Два лица Венеры

– Ну что, довольна? Это все ты! Он хочет со мной развестись.

С тех самых пор Стелла никогда больше не заговорила с Идой. Они жили в одной квартире, приняв обет молчания, а их редкие сообщения друг другу передавали мы с мамой. Через год Стелла перешла в стан разведенных – Дом скорби и печали об ушедшем, где ее встретила мать. За ними стояли женщины нашего клана, одинокие, разочарованные, брошенные и преданные – те, кто больше не верил в мужчин.

Ида в неполные семнадцать уехала учиться в Питер и отделилась от нашей семьи.

3

Одуванчик

Всю неделю я была занята и не вспоминала про письмо.

Мне удалось заключить большой контракт на серию рекламных роликов для косметической фирмы. Организацию съемок и продакшн закрепили за мной, и я не рискнула бы переложить нового важного клиента на подчиненных. Когда на кону десятки миллионов чистой прибыли, нельзя облажаться. Съемки должны были пройти идеально, затем пара недель на монтаж, и ролики полетят на платформы.

Объявили кастинг моделей, и каждый день в студию приходили пробоваться тридцать-сорок девушек, победительницу ждал скромный гонорар и внушительная строка в резюме. Привлекательное предложение для новичков в этом деле, и от желающих не было отбоя. В основном, приходили приезжие: провинциалки, недавние москвички, мечтающие прорваться в столице. Одни – плоскодонки, болезненно худые со всех сторон, другие – с формами и упругостью культуристок. Мода на худых отходила, сейчас все больше женщин отказывались от идеи сидеть на диетах и истязать себя подсчетом калорий, дробным питанием, кето и прочим. Но камера, как известно, невольно прибавляет вес. Что скрывать: худышку по-прежнему можно одеть как угодно, и любая одежда ей к лицу. А девушке с формами приходится тщательнее подбирать наряд, да и некоторые ракурсы с округлым лицом запрещены.

Мы, конечно, пробовали тех и других. Несколько полных моделей прошли во второй тур кастинга. Но я заранее знала, что заказчик их забракует. Выберут, как обычно, недокормленных тощих нимфеток, и не старше двадцати пяти. Увы, но люксовую косметику и одежду рекламируют только такие. Девушкам старше светил разве что магазин на диване с рекламой чудо-швабр для домохозяек или семейные ужины на камеру с приторными улыбками на фоне рекламы котлет и сосисок. Да еще маркетплейсы для представления размерной сетки каких-нибудь дешевых халатов, белья для полных – должен же кто-то показывать подобные товары. Но бренды – нет, никогда. Формула 25/50: все, кто старше двадцати пяти и тяжелее пятидесяти – старухи и толстухи по меркам рекламы. Это жестокий мир, где нет места снисходительности к недостаткам. Все они рассматриваются под увеличительным стеклом, по ним судят о том, какая девушка и по характеру: умеет ли держать себя в руках, сгонять вес в спортзале и не употреблять лишнее за обедом.

Многие из них пробовались голодом, чтобы удачно втянуть живот для пробных фото и видео, но не рассчитали, что очередь окажется такой большой, а ожидание – длительным. Они бросали жалостливые взгляды на мой сэндвич, взятый из офисного автомата.

Одна из моделей особенно выделялась в толпе ожидающих своей очереди. Рыжие волосы, не знавшие окрасок и утюжка, пушились нетронутым одуванчиком в разные стороны. Девушка – тонкая, с бледной просвечивающей кожей и длинными руками, на которых были видны сетки голубоватых вен, стояла поодаль от входа в студию. Короткая майка обнажала плечи и пупок, а ноги закрыты брюками-палаццо: наверно, спрятаны из-за чрезмерной худобы. Ее постоянно оттесняли бойкие девицы, наплывающие от входа в здание и выхода из студии. Сегодня был аншлаг. Мой список пестрил именами, а еще часть записывались напрямую через режиссера.

Выхватив ее глазами из толпы, я уже не могла перестать поглядывать на рыжую. Сначала безотчетно, не понимая, что именно в ней привлекло мое внимание. Но при сравнении с другими претендентками ее особенность быстро бросалась в глаза. Девушка обладала натуральной внешностью. Опытные модели, уже годам к двадцати «сделанные» от ресниц до щиколоток, отличались лишь цветом волос и глаз, иногда – манерой позирования, если учились хоть где-то, кроме средней школы. Но для меня оставались слишком одинаковыми, чтобы выцеплять отдельный экземпляр из толпы. Поэтому я редко вмешивалась в сам процесс кастинга и не влияла на отсев девушек в отборочных этапах, отдавая это право режиссеру. Да и финальное утверждение кандидаток зависело больше от заказчика, чем от нашей компании.

Я направилась в студию, чтобы напомнить режиссеру о прекращении записи: девушек вполне достаточно, не стоит напрасно задерживать этих бедолаг, ведь они все равно не получат контракт. Нам нужно предварительно только десять, и чем тратить время, лучше выбрать из тех, что пробовались в прошлые дни. Стоило подойти к очереди, как модели заметно оживились и занервничали. А рыжая подлетела ко мне и в ярости загородила проход:

– Здесь очередь!

– Мне это не интересно, – спокойно сказала я.

– Слушай, сучка, я никого больше не пропущу! – в отчаянии вскрикнула она.

Кругом захихикали. «Она не пробуется, она тут главная, дурочка», – сжалился над ней кто-то из толпы, предостерегая от последующих глупостей. Одуванчик вскинула на меня недоверчивый взгляд. Сообразив, что это не шутка, она отшатнулась, опустила голову и встала ближе к стене, освободив дорогу. Я проплыла мимо очереди, сопровождаемая волной шепотков и взглядов. Представляю, что творилось в ту минуту у рыжей в голове. Бедная девочка. Она, наверно, всю ночь потом не спала.

***

– Продайте мне эту ручку, – потребовал лектор.

Мне было девятнадцать, я училась в универе и на летнюю практику устроилась в районную газету, менеджером по продажам рекламных площадей. Чтобы быстро натаскать новичков и включить в работу, начальник отдела маркетинга проводил для нас ускоренный курс по продажам.

Торчать до пенсии в газете я, конечно, не планировала и в будущем собиралась работать в туризме – в том направлении, где и училась. А все, что хотела получить здесь – подпись с печатью в листке по практике. Но прежде, чем ее поставят, предстояло впахивать три месяца и терпеть унижения, на паршивой должности и почти наверняка бесплатно. На предстоящее лето я смотрела без энтузиазма. К тому же, лицо от жары покрылось прыщами. Я страдала от перемен во внешности, отсутствия денег (мать отказалась выдавать мне на карманные расходы после совершеннолетия), но гораздо сильнее – от скуки.

– Кто назовет мне три элемента убеждения? Три метода борьбы с возражениями? – продолжал вещать лектор.

В подмышках на его дешевой синтетической рубашке растекались пятна пота. Лицо начальник время от времени утирал платком, но все равно на лбу крупными бусинами стояли капли.

– Венера, не грызи ручку! Лучше ответь на вопрос, – обратился он ко мне.

– Вы спрашиваете, как впарить человеку что-нибудь ненужное, когда он уже понял, что ему вешают лапшу на уши?

Стажеры расхохотались, но ему острота не понравилась.

– Что ты вообще здесь делаешь? Выйди, проветрись, – раздраженно бросил он, потеряв самообладание, вопреки всем знаниям о манипуляциях.

После изгнания, полчаса побродив по пустыне коридора и выдавив перед зеркалом в туалете все прыщи, я вернулась и извинилась. Не искренне, разумеется – виноватой я себя не считала.

– Ты такая способная, Венера, – вздохнул он. – Но характер…Думаю, тебя лучше определить к другому руководителю. Она и научит, и спуску не даст. Вы сойдетесь, вот увидишь. У вас много общего, – спешил заверить начальник, заметив мое кислое лицо.

Ее звали Елена. Она сразу пресекала, когда кто-то смел добавить к ее имени отчество. Ей было сорок или больше, и возраста она в целом не стеснялась, просто формализм терпеть не могла. А когда подчиненные звали ее Лена, а избранные – даже Леночка, она умилялась, и обычно усвоившие урок обольщения получали от нее любые желанные плюшки. Но я решила, что не буду пытаться ей понравиться. Потому что меня раздражала ее льстивая манерность, и люди такого типа мне уже встречались раньше: помешанные на деньгах как идее. Для меня же деньги значили совсем другое – свободу, уважение, возможность принимать решения в своей жизни.

Елена любила кокосовые печенья, сплетничать – и курила примерно каждые полчаса. А в продажах была богиней, поднявшейся к нам из ада. Она могла впарить что угодно, кому угодно, где угодно. Ну а впаривать на этой работе приходилось много. У газет стремительно падали тиражи. Обычные еженедельники выпускались в пять-шесть тысяч экземпляров. Притом рекламная полоса стоила баснословные сто пятьдесят тысяч рублей, в то время, когда средняя зарплата не достигала пятидесяти. И за что? За клочок бумаги в третьесортном издании, которое пролежит на прилавках в киосках, в лучшем случае, неделю, а потом полетит в утиль. Да и кто вообще читает рекламу в газетах? Ясно же, что это деньги на ветер. Елена не скрывала, что мы всего лишь продавцы воздуха, но относилась к своей миссии философски.

По ее мнению, мы освобождали слишком богатых людей от денег, поддерживая баланс денег в обществе. Она даже подвела под это целую теорию излишества и недостатка. Ведь у тех, кто может себе позволить выкинуть сто пятьдесят тысяч в помойку, они явно не последние. На деле получалось, что рекламные площади покупали не столько успешные предприятия и клиники, сколько отчаявшиеся бизнесмены, которые надеялись за счет рекламы спасти умирающий бизнес. Чем доканывали его окончательно. Рекламный отдел желтой газеты во главе с Еленой помогал им разориться.

В общем, работа была полнейшим дерьмом, я дождаться не могла, когда кончится лето, и начальница заветной закорючкой своей подписи освободит меня от ненавистного занятия. Но сначала я должна была закрыть план, установленный для новичков, а именно – продать одну рекламную полосу. Только тогда менеджеру причитался процент с продаж. Задача невыполнимая, ведь с трудом находились идиоты, готовые выкинуть деньги в пустоту. Новички справлялись, в лучшем случае, с четвертью полосы, продавая ее мелкими частями из срочных объявлений. Но план учитывался за неделю, по пятницам, а со следующего понедельника открывался заново.

Таким образом, работа всегда была бесплатной. Здесь стажировались будущие пиарщики, студенты факультетов журналистики и другие бедолаги, не сумевшие пристроиться поудачнее. А еще те, кто ринулся проходить практику в последнюю минуту, когда другие места уже заняты. Как произошло и со мной. Я пробовала приткнуться в несколько туристических фирм, но мне везде отказали.

Елена не читала нотаций, не мучила нас дурацкими методичками. Она сама избрала меня, однажды утром поймав в коридоре редакции:

– Ты поедешь со мной. Как тебя зовут?

– Венера.

– Что, серьезно? Надеюсь, фамилия…

– Не Милосская, – угрюмо перебила я, с детства привыкнув к этой ассоциации и заезженным шуткам, связанным с ней.

– Хм, хорошо. А знаешь, тебе бы пошло. Ты такая…фактурная! Вот подходящее слово. Фактурная, да. Ты красишь волосы?

– Я блондинка от природы. В папу.

(Без вести пропавший Святой Идеал).

– Какие шикарные волосы, – она едва удержалась, чтобы не потрепать меня по макушке, как ребенка. – Правда, ростом мелковата, но для этого придумали каблуки. Тебе повезло. Внешность для женщины – мощное оружие. Распорядись им с умом.

– А я из всех оружий предпочитаю пользоваться только умом, – пробормотала я, стараясь напустить на себя серьезный вид.

Не знаю, что раздражало больше: ее попытки заслужить доверие, встав с подчиненными на одну доску, или когда она вдруг начинала корчить из себя грозного шефа, хотя в отделе знали, что должность начальницы отдела она получила по блату.

Я оценивающе взглянула на Елену. Скорее всего, она не сразу родилась такой облезлой ведьмой. Может, в молодости ее лицо и казалось чуть симпатичнее, но не сейчас, когда увядание коснулось скул и затронуло нависающие веки. Она была высокой, коротко стриженой брюнеткой, не слишком миловидной в чертах лица. И, поскольку не владела, с ее же слов, таким мощным оружием, как внешность, из всего арсенала успешнее пользовалась красноречием, чем с лихвой компенсировала свою некрасивость. Как часто случается с курящими женщинами, кожа у нее отдавала серыми болезненными оттенками. Даже тогда, со всеми своими прыщами, я не променяла бы свою цветущую воспалениями кожу на подобный кусок ветоши.

– У тебя ангельский облик, – щебетала она с обнаженной завистью. – Такой куколке каждый поверит, особенно, мужчины…Но я не настаиваю. Продавай как хочешь. Если такая гордая, сделай каменную физиономию и шпарь по методичке. Мне, честно, наплевать. Главное – продай. Лучше баннер, но статью – тоже неплохо, сможешь сама написать текст и получить гонорар, – подмигнула она. – Хотя не уверена, что ты умеешь. На кого ты учишься?

– Менеджер по туризму.

– Твой туризм – полная лажа, вот реклама – это гораздо интереснее. Сама увидишь. И денег здесь больше. Нужно только уметь их взять.

Разговоры о деньгах в ту пору задевали меня за живое. Я знала, что в ближайшие месяцы не получу от мамы ни гроша, мне не на что купить косметику, тетради и книги для универа. К тому же, в запоздалом расцвете у меня стремительно росла грудь: целый размер за лето, и требовалось специальное белье, чтобы избежать провисания и растяжек. Униженно выпрашивать на столь интимное мне было бы неловко. Меня мучили не только прыщи, но и беспрестанный зуд под футболкой, который обострялся от жары и пота. Я чувствовала себя неуклюжей и непривлекательной, эдаким гадким утенком, и восхваления новой начальницы в мой адрес воспринимала не комплиментами, а скорее издевательствами или недоброй шуткой.

Мы с Еленой приехали на такси к какому-то длинному мрачному зданию, похожему на тюрьму. Вдоль него двумя рядами выстроились вековые сосны. Издалека они казались черными, как шпили башен готической церкви, что располагалась тут же, неподалеку. Вылезая из машины, я все еще не понимала, где мы. Но потом увидела на воротах табличку и удивленно обернулась к начальнице:

– Елена, так это же психушка?

– Ну да, – пожала она плечами. – А ты думала, дорогая? В сказку попала?

У нас была назначена встреча с директором психиатрической лечебницы. Елена планировала продать ему имиджевую статью на центральный разворот, а меня взяла, чтобы я училась впаривать и соображала потихоньку, как нужно вести себя на подобных встречах: что говорить, чем мотивировать заказчика купить рекламу, как отбиваться от возражений. Не верилось, что это возможно – продать целый разворот, да еще с наценкой за центральное место, но Елена вела себя так уверенно, словно заранее знала, что у нас получится. Я послушно следовала за ней, озираясь по сторонам, не ведут ли кого из пациентов. Мне было одновременно интересно и жутковато при мысли о заложниках этого места.

Но внутри все оказалось прозаично: вытянутый пустой коридор и дальше – типичная переговорная чиновника. Пока моя начальница убеждала директора психушки купить разворот за триста тысяч плюс наценка, пришлось находиться за общим столом, что располагался буквой «Т» в его душном кабинете. Угрожающе, как бомба, тикали настенные часы. Директор сидел напротив нас и без особого интереса изучал буклет с прайсом на услуги газеты. Я исподтишка почесывала грудь и уныло ожидала, когда же все это закончится.

– Думаю, нам хватит заметки в четверть полосы, – насмешливо поднял он глаза на Елену.

– На таком объеме мало что можно разместить, – как можно спокойнее выразилась она, не давая вовлечь себя в игру, где заведомо стала бы проигравшей.

– Тогда треть. Полоса ведь стоит сто пятьдесят? Как раз ровненько делится.

– Это центральный разворот, – напомнила Елена.

– Сделайте скидку за первое размещение, – попытался прогнуть ее директор психушки.

Она не выразила разочарования и ласково расплылась в акульей улыбке. Красные лаковые ноготки на ее пальцах заиграли в воздухе тонко, будто она держала в руках дудочку заклинателя. Жестикулируя и завораживая, Елена склоняла его к мысли, что четверти полосы мало для больницы такого уровня, ведь нужно оставить место и для фотографий, и для комментариев персонала, чтобы они поведали читателям, как же здесь комфортно отдыхать пациентам, как их вкусно кормят и дружелюбно развлекают.

– В таком случае, – невозмутимо улыбнулся он, бросив буклет, – есть ли польза от вашей рекламы? Пожалуй, нам ее совсем не надо. В конце концов, у нас не санаторий. И психи есть психи. Какой, извините, комфорт. Они все на колесах, а без них такое творят, что вам тут, дамочки, и часа не продержаться, если заглянете к нам в палаты до приема таблеток.

Елена нервно моргнула от неожиданности. Ведь они уже согласовали размещение материала: и дату, и тип рекламы, и количество фотографий. Обсуждался только объем на газетной полосе. Но козлина передумал. Или продолжал играть с нами?

Я привстала, опираясь ладонями на стол. На мне была футболка в обтяжку и обычные джинсы. Теперь директор мог хорошенько разглядеть меня снизу вверх. Было забавно наблюдать за его блуждающими по моей груди подслеповатыми глазками и похотливо подрагивающей нижней губой.

– Вы правы, стандартный подход не годится для вашего случая, – обратилась я к нему, чуть подаваясь вперед и протягивая разворот газеты, где красовалось интервью с владельцем какого-то местного магазина.

Елена вскинула на меня брови, но продолжала улыбаться, растерянно хлопая глазами и не понимая, что я задумала. Как у нее только мышцы не сводило от одного и того же выражения лица? У другой бы челюсть давно свело, а ей – хоть бы что. Улыбается без перерыва уже час – и ни грамма усталости.

Мне хотелось проверить ее теорию. Правда ли он поведется? Насколько можно продавить его и заставить повернуть в нужную мне сторону? Я сознавала, что в фантазиях старикашка уже раздевает меня. Да и пусть. При людях он не полезет, а мысленно пусть делает, что хочет. К тому же, это место навевало тоску. Быстрее бы убраться отсюда, а то начальница сейчас начнет работу с возражениями, и тогда мы тут застряли еще на час.

– Обычно мы предлагаем статью и подкрепляющий баннер. Но кто может лучше рассказать о вашей деятельности, чем вы?

Осторожно щупая границы его самолюбия, я сделала вид, что просто забыла сесть обратно на место и улыбнулась с такой девичьей мягкостью, на которую в принципе была способна. Он презрительно бросил буклет – я смиренно подняла, открыла его на странице с баннерами, затем взяла ручку и начертила новый объем, не предусмотренный прайсом. Полоса плюс баннер. Разворот плюс баннер. Чем больше, тем лучше. Хочу, чтоб он заплатил больше разумного, больше, чем планировал, больше, чем мог себе представить. За тот мерзкий взгляд, которым он меня награждает, хочу ободрать его, как липку. Он внимательно следил за моими чертежами. Или делал вид, чтобы не выдать, на что именно таращится.

– Мы возьмем интервью непосредственно у вас. Нашим читателям интересно увидеть профессионала за работой. Того, кто горит делом. Кому они могли бы без опаски доверить своих родственников.

Понемногу я входила в раж, расписывая план интервью и рассказывая, насколько косвенная реклама выгоднее прямой. Начальница ободряюще кивала мне с другого края стола, мол: отлично, продолжай лить ему в уши.

– Ваша девочка говорит дельные вещи, – через несколько минут выдал директор, заметно смягчившись. Его циничного тона как не бывало.

– Да, молодежь сейчас продвинутая, в отличие от нас, – согласилась Елена, звонко рассмеявшись. – Современное поколение так остро воспринимает действительность и чувствует пульс времени.

– Чудно. Я хочу, чтобы интервью у меня взяли именно вы, юная леди, – самодовольно сказал козлина.

Размечтался, наверно, что на интервью я поеду к нему лично, и он сможет меня облапать. Но не дождется, для таких случаев давно придумали телефон и видеоконференции.

В тот день мы вышли из психбольницы вполне воодушевленные. Разворот был продан. И я впарила директору дополнительный баннер в следующий номер, чтобы напомнить читателям о пафосном интервью с ним. Начальница под впечатлением поглядывала на меня, готовая расцеловать и подписать мне что угодно, включая положенные проценты и премию за перевыполнение плана. Первый успех и ее восхищение заставили меня влюбиться в рекламу так же сильно, как она. В распаленном азарте я мечтала испытать на прочность методы Елены. Я решила, что возьму лучшее, проверенное ей, но отброшу устаревшие приемы. Мне хотелось с ней бороться, сопротивляться всему, что она внушает. Уже тогда я чувствовала, что из нас вряд ли получатся хорошие напарницы. А вот соперницы – что надо.

У ворот мы столкнулись с пациенткой – женщиной неопределенных лет, которую только привезли на оформление, и, видимо, не в первый раз. Она была совершенно не в себе. При виде нас ее лицо исказилось, и с каким-то звериным оскалом она начала дергаться и вырываться из рук санитаров. Грязные взлохмаченные волосы развевались в разные стороны. Двое широкоплечих санитаров удерживали поступившую с трудом, несмотря на ее рыхлую конституцию.

– Покайся! – кричала она, хлопая себя по голове и обращаясь руками к католической церкви напротив больницы. – Покайся!

Может, в той сумасшедшей мне заблаговременно явился знак, но я не приняла его всерьез. Получив и хлеба, и зрелище, мы спешили уйти. Мы были как никогда далеки от того, чтобы покаяться.

С тех пор я и думать забыла о туризме. Я решила, что реклама – мое призвание, и раз уж у меня так хорошо получается убеждать, всё остальное тем более получится.

***

После рабочего дня, уже на парковке перед своей машиной, я заметила рыжую и удивилась, что она до сих пор делает здесь. Пробы закончились час назад, девушки разошлись, и здание постепенно пустело. Тонкой струйкой утекал офисный планктон. Увидев меня, она приблизилась – подлетела, как пушинка. «И правда, чистый одуванчик», – подумала я, мельком взглянув на ее веснушчатое лицо.

– Венера! Извините! Могу я к вам обратиться?

Пора было выезжать, скоро на Рижском начнутся бешеные пробки, а добираться долго, можно встрять на час-другой. Не хватало еще задерживаться на разговоры.

– Произошло недоразумение. Я хотела бы извиниться, что нагрубила…Точнее, нахамила вам. Девушки, ну, другие модели, многие пролезали без очереди, – торопливо объясняясь, запиналась она на полуслове. – Я понимаю, вы спешите, – тараторила испуганная Одуванчик, пытаясь угадать мое настроение, вглядевшись в лицо, не выражающее ничего, кроме усталости. – Я здесь с восьми утра, не завтракала и не обедала – боялась пропустить свою очередь. А мне очень нужен контракт.

– Ну раз очень нужен, это, конечно, оправдывает что угодно. Удачи, – захлопнула я дверь авто и потянулась к ручнику.

– Вы не злитесь на меня? – она подошла к водительскому окну. – Я студентка, иногда подрабатываю в рекламе. Скажите честно, пожалуйста, у меня могут быть проблемы? Я почему-то немного вас боюсь. Мы незнакомы.

Точно. А были бы знакомы, боялась бы гораздо больше.

– Не я решаю, кому предложат контракт, – произнесла я уже вслух. – Результаты будут завтра. Еще раз: удачи.

Одуванчик грустно качнула головой. Выезжая с парковки, пришлось долго торчать у светофора, и вдалеке, в блике бокового зеркала моей белой «Субару», долго маячил ее силуэт, полный надежды, сомнений, страха, желания.

Этот бизнес не для робких. Есть акулы, есть дельфины. Я думала, что вижу ее последний раз в жизни. Потерпев неудачу, подобные тихони обычно никогда не возвращаются.

4

Хладная рыба

Мы с друзьями жарили шашлыки во дворе нашего дома. Понемногу осыпались гортензии и розы, садовые дорожки устилал бело-розовый ковер из лепестков. Трещали в полутьме кузнечики. В глубине сада журчал фонтан с мраморными птицами, расплескивая в воздух аромат прохлады. Греческая статуя у входа сверкала белизной в синеве сумерек. Под кустом роз вповалку спал бродячий черный кот, прибившийся к нам прошлой осенью. С тех пор, сколько ни выгоняли – он как-то находил лазейку и пробирался назад, минуя высоченный забор и каменные ворота.

Москва со всеми заботами прошедшего дня осталась позади, и я твердо решила не вспоминать о делах до понедельника. Ну ладно, до понедельника – слишком невероятно, посмотрим правде в глаза. Обязательно кто-то напишет по поводу кастинга, а я не смогу не заглядывать в мессенджер так долго. Решила: не беру телефон в руки хотя бы до полудня субботы, то есть до завтра.

Муж стоял у мангала, одной рукой махал опахалом, а другой попивал пиво из бутылки. Я любовалась из беседки его стройной фигурой, в меру округлыми и мускулистыми плечами, ягодицами в свободных шортах. Он красив. Иногда я об этом забываю. Когда долго живешь с человеком, случаются неизбежные потери в памяти по поводу его достоинств. Какой-то процент, сначала ничтожный, потом – треть, половина, все больше – ускользает от тебя. Его внешность, его личность теряются, стираются от привычности присутствия, а обнажаются лишь недостатки. Разводятся бывшие любимые совсем не с теми людьми, с которыми связали жизнь раз и навсегда, давая тайные обещания наедине и публичные – в присутствии гостей на свадьбе.