Незабудки для Нелли

Эпилог

Узел развязался. Давящая на грудь боль ослабла. Лёгкие словно впервые смогли насладиться чистым воздухом. Так долго дышащий трубками человек снова делает самостоятельный вдох, не веря, что его тело ему принадлежит. Она стояла посреди поля, усеянного льном, и дышала, запрокинув голову к небу. Больше не было ни боли, ни той бессмысленной битвы, которую она выигрывала каждый день, хоть и понимала, что однажды всё равно проиграет.

Смерть стояла рядом. Она ощущала её каждой клеточкой своего тела, но не чувствовала пресловутого холода, что тонким шлейфом везде ползёт за старухой с косой. Она столько раз в своей жизни ловила этот призрачный шлейф своими пальцами. Столько раз отгоняла руками, пытаясь обогреть теплом своего сердца умирающих людей, что просто не могла не узнать старую соперницу. Сварливую, коварную, жестокую, но не теряющую своего благородства и власти блюстительницу времени.

Только здесь время, казалось, вдруг наконец-то замерло, подарив последнее утешение умирающей душе. Свежий ветерок, словно пробравшийся из-за открытого окна, прямо из детства, коснулся её седых, закреплённых старой заколкой волос. Насладившись девственной голубизной неба, она вдруг с благородным достоинством взглянула в лицо своего врага. Её глаза, два проросших василька, намокли. Крупная слеза скатилась вниз, замочив нижние ресницы. Это были глаза девочки, что когда-то потеряла мать. Глаза ребёнка, что, запомнив белую, пустую маску лишённого души тела, принялись вести счёт, запоминая каждого мёртвого и живого.

- Почему у тебя глаза как у моей мамы?

Вопрос слетел с губ невидимой дымкой. Даже если бы кто-то стоял рядом вплотную, то всё равно смог прочитать его лишь по губам. Так призрачен был её голос. Но она была уверена, что смерть поймёт её. Смерть, что стояла рядом и смотрела на неё глазами её покойной матери, чей образ за столько лет жизни уже давно поблек, прикрывшись временной кисеёй, всегда понимала её без слов.

Худая женщина с длинными волосами, что падали на цветущий лён блеклыми седыми прядями, ожидая чего-то, смотрела на неё. Изъеденное морщинами знакомое лицо, чья нежность была столь поразительна, что даже сама старость не могла очернить её вызывало щемящее чувство ностальгии в груди. Закрыть глаза, глубоко вдохнуть и побежать к матери навстречу, как когда-то в детстве, будучи слабым ребёнком, нуждающимся в материнском тепле. Но как бы ни был похож фантом, Неля прекрасно понимала, что это не она. Это лишь плод воображения умирающего мозга. Не более.

- Пойдём, моя маленькая, храбрая девочка. Ты так устала. - призрак протянул костлявую руку. - Он уже заждался.

Неля сглотнула, делая один, а затем и ещё один шаг вперёд. Цветки льна касались её голых ног. Ветер трепал седые пряди. Пробежавшая мимо секунда - и вот уже детская, затёртая от постоянной работы в колхозе рука хватается за смерть, как за последнего друга. Она больше не умудрённый опытом врач в белом халате, к которой с замирающей в груди благодарностью обращаются; "Нелли Васильевна! " а маленькая девочка Неля с убранными в тугие косы волосами и поношенными лаптями на худеньких ногах.

Перед смертью мы все дети. Слабые, запуганные, сломленные. Ищущие безопасного тепла и сытного молока младенцы, кричащие от собственного бессилия. Как бы время ни пыталось обмануть нас взрослением, предъявляя человеку счет за прожитые года, душа всё равно будет желать тепла и защиты, даже если никогда толком этого и не знала. Ибо есть то, что уже было вложено в наши души ещё задолго до самого рождения.

Глава 1

Ему нравилась тишина, стоящая в кабинете. То самое бесценное умиротворение, наступающее с приближением заката. Майское солнце проникает через открытое окно в небольшой фельдшерский кабинет, накладывая поверх голубых стен жёлтые мазки. Воздух чист и свеж. Легонько, как мать, осторожно проверяющая у младенца температуру, касается прохладный ветерок оставленных на балконе документов, прижатых сверху пузатой банкой.

В школьных коридорах тихо. Не слышен озорной смех и поучительное учительское воспитание. Мир вокруг, казалось, погрузился в предзакатную дрёму, разомлев от бежево - розовой припудренной нежности цвета, мягкости весеннего ветерка, едва касающегося верхушек деревьев и сладкого аромата цветов.

Школьный фельдшер, заполнив очередную колонку в журнале, поднял голову, взглянув на шумевшую под окном берёзу. Яркая, до сладости на языке зелёная листва играла с ветром, поблескивая в лучах закатного солнца. Мир на удивление жил дальше, будто весь прошедший кошмар - не что иное, как дурной сон, который не повторится, если выпить на ночь горячий чай с мёдом. Дурные мысли, ощущение собственной беспомощности в те роковые годы, казалось, впервые отошли на задний план, скрывшись в закатном золотом свечении, уступив место приятной освежающей майской прохладе.

- Филипп Макарович?

Школьный фельдшер положил на стол ручку. Обернулся. Так задумался, что и не заметил, как в дверь постучали. На пороге стояла Валентина Никифоровна. Учительница русского языка и литературы, вечно ходившая в строгом закрытом костюме, с лицом похожим на восковую маску.

- Слушаю Вас, Валентина Никифоровна, случилось что? - он устало улыбнулся.

Учительница покачала головой.

- Что вы, сплюньте, Филипп Макарович, - вздохнула она. - Вам директор передать просил. Практикантка завтра прибудет из Уржума. Нужно будет утром встретить. - учительница подошла к рабочему столу, стуча небольшими каблучками по оранжевому полу. Тяжело опустилась на стоящий рядом скрипучий стул, обмахиваясь скреплённой нитками папкой. - План практики вам велено назначить как руководителю. Это личное дело Вали Кузнецовой. Есть у вас что от головы? Болит страшно.

Смерив давление и только после этого выдав Валентине таблетку парацетамола из личных запасов, фельдшер сел за принесённые бумаги. Учительница, посидев ещё минут десять, девять из которых жаловалась на нерадивого ученика из пятого класса, а оставшуюся минуту просто молчала, глядя в окно, ушла, сославшись на очень важные дела. Филипп только вздохнул. Сначала наработаются, а потом удивляются, почему здоровье такое худое. Работа же, колхоз, планы, дом, в конце концов. Не до больных коленок, как говорится.

"Валентина Владимировна Кузнецова. Группа 3 "А". Производственная практика." ̶ было напечатано большими чёрными буквами на обложке папки. Мосунов уже как-то общался с этой девушкой. Она была его соседкой. В селе каждый друг друга знал: если не по имени, то по лицу точно. Отец Вали, Владимир, так и не вернулся с фронта. Хороший был человек и детей своих любил безмерно. Говорил, что они, как любое дерево в саду, заботы требуют, полива, и вовремя подаренного спокойствия от родительской нотации. Жаль, что только война жизни ему не оставила. Погиб, как хотел, с честью, грудью прикрыв попавшего под огонь маленького партизана. Люди же друг другу все родня. Уж больно мальчик был на собственного сына похож.

«И что мне ей показать?» - задумался снова, любуясь растущей у окна берёзой, что кокетливо шелестела густой кроной. - «Профилактику провести? На спортивные школьные игры взять с собой можно. Не лишним будет.»

Пока думал, незаметно для себя вернулся к прошлому. Будучи ещё пятнадцатилетним юнцом, Филиппу посчастливилось попасть в военный госпиталь. Во время войны никто не спрашивает, готов ты или нет. Жизнь в целом никогда не интересуется мнением людей. Судьба, дав быстрые наставления, ибо кто успел, тот и взял, вышвыривает едва окрепшего парнишку в гущу событий, лишь иногда кидая, как прохожий бездомному, жалкие корки хлеба в виде подсказок. Как в огне закаляется меч, как солдатом становится человек в бою, а не в учении, так и Филипп выбрал свой путь только после того, как сам окунулся с головою в чужую кровь и страдания.

Мосунов, измазав рубашку в крови, бегал от одной койки к другой, накладывая бинты, проверяя дрожащими руками пульс и закрывая то и дело глаза лежавшим в коридоре солдатам. Он был робким школьником, которого привели на помощь врачам и фельдшерам городского военного госпиталя. Рук не хватало. Его, как и многих детей военного времени, считали взрослой трудовой единицей. Обучили базовой помощи и выпустили в самое жерло. А он в этом аду, среди кричащих и плачущих нашёл свой будущий профессиональный путь. И хоть сомнения были велики, после школы поступил на фельдшера.

Раненых в тот год было много. Кто-то умирал, тихо сжимая простыни и молча перенося последние муки кто-то кричал от боли, пока ему не вкалывали наркотическую дозу. Врачи в поту оперировали одного за другим и уже не вели счёт. Выжившие переводились выше по этажу. Умерших записывали в тетради быстро и коряво, не осмысляя очередную смерть должным образом. Библиотекарь с большим вниманием ведёт учёт должников.

Время убегало сквозь пальцы серым прахом. Горевать и сострадать не было уже душевных сил. Пока плачешь над одним телом, в очередь становятся ещё три. Врачу в целом свойственно закрывать душу в броне, а когда люди мрут и тают, как снежинки, упавшие на жаркую ладонь, психика и вовсе замолкает, предпочитая не замечать, не видеть, не сочувствовать.

Ещё будучи школьником, Филипп был одержим мыслью о том, что, став настоящим врачом, сможет повлиять на этот бесконечный круг земного ада. Это была его надежда, за которую он держался, чтобы не сойти с ума. Реальность обрушалась лавиной неожиданно, без предупреждения, накрывая полностью, лишая кислорода и застилая взор густой белой стеной. Филипп не верил во всемогущее спасение. Но даже так, когда он сам надел белый халат и вышел на свою первую практику, его поразило такое разочарование, что боль эта все ещё теплилась в его сердце и напоминала о себе при любом удобном случае. Поэтому свою первую практику Филипп Макарович чертовски не любил вспоминать.

«Что же для тебя придумать?» ̶̶ Филипп почесал тыльной стороной пальца крылья носа.

Война закончилась, но смерть осталась. Люди продолжали умирать, а болезни все так же свирепствовали, как дикие звери. Студентов бы в больницы, госпитали, тем более отличницу. Всё информативнее, чем в деревне раны обрабатывать да профилактику смотреть. Но, с другой стороны, как говорил старый наставник Филиппа, научиться можно всему и в любом месте, было бы желание. А он, как руководитель должен это обучение спланировать, да под образовательные рамки подвести. Сказали: организуй практику, значит организовывай, а не уплывай в философские размышления.

Тем не менее, Филипп чувствовал страшную ответственность, ибо сам понимал, что практика для студента, что первый заплыв для профессионального спортсмена. Возможность окунуться в среду будущего обитания должна была быть если не особо познавательной, то максимально приближённой к реальности, ибо только так студент мог понять, где он оказался.

Солнце баюкало землю, ласково гладя своими лучами молодую, сладко-зелёную листву. Небо с каждой минутой темнело, и вот уже на Шурму упали первые синеватые тени. Мосунов, закрыв кабинет, вышел из школы, взяв с собой только наброски намечающегося плана. Нужно было успеть домой. Помочь матери с приготовлением обеда, не забыть зайти утром к тёте Наде с её простудой. Мимо пробегали сельские мальчишки, суетливо здороваясь и продолжая свой путь. Село постепенно готовилось к ночи.

***

От тонких листов пахло свежей печатной краской. Нелли с наслаждением коснулась носом новой бумаги и вдохнула этот аромат, будто в её руках был букет полевых цветов, а не свежий выпуск "Роман газета". Валя, завидя это, лишь улыбнулась, краешком губ, продолжая разглядывать мелькающие мимо берёзы. Дорога ухабистая. Практиканток всё время качало, из-за чего приходилось крепко держаться, дабы не вылететь на дорогу. Раньше на этой машине перевозили солдат, а после стали использовать и для более мирных задач, как, например, перевозка сена или мешков с провизией из колхоза. Удобств в виде мягких кресел, конечно, не прилагалось, но, несмотря на это, девушки были весьма довольны поездкой.

В Шурму Мельчакова Нелли ехала в первый раз. Если для её однокурсницы и хорошей подруги Вали село являлось родным домом, в который благодаря распределению ей посчастливилось вернуться, то для неё, приехавшей в Уржум из Нолинска, бедной студентки, это был шанс пережить небольшое путешествие. Во время учебы особо не наездишься. Да и стипендии не хватит, хоть и сорок рублей. Валя же трепетала от одной мысли о том, что снова зайдёт в родной дом и прижмёт к груди мать. Дорога до села была ей знакома, и оттого было так приятно разглядывать мелькавшие акварельные натюрморты родных просторов.

̶ Спасибо тебе, Валь. ̶ Нелли любовно погладила обложку свежего издания. ̶ Я точно не буду мешать твоей семье?

Мельчакова привыкла жить в чужих домах. После того как из Нолинска в Уржум учиться приехала, всё жила у своей подруги Риты. Не за бесплатно, конечно.

Рита Редькина была очень красивой девушкой. Большие серые глаза, прямой статный нос и длинные, напоминающие дорогой шёлк, волосы. Каждый молодой человек в Уржуме на неё заглядывался, когда они проходили мимо, держа путь в фельдшерско - акушерскую школу. Только учёба Редькиной плохо давалась, хоть та и старательно занималась. Вот Нелли, будучи отличницей с повышенной стипендией, ей и помогала. Почти каждый вечер Рита слушала монотонные объяснения Нелли. Слушала и, как подобает старательному студенту, внимала. Мать Редькиной за эти занятия Нелли очень любила и с удовольствием предоставляла кров и собственноручно приготовленный завтрак в виде полной тарелки каши с куском тающего, словно лёд под солнцем, масла и кусочка хлеба с тонким ломтиком сыра.

̶ Ну что ты, Нелли! ̶ Валя потянулась к ней. Положила свою руку ей на колено. ̶ Ты же моя подруга! К тому же, нам будет вместе жить весело.

̶ Я все ещё очень благодарна тебе, ты же знаешь?

̶ Как и я благодарна тебе за твою заботу обо мне и о Рите. Жаль только, что учёба подходит к концу. Последний год остался. Получается, этим летом у нас будут последние каникулы вместе. Следующим летом уже о поступлении надо будет думать или о работе. ̶ Валя печально вздохнула, наматывая на палец чёрную, выбившуюся из косички прядь волос. ̶ Вроде и радоваться надо, что профессию получим, а чего ̶ то не получается.

Это было действительно печально. Когда-то Нелли грезила о своей будущей работе, как ребёнок, закрывала глаза и в мечтах представляла себя в белом халате с повисшим на груди стетоскопом. Это была заветная мечта, представлявшаяся ей в розовых и самых из всех возможных сладких красках. Что-то, до чего не дотянуться руками, но к чему вполне можно добраться, взобравшись на гору или высокий холм.

Но годы ученичества оказались куда мягче и теплее, чем она ожидала. Однокурсники оказались доброжелательными и светлыми людьми, и почти у каждого из них была своя история, которую они с удовольствием рассказывали. Ребята рука об руку столько лет шли вместе, пробираясь через болото знаний, которое было столь густым и опасно захватывающим, что любой неверный шаг мог оказаться последним. И всё это время студенты, окрылённые, а может даже и слепые, шли через все трудности вместе, смеясь и шутя, ибо только через смех можно было сохранить уверенность в завтрашнем дне. Вот только когда конец пути становится всё ближе, а желанное уже маячит на горизонте, приходит запоздалое понимание того, что после финиша их дороги разойдутся. Они уже не будут связаны одной дорогой и из-за этого Нелли ощущала ничем не заглушаемую горечь.

̶ Ты будешь хорошим фельдшером. ̶ заверила её Нелли. ̶ Я верю, что мы все ещё встретимся. ̶ Валя кивнула поддерживая. ̶ Ты практику у школьного фельдшера проходишь? Рита с утра все уши мне прожужжала!

Это утро и правда началось с восторженного Ритиного: «А ты знаешь, у кого Валя будет практику проходить?»

Дело было так. Стоило Нелли только открыть глаза и вслушаться в бытовые звуки просыпающейся семьи, как в эту же минуту к ней подбежала Рита и, тормоша за плечо, затараторила: "Валька у молодого фельдшера проходить практику будет! " Рита сама мечтала о том, чтобы найти любовь всей жизни и для чего-то, как подобает в любовных романах, с этой любовью разлучиться. Она об этом всегда говорила прямо, несмотря на вечное ворчание матери о том, что несчастная любовь - удел страдальцев, а ей пора бы подумать о работе. И вот перед самым отъездом на практику до неё долетает новость о молодом Филиппе Макаровиче.

Нелли ещё даже не успела слезть со своего сундука, на котором спала в доме Редькиных, как уже возбуждённая Рита представила, какой молодой специалист красивый и как Вале повезло, ибо будь на её месте сама Рита, она бы наверняка постреляла глазками в его сторону в надежде на внимание. Новость ей эту, конечно, разболтал влюблённый в Редькину ещё со школьной скамьи Ванька из соседнего дома. Утром ранним через забор перемахнул и в окно Ритиной комнаты постучался. Конечно, его целью было, прежде всего, увидеть любимую до того, как её на три недели отправят в другой город. Новость о Вале вылезала сама собой, ибо так обычно и бывает, когда общаешься с Ритой и пытаешься избежать по настоящему интересующей её темы.

̶ Она обиделась на то, что я не рассказала ей сама. ̶ покачала головой Валя. ̶ Ну правда, мы на практику едем, а у неё в голове бабочки. Я Филиппа Мосунова с детства знаю. У него семья строгая, многодетная. Сам он очень добрый человек и всегда всем помогает. Место школьного фельдшера он недавно занял. Я когда приезжала на каникулах он уже был.

̶ А больница у вас какая? ̶ с интересом спросила Неля. ̶ Мне только имя руководительницы назвали. Лариса Геннадьевна. Про неё что-то знаешь?

Валя кивнула, расправляя потёртое платье.

̶ Знаю. Она давно уже у нас. В военные годы в госпитале работала, а потом вернулась обратно. Ей уже лет так пятьдесят. Она строгая, но справедливая и очень при этом умная. Больница у нас небольшая, Нель. Хоть и имеет амбулаторию, но полноценно оставлять в стационаре людей не всегда может. В Уржум отправляет если что. Но Лариса Геннадьевна всей душой за свою больницу и в целом человек душевный, так что уж научить точно сможет чему.

Нелли чуть легче на душе стало. Не то, чтобы у неё были сложности с построением диалога, но знать, что твоя наставница - женщина опытная и добрая, всегда приятно. Конечно, если бы её мнение спросили, она бы с удовольствием ответила, что хотела бы поработать в госпитале, но не потому, что сельская больница не такая востребованная, а потому, что ей больно сильно хотелось со сложными случаями столкнуться. Проверить, так сказать, себя на прочность в бою, а не на словах, которые, как уже успела познать в свои семнадцать, ничего толком не значат без подкрепления.

Глава 2

Шурма встретила их ещё на подходе. Встретила бурно, со всей своей дружелюбностью и большой душой сельского человека. Дети, идущие по обочине дороги в одних лаптях, завидя машину издали, принялись махать руками, приветствуя. За спинами у ребят подпрыгивали обвязанные верёвками лукошки, наполненные крапивой и снытью. Девушки одарили их улыбками, махая в ответ руками. Валя вытащила из сумки привезённые с собой для матери конфеты из Уржума.

̶ Ловите! ̶ звонко крикнула, демонстрируя кулёк.

Те, что были помладше, оживились, словно стая голубей, увидевших в руках гуляющего по скверу хлеб. Побросав лукошки старшему под ноги, побежали за машиной, игнорируя сердитые оклики им вслед. Валя осторожно кидала по одной конфете каждому мальчику, и те с удовольствием и полными восхищения глазами принялись ловить их, словно это не конфеты, а падающие с неба звёзды. Тут тебе не просто редкая сладость, а ещё козырная упаковка, которую в селе можно было выменять на весьма полезные для хозяйства вещи. Старший брат Вали, Александр, в своё время место в Москве получил и регулярно что-то интересное семье отправлял. До Уржума посылку отправить проще было. Вот Валя все от него гостинцы матери и среднему брату Жене передавала.

Несмотря на родственника в Москве, Кузнецова не была высокомерной. В фельдшерской школе на их курсе учились дети разного финансового положения. Кто-то, как и Нелли, жил на одну только стипендию в сорок рублей, иногда подрабатывая в свободное время, а кто-то мог позволить себе жить на родительские деньги, спокойно реализуя мечты о красивой кофточке или туфельках. Только каждый друг к другу относился с уважением, да и любое неравенство стиралось, когда студенты садились за общий стол. Когда на тебе белый халат, ты становишься тружеником общего дела. А в общем деле без помощи никуда.

Мальчишки отстали, остановившись, чтобы рассмотреть своё внезапно появившееся богатство. А тем временем уже мелькала вдали речка Шурмянка. Когда машина подъехала ближе, Нелли, отложив свой роман с интересом взглянула на спокойную переливающуюся гладь, в которой со стороны берега отражались деревья. Деревянный мост уходил в воду по самые опоры. С него летом наверняка было весело прыгать в воду, сильно зажмурив глаза и набрав в лёгкие воздуха. Мельчакова сразу вспомнила, как летними вечерами она со своими ещё сельскими друзьями из Лудяны бегала купаться в речке. Как, вдоволь охладившись, они ложились на стёртые полотенца и по очереди зачитывали прилетевшие голубями с кровавого фронта письма.

Нелли, закрывая глаза, слушала их, представляя себе долгую дорогу, солдат, сделавших в лесу привал, горящий небольшой костерок и осторожные перешёптывания, растворяющиеся в тревожной тишине. Ей казалось, что она сама, благодаря этим историям, полностью погружается в ту напряжённую атмосферу борьбы, чувствуя отчаяние, радость и дрожащую в сердце каждого солдата надежду. Она могла прочувствовать тяжесть раннего утра, когда солнце ещё не встало, а уже необходимо идти вперёд, пока враг дремлет, затаившись во тьме. Как режет сердце кровавый рассвет и как быстро вытекает с реками крови из раненого солдата жизнь. Как велика безнадёжность перед телом умершего друга и как эта тоска перевоплощается в топливо для яркого огня мщения. Как раз за разом сломанный солдат поднимается, подобно мёртвому, из могилы и берёт в руки ружьё. Ибо назад нельзя. Там дом, там мама, там семья.

Шла эта сила не от выносливости души, а от отсутствия пути назад. У человека не было выбора, ибо смерть родного страшнее и мучительнее, чем своя собственная. И поэтому солдаты продолжали умирать и воскресать, живя на пределе своих возможностей, перешагивая через усталость, голод и боль. А схваченные пленники, сжимая зубы от мучений, молили о смерти, так и не выдав своей тайны врагу.

̶ Это наша речка Шурмянка. ̶ пояснила Валя, смотря на прозрачную воду с любовью и нежностью. Так смотрят дети на свои старые игрушки, которые родители решили передать другому. ̶ Может, и успеем искупаться.

Нелли согласно кивнула. Май нынче хоть и не был сильно жарким, но надежда на то, что погода расщедрится и подогреет для купания воду, была.

̶ А там бывшая церковь Рождества Христова. ̶ продолжала рассказывать счастливая Валя. ̶ Сейчас там, правда, маслосырозавод, но церковь всё равно красивая.

Каменная церковь высилась над деревьями одиноким призраком. Брошенный своим хозяином дворец, что вынужден века стоять и медленно блекнуть под лучами солнца. В центре - наполненный важностью своей старой мудрости полноватый храм из красного кирпича, покрытый царской шапкой с крестом. Рядом - верные подданные: пятигранная зауженная апсида и расширенная просторная четырёхстолпная трапезная. Уазик прямо перед нею проехал. Даже скорость сбавил, словно угадывая интерес девушек к этой достопримечательности.

̶ А вы слышали про нашу Сашеньку Прозорливую? ̶ крикнул водитель, опуская стекло. ̶ Валя, расскажи девоньке!

̶ Расскажу, дядя, расскажу!

Машину снова встряхнуло. Валя на Нелю повалилась, смеясь та её от себя шутливо отпихнула.

̶ Валь, а кто такая эта Сашенька? ̶ поинтересовалась Неля, убирая «Роман ̶ газету» в сумку. ̶ И почему Прозорливая?

̶ А это наша местная прозорливица. ̶ пояснила Валя. ̶ Она талантом предвиденья обладала. Люди к ней со своими проблемами приезжали. Подходили к её кровати, умоляли, а она спокойно так руки на голову клала и говорила: «Иди домой. Всё волей Бога будет.» А как люди возвращались обратно в свои сёла, города или деревни, так и правда все молитвы сбывались. Только умерла Сашенька. Её тут и похоронили. К сожалению, люди сейчас только к могиле её и могут подойти.