помутнел, рельефные узоры стерлись, и было решено от них избавиться. К тому же, сейчас они выглядят неважно. Что некогда приковывало внимание, будоражило и влекло энтузиазм – сейчас вызывает отвращение. Кто любит человеческую душу? Несовершенную человеческую плоть? Кто остается в наше время искреннем гуманистом, не ищущим средств его преодоления? Кто воздает хвалу аффектам, страданиям и переживаниям?

Было бы приятно услышать, что все перечисленное не становится под давлением общественного сознания «пережитком прошлого», а те, кто разделяют подобные ценности, остаются в большинстве. Даже если это в действительности и так, то ненадолго, ведь тоталитарный режим науки уже трудится над тем, чтобы это изменить.

***

Бесконечно голубое небо раскинулось над мирно цветущем полем человечества. Тысячи мелодичных голосов в порыве неутомленной страсти поют блаженную рапсодию природе. Тысячи счастливых душ танцуют совместный хоровод любви. Колотятся сердца в едином ритме. Резвятся витальные стихии в потоке жизни. Прохладный бриз, гонимый океаном, вселяет живость в грудь и содвигает праздный дух на новый танец. О, внимите же этому прекрасному пейзажу, этой инфантильной непосредственности, еще не знающей оплошности художника! Изящность здешних красок, словно фантасмагория, помрачает ум… Но подождите, что я вижу!? На всех парах и клубах дыма приближается… комбайн! Машина с бычьим ревем пробивается вперед все ближе, ближе. Косит все, что может зацепить своим массивным лезвием. Сильнее давит на педаль газа машинист. Все дальше продвигается комбайн, оставляя за собой дорожку из отрубленных голов. От увиденного не трудно потерять сознание! Но не переживайте – сейчас их подберут, отчистят от плевел прежних мыслей, старательно перемелют, смешают полученные комочки в тесто, и затем через систему печей они уже отправятся свежими и душистыми на стол к заждавшемуся заказчику.

***

Правила пишут те, у кого есть на то власть. В современном обществе правила пишет наука. При помощи своей силы убеждения ей удалось завладеть властью сравнимой разве лишь с властью когда-то обладаемой религией. Сегодня ей прямо или косвенно подчинена преобладающая часть жизнедеятельности общества. Принято считать, что больше всех благ производится именно ею.

За свои производительные мощности, не имеющие в истории подобия, наука приобрела огромный успех и репутацию. Сегодня, она неотрывна от успеха, так как является основной движущей силой современной экономики. Экономический успех значительно детерминирован интегрированностью научных достижений в область практики и товаропроизводства.

При таких условиях, у человека мало остается действительной свободы. Единственное пространство, где она возможна – пространство грез и мыслей. В общественно-физическом мире господствует наука. Наличие у нас в нем выбора – иллюзия и, что самое страшное, зачастую она не осознается. Чтобы свободно выбирать нужно понимать, как соотносится то или иное решение с этическими принципами, а о них мало кто задумывается. В действительности большинство решений делается нами автоматически, без осмысления и соотнесения с тем, что мы считаем для себя благом. Те, кто этого не понимают, не способны делать свободный выбор.

***

Наука антигуманна. Несмотря на то, что многие воспетые ученые пытаются заявить об обратном, говоря о том, что они истинные защитники человеческих ценностей, сама же научная картина мира, которую они представляют, в основе своей имеет античеловеческую целеустремленность. Это становится ясным из рассмотрения тех идеалов, к которым стремятся на протяжении многих поколений ученые. Изначальным научным идеалом был человек Просвещения, полноценно подчинённый ratio. Как тогда предполагалось, все беды жизни: болезни, войны, нищета и прочие социальные проблемы – происходят от человеческого невежества, незнания блага. Задача, следовательно, заключалось в том, чтобы разработать научную теорию познания и универсальный метод, который бы открыли большинству путь истины. В достижении этой цели сплотились вместе философы и ученые. В следствии совместных усилий был достигнут большой успех. Первые научные методологии, разработанные Бэконом, Декартом, Галилеем привели к появлению мануфактур. Производство упростилось, сделав блага более доступными. По мере того, как теории усложнялись, научный прогресс развивался, материальное производство росло, военные конфликты не переставили уменьшаться. Тем не менее убежденность в достижимость поставленной просветителями цели сохранялась долгое время, пока не наступил двадцатый век с его двумя разрушительными мировыми войнами. Опыт показал, что на практике реализация проекта «человека Просвещения» невозможна. Сегодня мы лично наблюдаем за очередным подтверждением этого тезиса. Видимо человеческая природа в корне своей остается иррациональной. Как бы мы не пытались скрыть наше варварство за слоями цивилизованности и образованности, все же окончательно устранить ее нельзя. Даже если бы это было возможно, новая реальность вряд ли бы пришлась по нраву большинству из нас.