Дверь захлопнулась. Сначала послышались молитвы, потом стало тихо. Затем, с cекундным отставанием, взвизгнули электропила и Гийом. Я вцепилась в дверную ручку, но открывать не стала: говорят, мужчины очень обижаются, если в них не верят.
Мужчина долго орал и чертыхался, но я изо всех сил в него верила. Только когда он стал подвывать, я вспомнила, что у нас длинный балкон, по которому можно пробежать от спальни к гостиной. Я ожидала увидеть на стекле ошмётки окровавленной плоти, но увидела только лёгкий тюль древесной пыли. В её клубах Гийом сидел над электропилой, как старуха над разбитым корытом – сама скорбь и непонимание «за что?!».
Полочку в выходные выпилил друг – хозяин электропилы. Но об этом у нас в семье не принято вспоминать.
В общем, я улыбалась уголком рта, гнала из глаз тревогу и с наигранным интересом читала описание лотов на сайте распродажи арестованного имущества.
«Чёрный мерседес, 140 тыс. км пробега, продольные царапины на левом крыле…».
Наверное, следы пуль.
«Мебельный гарнитур, шесть отделений, бук, мрамор, латунь…».
Собственность наркобарона с дурным вкусом.
«Подвальное помещение 7,72 кв. м, звукоизоляция, кондоминиум с домофоном и видеонаблюдением, нуждается в ремонте…».
Пыточная камера!
Гийом, между тем, видел вещи в перспективе: «Три-четыре удачные сделки – и купим себе квартирку в приличном районе». Он даже оформил себе подписку на обновления сайта, чтобы не пропустить ничего интересного. Очередное сообщение пришло как раз тогда, когда мы доедали итальянские блюда на площади Жоашена дю Белле.
– О! Сен-Мандэ, пятьдесят пять квадратов, нуждается в обновлении, сто пятьдесят тысяч стартовая цена. То, что нам надо!
– Но это же не для нас, правда? – робко уточнила я.
Ведь невозможно пригласить русскоязычных друзей в пригород Святой Манды.
– Нет-нет, конечно, это для инвестиции, – быстро поправился Гийом, который сам уже в мечтах обживал пятьдесят пять квадратных метров. – Ах, как жалко, у них как раз сегодня открытый визит, а у меня встреча с клиентом… Как думаешь, ты сможешь съездить?
Я мысленно порылась в своих обязательствах. С утра я как раз доделала текст про суфражисток начала века и собиралась потратить час до окончания Кьяриных занятий на просмотр «Отчаянных домохозяек».
– Конечно, съезжу.
– Спасибо, ch?riе. Подожди, я посмотрю, как удобнее туда добираться.
И он переключился на приложение, которое высчитывало самый короткий путь из точки А в точку Б с учётом разных видов транспорта, цены? на билеты, стоимости потраченного бензина и кубометров выхлопов угарного газа.
«Проклятые голлисты! Всех бы вас в Алжир!» – пробасил люмпен на площади.
Гийом принялся чертить на салфетке план проезда, сверяясь с Гугл-Картами.
***
Странно, что мысль о квартирной карме не пришла мне в голову сразу же, как только Гийом заговорил об этой авантюре. Ведь имущество у людей просто так не арестовывают. Либо кредит за жилплощадь разорил в прах семейство заёмщика, либо хозяин был ушлым человеком и надругался над законом с особой изощрённостью. Возможно, даже кого-то убил. Возможно, даже в этой самой квартире. При любом раскладе в таких местах скапливается масса негативной энергии, и она действует разрушительно.
Но я даже не представляла, насколько разрушительно. Квартира, которая готовилась уйти с молотка, сама никуда уйти точно не смогла бы. Если вообразить эту квартиру человекоподобным существом, то у него бы не было рук, ног и некоторых жизненно важных органов. Кожи у него тоже не было – только разорванные в хлам сухожилия и раскрошенные кости.
Кроме меня, по руинам бродило человек десять, из них две пары и шесть шустрых агентов. У пар в глазах читался тот же вопрос, что и у меня: что? же нужно сделать с помещением, чтобы оно дошло до такого состояния? У агентов читался охотничий азарт: здесь подлатать, тут перестелить паркет, там поставить унитаз, ага, ага – в десять тысяч уложимся; итого, вместе с наценкой и моими комиссионными уйдёт за…
Я вышла из квартиры с радостным чувством, что это не мы её купим, и на ходу принялась писать Гийому смс. В этот момент из-за угла улицы вырулил автобус с нужным номером. Остановка была метрах в сорока, автобус медленно к ней подъезжал, а дома ждали эпизоды «Домохозяек»… И я побежала. Прытко вскочила в салон, прокомпостировала билет и… плюхнулась на свободное кресло, пытаясь совладать с лицом.
Я знаю тупую, тошнотворную головную боль, свербящую зубную, набухающую боль от укола или укуса комара, пронзающую боль от электоэпиляции, выкручивающую спинную боль, стреляющую боль отита, густую, шевелящуюся менструальную боль, похожую на штырь боль в желудке, бескомпромиссную боль схваток, радостную боль перетрудившихся мышц, боль от ожога, пореза и прокалывания ушей.
Но эта боль была абсолютно новой, не знакомой моему телу.
Понадобилось несколько секунд, чтобы её локализовать. Она распространялась прямо из промежности. Не из низа живота, а именно оттуда, из сакрального места. О, господи! На какой я неделе? На двадцать шестой. Ещё рано, очень рано! Лёгкие недоразвиты и ушной аппарат…
Ай! Ай-ай-ай!
Я схватилась за перекладину и закусила губу. Пассажиры ничего не замечали или делали вид, что не замечают. Я часто дышала. Боль накатывала волнами, а потом замерла на достигнутой отметке. Наверно, просто спазм. Сейчас должно прийти облегчение. Сейчас, вот сейчас…
Автобус, между тем, подъехал к конечной остановке.
Я дождалась, когда все вышли, чтобы никто не дай бог меня не толкнул.
Очень осторожно встала.
Боль ощущалась, словно миска с водой, угнездившаяся в тазовых костях. Главное – не расплескать, не взбаламутить.
Я попробовала сделать шаг – кто-то будто бы дёрнул рычаг, и боль скакнула в верхний регистр. Я поморщилась и схватилась за перекладину так, что ногти, как со?хи, пропахали холм Венеры.
Через несколько секунд боль снова устаканилась и замерла на новом – более высоком – уровне. Надо выходить, водитель нетерпеливо поглядывает в зеркальце обзора салона. Я собралась духом и протащила другую ногу вперёд, стараясь не отрывать её от пола. Ай-ай!
Водитель выразительно постукивал пальцами по рулю.
Я сжала волю в кулак и спрыгнула с подножки.
Вода в тазу стала перекатываться от края к краю и выплёскиваться. Я зажмурилась и выдохнула ртом. Ох, нужно сесть. Разжала веки. Остановка в трёх метрах, там скамейка. Три метра – это пять шагов, в моём положении десять. Десять раз самой посадить себя на кол.
Терпи и иди.
Это были самые трудные три метра в моей жизни.
Где-то на четвёртом шаге я поняла, что правой ногой двигать легче, чем левой. К седьмому – что чем шире расставлены бёдра, тем плавнее накатывает волна боли. Так, с ногами на ширине плеч, я добралась до скамейки. Села, словно на ком колючей проволоки. Не слишком считаясь с приличиями, прикрылась сумкой и сунула руку в трусы.
Крови нет, уже хорошо.
Надо кому-то позвонить. Нет, не кому-то, а Гийому. Чтобы он приехал и что-то сделал. Но что? «Немедленно вызывай спасателей, – зашипит он, прикрывая рот, чтобы не мешать коллегам. – Не хочу, – начну скулить я. – Они же мужчины, мне неудобно. – Дарья, такими вещами не шутят! – начнет нагнетать он. – Речь идет о нашем ребёнке! – Я не хочу в больницу, я хочу просто домой, лечь. – Тогда возьми такси! – Я не могу дойти до стоянки. И стоять тоже не могу!»
Он, конечно, подумает, что я преувеличиваю. Что по русской привычке провоцирую его на театральное проявление чувств, как когда прошу взять меня на руки, потому что туфли натёрли. Про это даже есть сказка, называется «Петя и волк».
Я сбросила звонок. Дисплей подождал немного, не передумаю ли, потом почернел и показал время – я сидела на остановке уже двадцать минут. Уровень боли выровнялся, казалось даже, она начала стекать куда-то вниз, как вода из засорившейся ванной. Пора было двигаться.
В три попытки я встала и, расставляя ноги, побрела к метро. Вход был в тридцати метрах от остановки, они показались мне километрами. А там лестницы-лестницы… В каких единицах измеряется боль? В дулёрах, думала я, подволакивая ногу на очередную ступеньку. От французского douleur – «боль, страдание». Как у любой измеряемой величины, у боли должны быть пределы. Достигнув максимума, она должна менять родовые качества и становиться чем-то другим – шоком или смертью. Какой максимум может быть у боли, то есть какую боль можно оценить в, скажем, сто дулёров? Родовую? Головную? Зубную? В моей системе координат лидерство было, безусловно, за мигреневой болью. Даже роды без анестезии не показались мне такой мукой. Но ведь сколько болей я ещё не знаю. Я, например, никогда не ломала кости, а это, наверно, ужасно. Когда я была подростком, у нас была соседка тётя Вера. Однажды она позвонила в дверь, я открыла. Она стояла в слезах, дурно пахла и противненько так подвывала: «Ой, Дашенька, мне так плохо, так плохо, мама дома?». Мамы дома не было, я с непроницаемым лицом спросила, что ей передать. Соседка помялась на пороге, как будто хотела что-то попросить, и я уже знала, что денег, она выпивала, эта соседка, и иногда просила денег. Правда, всегда возвращала. Она ушла, так ничего и не попросив, я рассерженно заперла дверь на щеколду. А ещё через пару месяцев она позвонила по телефону, я опять была одна, она плакала в трубку и просила спуститься. Я спустилась. С готовностью подать воды, промокнуть лоб, может быть, даже отвести в туалет – в общем, быть полезной при тяжелом похмельном синдроме. Надо быть терпимой к чужим недостаткам, уговаривала я себя, отсчитывая ступеньки. Дверь была открыта, я вошла и увидела её катающейся по полу и раздирающей на себе халат. Я начала сбивчиво задавать вопросы: что ей дать, хочет ли она пить, надо кому-то позвонить, кому-то взрослому, есть ли у неё родственники, помнит ли она их телефон. Она каталась, рыдала и кричала: «Дашенька, сделай что-нибудь!!! Помоги мне!!!». Самообладание моё развеялось, как дым: лекарства стояли на тумбочке и очевидно ей не помогали. Взять стакан она не смогла бы. А в туалет, как было понятно по запаху, она уже давно ходила прямо в кровать, точнее в тахту, которая служил кроватью. Иными словами, я ничем не могла быть ей полезной. «Я сейчас позвоню в „Скорую“, они приедут и дадут вам что-нибудь», – испуганно лепетала я. При слове «скорая» соседка взметнулась с пола с перекошенным лицом и прохрипела «Нет! Не звони! Не звони туда! У… у… уходи».
А потом она больше не звонила, ни в дверь, ни по телефону – она умерла от рака. Хосписов тогда не было, и всю агонию последней стадии она прокаталась одна, в своей угловой квартире на первом этаже, от которой ещё долго, даже сквозь обитую дерматином дверь, пахло смертельной болезнью.
Вот, наверно, её боль можно оценить на сто дулёров. Моя в этой системе тянула, наверно, на семьдесят.