Я снова в ракете.
Я примерно знаю, куда она мчится.
Я, если напрягусь, вспомню, для чего нужны все эти кнопочки.
Я уже однажды посадила ракету на далёкую планету, и даже – в этом моё главное достижение – делаю оттуда периодические вылазки на Землю, где остались кино, бары, путешествия на край света, коктейльные вечеринки и покер до утра.
Но оказалось, всё в этой новой ракете устроено по-другому. Не то чтобы меня смущало, что инструкции пользователю написаны на французском, но то, что? в них написано, я читала впервые. И от этого моя уверенность в собственной квалификации пилота межпланетного корабля быстро улетучилась. За годы, минувшие с последнего обнаружения двух полосок, прогресс шагнул так далеко, что я чувствовала себя персонажем «Семейки Флинстоун», попавшим в салон последней модели «Мерседеса»: у нас там, в мультяшном каменном веке, тоже есть машины, но сделаны они из обтёсанных камней и корявых палок. А здесь всё из блестящего пластика и полимеров. А на мне до сих пор набедренная повязка из саблезубого тигра.
Беременность – это оазис мистики в мире, где всему нашли объяснение. Объективные физиологические ограничения тут тесно переплетаются с суевериями. Например, беременным в России не рекомендуется красить и стричь волосы. Стричь волосы нельзя по языческому поверью, мол, ножницы в метафизическом смысле перерезают пуповину, лишая ребёнка жизненных сил. А красить не стоит потому, что во время беременности волос у многих женщин иссушается и расслаивается, а значит, быстрее впитывает красящие вещества, но и быстрее их отдает. От этого сразу после окрашивания цвет может получиться на несколько тонов интенсивней заявленного, но уже через три мытья пряди выцветут в зеленоватый оттенок.
В числе прочего беременным в России нельзя: вязать, развешивать белье, видеть похороны, грызть семечки, летать на самолетах, пить кофе, сидеть на пороге, перешагивать через веник, скрещивать ноги, есть апельсины, рыбу и красные ягоды.
Во французском интернете я нашла новый лист инструкций. Там не было ни слова про волосы и развешивание белья (возможно, потому что закрашивают тут только седину, а белье сушат в стиральных машинах). Зато не рекомендовалось есть мороженое, салат, клубнику и некоторые виды сыра (длинный список прилагался), гладить кошек, водить машину, пить чай, заниматься садоводством, использовать крем от растяжек за десять дней до УЗИ.
Я отнеслась к этим табу, как фольклорист к элементам изучаемой мифологии – то есть вы, пожалуйста, верьте, бойтесь, но для меня это не более чем материал для диссертации. Только научный интерес (чем провинился перед беременными камамбер?!) подстегнул меня озадачиться, наконец, поиском гинеколога, которого можно будет с карандашиком в руке расспросить об исторических предпосылках каждого запрета.
…Через месяц на адрес Готье пришло извещение о возможности забрать наш груз в обмен на оплату независимой экспертизы, проведенной по инициативе таможенников. Генетический анализ стоимостью двести сорок шесть евро не обнаружил в роге следов слона в ДНК рога, и обезумевшие от долгой разлуки вещи вернулись в родные руки. Только из половины одежды я к тому моменту уже выросла, и, не успев насладиться домашней атмосферой, вещи отправились в подвал. Ведь нам повезло – наша новая съёмная квартира обладала многими достоинствами парижской жилплощади, в том числе подвалом и балконом.
Рог был торжественно повешен в красный угол, рядом с фотографией с нашей сингапурской свадьбы, третьей по счёту после русской и французской. Мы решили справлять её по обычаям того государства, где нас застанет очередная годовщина.
6. Китайский квартал
Мы потихоньку заново отстраиваем свою парижскую жизнь и осваиваем специфические прелести нового места жительства: наш микрорайон, где за спинами манерных османновских восьмиэтажек прячется панельное соцжилье, граничит с Китайским кварталом на юге и с Латинским – на севере.
В Латинский мы ходим на чинные воскресные прогулки, примериваться к стандартам парижского среднего класса. Очень они нам нравятся, эти стандарты. Тут мы нашли сквер с диаспорой англоязычных родителей, досуговый центр, куда в следующем году отправим Кьяру на бальные танцы, и недорогой ресторан с сезонным меню, отапливаемой террасой и волшебной надписью Service continu[6 - фр. «сервис без перерыва», то есть кухня открыта с утра до вечера, тогда как в большинстве французских ресторанов – с 12.00 до 14.00 и с 19.00 до 22.30.] на витрине. Гийом присмотрел даже церковь, куда будет водить детей на воскресную мессу – сразу как почувствует себя полноценным представителем класса «выше среднего», тяготеющего, как известно, к консерватизму и католицизму. Кроме того, в Латинском квартале есть Сорбонна: подросшим детям не придётся далеко ездить.
В прогулках на юг – преимущества другого сорта. Именно в китайских супермаркетах можно найти то самое «светло-зелёное, влажно-хрустящее, солоноватое, мясное, но с примесью овощей, средней горячести и с густым, сладковатым запахом», чего так хочется в токсикоз, а также хну для волос, крем для отбеливания кожи, сумасшедшей длины накладные ресницы и натирку от бесплодия на тибетских травах. Мне ничего из этого пока не надо, но приятно знать, что можно получить это по первому желанию, не считаясь с часом. Ведь китайцы, в отличие от французов, работают и по ночам, и в выходные.
Репутация соседнего чайнатауна надежно защищает наш район как от интереса китайских туристов, так и от вторжения арабских переселенцев. Первые считают территорию слишком своей, вторые – слишком чужой. В здешних колледжах вторым иностранным языком можно выбрать мандаринский вместо арабского. А иногда, оказывается, и русский. Вот, например, в физико-математическом на бульваре Сен-Марсель или – позже, но стоит иметь в виду – в лицее Анри-Катр… Конечно, туда чудовищный конкурс, но русский может очень помочь…
Я не понимала, с чего вдруг начала задумываться о колледже, когда моему ребёнку ещё не исполнилось пяти. Но родители, с которыми мы сталкиваемся у песочницы, как-то исподволь внушили мне тревогу. Оказывается, ради хороших школ люди даже переезжают. Снимаются с насиженного места, платят две тысячи евро агентству и тысячу грузчикам. Ведь до шестнадцати лет дети строго приписаны к учебному заведению по месту жительства, никакие мольбы и взятки не помогут. И если они окажутся в неправильной школе, то не смогут поступить в правильный колледж, а там уж и думать забудь о хорошем институте – в общем, жизнь насмарку.
То, что люди строят своё настоящее в расчете на далёкое будущее детей, стало для меня открытием, таким же, как в свое время существование гиперкальциемии и русская практика исправления вальгуса младенческих стоп с помощью ударов тока. Злясь на собственный инфантилизм, я пошла в муниципалитет Тринадцатого округа, чтобы записать дочку в младшую школу – и вообще выяснить, не лучше ли сразу переехать.
***
Оказалось, записать Кьяру надо в три разных списка – собственно, в школу, в школьную столовую и на продленку. Кабинеты, ведающие школой, столовой и продленкой, располагались в разных углах здания муниципалитета и имели не совпадающее расписание приёма. В каждом требовали бумажку от соседа: в столовой – справку, подтверждающий запись в конкретную школу, в школе – номер для отправки данных о съеденных обедах и посещённых факультативах, выдаваемый кабинетом столовой; в секции продлёнки – сертификат о записи и подтверждение приёма досье на полдники. Алгоритм посещения кабинетов казался очевидным всем, кроме меня. Я то и дело спрашивала себя, в принципе ли я идиотка или лёгкое природное скудоумие, которое на родине могло бы сойти за женский шарм, усиливается беременностью и несовершенным знанием языка?
Я прошла кабинеты по три раза, ничего толком не поняла, но всё как-то устроилось. С февраля Кьяра отправилась в младшую школу, с обедом и продлёнкой два раза в неделю. Она довольно быстро разбила сплочённые группки и перетянула на себя внимание одноклассников – росту её популярности немало способствовало то, что в Сингапуре она «ела жареных тараканов». Эта информация, деликатно пущенная в момент всеобщего хвастовства «а я ел самую гадкую гадость на свете», стала циркулировать в классе и быстро обросла подробностями. Из Кьяриных карманов по вечерам сыпались конфеты и жвачки отвратительно химических цветов. «Ребята надавали», – безразлично отмахивалась дочь.
Однажды вместе с конфетно-жевательной продукцией из кармана выпал именной конвертик – приглашение на день рожденья, верный признак социального успеха. Выглядело оно серьёзно. Я приглашения такой серьёзности получала только от посольства Швейцарии в Москве. Ни имя, накаляканное детской рукой, ни улыбающаяся диснеевская Золушка в углу не смягчали его сути: в следующую субботу к пятнадцати ноль-ноль нам надлежит доставить дочь по такому-то адресу, где она пробудет до семнадцати тридцати (без шуток, именно до тридцати). Дресс-код – принцессино платье или пиратский костюм. Просьба подтвердить присутствие по такому-то номеру. В подтверждении желательно указать пищевые аллергии, если имеются. Имя ответственного лица – Карин, должность – мама Наоми. Из приглашения явствовало, что оно на одно лицо.
Карин обчиталась Ницше и уже сверхчеловек, подумала я и мысленно покрутила пальцем у виска.
Когда же после второго дня рождения стало понятно, что Система добралась до такого непредсказуемого мероприятия, как детский праздник, мне стало не по себе. У меня небогатый опыт отмечания детских дней рождений и, если на него непредвзято посмотреть, довольно однообразный. В Москве они мало отличаются от обычных: мы всей оравой из восьми взрослых и пятерых детей заваливаемся в квартиру виновника торжества, усаживаемся вокруг стола, пытамся накормить разбегающихся потомков винегретом из своих тарелок, но почему-то вместо этого всегда доедаем за ними остатки макарон. Дети крушат квартиру, мы выпиваем и общаемся на темы политики, книг и общих знакомых, стараясь не обращать внимания на истошные крики и хруст мебели за дверью. Иногда дети врываются в гостиную, вмиг смолачивают тарелку крекеров и уносятся, пока мы не успели спросить, потребовать или пригрозить. Иногда они вызывают в коридор чьего-нибудь папу для установки палатки. Иногда, ближе к концу вечера, кто-нибудь кидается к маме в колени с плачем и требованиями восстановить справедливость. Пока я сметаю осколки разбитой вазы, а папы создают живой барьер между опасной зоной и разгорячёнными детьми, подруги уже моют посуду и убирают со стола. Мы расходимся долго и неохотно, забывая в гостях соски, варежки и мобильные телефоны. Несколько раз возвращаемся, целуемся и говорим, как друг друга любим и что надо чаще встречаться.
Наши дети дружат потому, что дружим мы. Раньше мне это казалось само собой разумеющимся. Но после опыта жизни во Франции я поняла, что в этом, конечно, нет никакой демократии. И ещё я поняла, что то, что считала душевной атмосферой, по-французски называется «анархия». Из рассказов Кьяры выяснилось, что досуг приглашенных на день рожденья регламентирован, и главное место в нём занимают мастер-классы, дирижируемые родителями или массовиком-затейником. В интернациональных семьях – с этническим уклоном: складывание оригами, азы игры на волынке, приготовление пиццы. Поскольку присутствия родителя на вечеринке не предполагалось, мне не удавалось подсмотреть, как справляются хозяева с наплывом ошалевших детей в принцессиных платьях с пиратскими саблями. Однако встречая подоспевших к разбору взрослых с подносом шампанского, они вовсе не выглядели отработавшими клоунами.
Я очень волновалась, как бы не ударить в грязь лицом, когда настанет мой черед демонстрировать гостеприимство. Кьярино пятилетие было на подходе, и я возлагала на него большие надежды в плане собственной социализации. В дочкином классе было несколько родителей, с кем хотелось бы пойти дальше «бонжур-бонжур».
Я нарезала силуэты матрешек для разукрашивания, приготовила конкурс «Апельсин в колготке», нашла подборку музыки из советских мультиков для игры «Лишний стул», купила в «Гаcтрономе» советское шампанское, чтобы поразить гостей самоиронией, и села составлять список приглашённых.
***
– Это кто?
– Это Нино, он любит choux fleur, но вчера он драться Фредерик, и мэтресса его puni, у него теперь, – Кьяра растопырила пятерню, – красные звездочек, а у меня aucune, у меня только зелён, а Кристин говорит, que у меня есть оранж, но это faux, она неправда, я ей укусила…
– Подожди-подожди, ты её укусила, потому что она так сказала, или она так сказала в отместку за то, что ты её укусила?
– А?
– Ладно, забудь. А Нино – он твой друг?
– Нет, он друг Тьерри и Филипп, но теперь они с Филипп больше не друзя, parce que он упал на маршки, и у него была кровь, вот здесь, из front, и он чесать.
– Кто, Филипп?
– Нет! Филипп чесал свою кровь, и Нино сказал, que это buerk. И потом бегать и кричать buerk. И Филипп сказал, я тобой больше не играй! Ты что, comprends pas??
– Поняла-поняла. А это кто?
– Габриэль.
– Ну?
– Он молчит.
– Ну, может быть, он молчит, потому что он умный? Знаешь, умные люди часто молчат.
– Нет, он не умный, он не знает раскладывать triangles по казочкам!
– По ячейкам, а не по «казочкам».
Кьяра вошла в новую стадию словотворчества и бойко лепила к французским корням русские суффиксы и окончания. Ступеньки у нее были «маршками», конфеты «бонбонками», учительница – «мэтрессой». Из моего живота она с нетерпением ждала появления «фрерчика» или «сёрочки», но лучше всё-таки «сёрочки», потому что у гарсонов какие-то странные «зизи», она в туалете видела, и выглядело это очень «берко».
– А это кто? – продолжала я тыкать пальцем в классное фото.
– Это Маэль, она вчера съела клей, и Монсеррат её ругала, и…
– Давай сразу к делу: она твоя подружка?
Кьяра посмотрела на меня как на дуру.
– Она съела клей. Это клей всехний. Им надо клеить сердечки на принцесс, такие brilliants, я тебе сейчас показать…
– Пока-жу. Понятно. Значит, не будем приглашать её на день рожденья?