4:44
Цикл завершился всего несколько часов назад. Мир снова моргнул, пересобрался, и, как обычно, сделал это с ошибками. Каэль чувствовал эту неправильность кожей. Она ощущалась как статический заряд на кончиках пальцев. Как слабое, едва уловимое давление в висках.
Он опустил чашку на блюдце.
Звук — сухое, резкое клик — разнесся по пустом залу, отразился от каменных стен и улетел под своды.
Каэль медленно, почти лениво, опустил веки.
В темноте под веками не было покоя. Там пульсировала его собственная, невозможная кровь. Там билось осознание того, что он существует, но не имеет причин для существования. Нет родословной. Нет архивов. Нет прошлого, которое можно было бы потрогать. Только этот замок, который дышал вокруг него, как гигантский каменный пес, ожидающий команды.
Каэль открыл глаза.
* * *
На другом конце стола, метрах в двух от него, сидели люди.
Семья.
Четыре человека. Отец, мать, мальчик и девочка.
Каэль не вздрогнул. Его пульс не участился ни на один удар. Мышцы лица остались полностью расслабленными. Он просто чуть наклонил голову вбок, рассматривая появившуюся аномалию с тем же отстраненным любопытством, с каким энтомолог рассматривает жука, выползшего из-под обоев.
Они выглядели так, словно сошли с рекламного плаката тысяча девятьсот двадцатых годов. Идеальная, тошнотворно правильная композиция.
Отец — в строгом шерстяном костюме-тройке, с гладко зачесанными назад волосами, блестящими от бриолина. Мать — в кремовом платье с заниженной талией, на шее — нитка жемчуга, на голове аккуратная шляпка-клош. Дети сидели по бокам. Мальчик в матроске, девочка в крахмальном платьице с огромным бантом.
Они не были прозрачными. Они не светились призрачным светом. Они обладали чистой, стопроцентной плотностью. Каэль видел, как утренний свет из окна падает на плечо отца, подчеркивая текстуру плотной шерстяной ткани. Он чувствовал запах, исходящий от них — запах нафталина, дешевого лавандового мыла, табака и влажной пыли.
Семья завтракала.
Проблема заключалась в том, что перед ними не было никакой еды. Стол в их части зала был совершенно пуст. Ни тарелок, ни приборов, ни стаканов.
Но они этого не замечали.
Отец элегантным движением взял невидимый нож и невидимую вилку. Он с усилием разрезал пустоту над столешницей, наколол невидимый кусок на зубцы и отправил в рот. Его челюсти начали ритмично двигаться. Он жевал воздух, и на его лице сияла широкая, благостная улыбка.
Мать аккуратно, двумя пальцами, подняла невидимую чашку. Оттопырив мизинец, она сделала глоток пустоты, мягко промокнула губы невидимой салфеткой и с любовью посмотрела на мужа.
Дети послушно резали воздух своими невидимыми приборами, улыбаясь так широко, что это казалось анатомически невозможным. Их лица были застывшими масками чистого, искусственного счастья.
Они не издавали ни звука.
Движения губ, трение одежды, дыхание — все это отсутствовало. Сцена разворачивалась в абсолютном, вакуумном беззвучии. Это была идеальная, стерильная пантомима, вырезанная из чужого прошлого и вклеенная в реальность обеденного зала Каэля.
«Архивный сбой,» — подумал Каэль, лениво проводя подушечкой указательного пальца по краю своей фарфоровой чашки. — «Или замок снова наелся чьих-то воспоминаний и теперь срыгивает их в гостиной.»
В мире нечисти подобное случалось. Пространство истончалось. Иногда комнаты помнили то, чего в них никогда не происходило. Иногда время давало трещину, и в нее проваливались фрагменты чужих эпох. Для большинства существ это было поводом для паники. Для Каэля это было просто вторником.
Он снова поднес чашку к губам. Кофе начал остывать. Это раздражало его гораздо больше, чем семья фантомов на другом конце стола.
* * *
Каэль моргнул во второй раз.
Тьма сомкнулась и разомкнулась со скоростью затвора камеры. Доля секунды.
Но когда свет снова коснулся его сетчатки, стерильная идеальность сцены исчезла.
Они продолжали свой беззвучный завтрак. Отец всё так же резал невидимое мясо. Мать всё так же пила невидимый чай. Дети улыбались. Их движения не изменились ни на миллиметр. Они всё ещё играли свою идеальную рекламную роль.
Но их биология начала ломаться.
Прямо на глазах Каэля, внутри застывшего утреннего времени, начался стремительный, чудовищный процесс распада.
Отец поднес невидимую вилку ко рту. Он улыбнулся, обнажив ровные белые зубы. И в этот момент его правая щека провалилась внутрь.
Звук, который до этого отсутствовал, внезапно прорвался в реальность. Это был влажный, липкий треск рвущейся фасции и лопающейся кожи. Щека мужчины треснула от уголка губ до самого уха. Кожа, утратив эластичность, разошлась в стороны, как старый пергамент.
Каэль, не отрывая взгляда, сделал медленный глоток кофе.
Он видел анатомию распада в мельчайших деталях. Под разошедшейся кожей отца не было свежей крови. Там обнажились желтоватые комки подкожного жира, посеревшие, мертвые волокна жевательной мышцы и желтая кость нижней челюсти.
Мужчина продолжал жевать пустоту.
С каждым движением его челюсти оторванные мышцы натягивались и лопались с омерзительным хрустом. Хрясь. Хлюп. Хрясь. Сустав вышел из паза, и челюсть перекосило. Теперь улыбка отца стала кривой, атрофированной гримасой. В дыру на щеке был виден серый, сухой язык, который ворочался во рту, пытаясь протолкнуть в горло несуществующую пищу. Из разорванной слюнной железы потекла густая гнойная сукровица. Она капала на его идеальный белый воротничок, оставляя грязные желтые пятна.
Каэль перевел взгляд на мать.
Ее распад был более изящным. Менее механическим, более химическим. Она изящно промокнула губы невидимой салфеткой. Когда она опустила руку, Каэль увидел, как по ее алебастровой шее поползли трупные пятна.
Ливор мортис.
Сначала это были крошечные фиолетовые точки. За секунду они слились в огромные, синюшно-черные кляксы. Кровь, лишенная циркуляции, подчинилась гравитации и начала скапливаться под кожей. Ее лицо стремительно осунулось. Ткани теряли влагу. Глаза глубоко запали в орбиты, а губы высохли и оттянулись назад, обнажив десны.
Она повернула голову к мужу. Улыбнулась ему своей новой, обнаженной улыбкой черепа. Ее шея тонко, сухо скрипнула, как несмазанная дверная петля. Клоки волос начали выпадать из-под аккуратной шляпки-клош, осыпаясь на кремовое платье вместе с кусочками высохшего скальпа.
Воздух в обеденном зале изменился.
Запах нафталина и лаванды исчез. Его смыло тяжелой, удушливой волной запаха гниющего мяса, застоявшейся воды и сладковатой химической вони формалина. Этот запах был настолько плотным, что его можно было резать ножом.
Каэль втянул воздух ноздрями. Запах был отвратительным, но он не вызвал у него тошноты. Для нечисти запах гнили — это просто еще один вид информации. Он сообщил Каэлю, что эти сущности мертвы уже очень, очень давно. Проблема была лишь в том, почему они решили догнивать именно за его обеденным столом.
* * *
Он перевел взгляд на детей.
Мальчик и девочка не гнили так явно, как родители. Их кожа оставалась гладкой, а матроска и платье с бантом — безупречно чистыми. Но их лица исказились. Застывшие улыбки превратились в судорожные оскалы, словно невидимые крючья растягивали им губы в стороны.
Они сидели прямо, не шевелясь. И вдруг из их глаз потекли слезы.
Но это не была соленая вода.
Из их слезных протоков начала выталкиваться густая, маслянистая черная слизь. Она была похожа на сырую нефть, смешанную с жидкой смолой. Слизь медленно перекатывалась через нижние веки, пачкала щеки и тяжелыми, тягучими каплями падала на древний дуб стола.
Кап.
Кап.
Звук падения этих капель был неестественно громким в гулкой тишине зала. Каждая капля, касаясь дерева, начинала шипеть. Черная слизь прожигала дуб, которому было восемь сотен лет. В воздух поднялись тонкие струйки едкого, зеленоватого дыма. Дерево под каплями обугливалось, покрывалось пузырями и расползалось, как кислотный ожог на живой коже.
Слизь текла из их глаз все быстрее. Мальчик и девочка продолжали сидеть с разинутыми в судороге ртами, пока черная субстанция заливала их белые воротнички, превращая их в грязные, дымящиеся лохмотья.
«Забавно,» — подумал Каэль. Он чувствовал, как едкий дым щиплет глаза. — «Они не просто воспоминание. Они агрессивны. Это какая-то онтологическая инфекция.»
Он не потянулся за оружием. В этом не было смысла. Вы не можете застрелить ошибку реальности. Вы не можете перерезать горло тому, чье горло уже сгнило сто лет назад.
Каэль просто сидел и смотрел.
Он был древним. Настолько древним, что даже его собственные воспоминания превратились в пыль, осевшую на дне сознания. Он видел, как империи стирались с лица земли. Видел, как боги сходили с ума и превращались в сгустки голодной плоти. Видел, как существа, чьи имена было запрещено произносить, молили о смерти.
Поэтому гниющая семья за завтраком не могла его напугать.
Она могла его только утомить.
Это было напоминанием. Ежедневным, мелким, раздражающим напоминанием о том, что мир болен. Что реальность — это не монолитный блок камня, а ржавое решето, сквозь которое протекает время, память и смысл. И каждый день в 4:44 кто-то или что-то встряхивает это решето, заставляя гниль всплывать на поверхность.
Иногда эта гниль принимала форму монстров, которых нужно было убить.
Иногда — форму забытых комнат в подземельях замка.
А сегодня — форму семьи из двадцатых годов, которая решила позавтракать на его столе.
* * *
Внезапно пантомима прекратилась.
Отец остановил свою сломанную челюсть. Мать опустила невидимую чашку. Дети перестали растягивать губы в судороге.
Синхронно, с механической точностью, все четверо повернули головы.
Они уставились на Каэля.
Физика их движения была неправильной. Головы повернулись слишком быстро, без учета инерции и веса костей. Просто в один кадр они смотрели в пустоту перед собой, а в следующий — их лица были обращены к нему.
Отец смотрел на него одним уцелевшим глазом, в то время как второй вывалился из орбиты и повис на глазном нерве, покачиваясь над дырой в щеке. Мать смотрела черными, запавшими провалами, из которых сочилась сукровица. Дети смотрели сквозь потоки шипящей черной слизи.
В их взгляде не было злобы. Не было угрозы. Не было даже осознанности.
Там была только абсолютная, космическая пустота. Холод пространства между звездами. Вакуум, который образуется там, где должна быть душа, но ее вырвали с корнем.
Этот взгляд давил. Он имел физический вес. Каэль почувствовал, как температура в его части зала упала на несколько градусов. Пар над его кофейной чашкой исчез. Ткань его пиджака покрылась тончайшей изморозью. Стены замка вокруг него слабо, тревожно задрожали, словно огромный зверь почуял присутствие паразита и попытался сбросить его с себя.
Тишина стала звенящей. Она давила на барабанные перепонки, заставляя кровь шуметь в ушах.
Они молчали. Они гнили. Они смотрели.
Каэль встретил их взгляд. Его темные глаза оставались безмятежно спокойными, холодными, почти скучающими. Он не отвел взгляд. Он не позволил давлению их пустоты сломать свою волю. Он был тем, кто стоял вне их правил. Он был аномалией, которая оказалась сильнее их собственной.
Секунды растягивались в минуты. Черная слизь прожигала стол. Гной капал на белые воротники.
Каэль поднял чашку с блюдца. Медленно. Демонстративно.
Он поднес ее к губам, не разрывая зрительного контакта с гниющим отцом семейства.
Кофе окончательно остыл. На вкус он теперь напоминал пепел, смешанный с ледяной водой. Отвратительно.
Каэль проглотил жидкость, опустил чашку и мягко, почти интимно, произнес в звенящую тишину зала:
— Доброе утро. Мы гнием.
Его голос, низкий, бархатистый, лишенный малейших признаков страха, разрезал напряжение в комнате, как скальпель — натянутую кожу.
Семья не ответила. Они продолжали смотреть.
За спиной Каэля раздались тяжелые, ритмичные шаги. Кто-то шел по коридору, приближаясь к высоким дверям обеденного зала. Звон металла, скрип кожи, легкий запах оружейного масла и свежей дождевой воды.
Реальность готовилась нанести следующий удар, но пока она лишь топталась на пороге. Каэль вздохнул. Его вторник начинался исключительно паршиво. И единственным, что могло исправить это утро, была хорошая мексиканская еда.
Он откинулся на спинку антикварного кресла, сложил руки на груди и приготовился к диалогу. Мухи в его доме уже начали раздражать. Охотница, которая сейчас войдет в дверь, наверняка попытается их убить. И это будет смешно, потому что мертвых убить нельзя. Их можно только переварить.
* * *
Массивные дубовые двери обеденного зала не открылись — они неохотно поддались, издав низкий, вибрирующий стон, который эхом прокатился по каменным сводам. Замок Каэля не любил, когда в него входили без приглашения. И еще больше он не любил тех, кто не испытывал перед ним страха.
Нериса вошла внутрь так, словно этот склеп принадлежал ей.
Звук ее шагов был тяжелым, ритмичным. Армейские ботинки на толстой подошве оставляли на древнем каменном полу влажные следы. На улице Сан-Маркос, глубоко внизу, под горами, шел дождь. Типичный утренний дождь Кито — холодный, мелкий, пропитанный выхлопными газами и запахом мокрого бетона.
Нериса принесла этот город с собой.
От ее длинного плаща, сшитого из плотной, почти черной ткани, пахло озоном, мокрым асфальтом и едва уловимым, металлическим ароматом свежей крови. Вода стекала по ее темно-рыжим волосам, собираясь каплями на острых скулах и падая на воротник. Она двигалась с той специфической, текучей грацией, которая выдавала в ней хищника. В каждом ее движении, даже самом обыденном, скрывалась сжатая пружина. Готовность в любую долю секунды броситься вперед, выпустить костяные лезвия или разорвать дистанцию.
Она не была человеком. И никогда им не была, несмотря на то, что ее силуэт казался человеческим. Орден Вельсайр собирал своих охотников, как конструктор, сшивая их волю с магией и звериными инстинктами.
Каэль наблюдал за ней, не меняя позы.
Нериса прошла мимо длинного стола, даже не взглянув в ту сторону, где сидела гниющая семья из двадцатых годов. Она подошла к массивному буфету из черного дерева, на котором стоял хрустальный графин с водой.
С тихим, стеклянным звоном она сняла тяжелую крышку графина.
Ее левая рука была занята. Пальцы, испачканные чем-то темным и густым, крепко сжимали длинный ритуальный клинок. Сталь была тусклой, покрытой сложной вязью защитных печатей, которые сейчас пульсировали слабым, едва заметным багровым светом. Клинок явно только что использовался по назначению.
Нериса налила воду в стакан, поставила графин и подняла стакан к губам.
Она пила жадно. Каэль слышал звук каждого ее глотка. Слышал, как вода течет по ее пищеводу. Слышал, как ее сердце бьется ровным, идеальным, холодным ритмом. Девяносто ударов в минуту. Никакого стресса. Никакого всплеска адреналина.
Опустив стакан, она достала из внутреннего кармана плаща кусок грубой ткани, пропитанной оружейным маслом. Запах химии и металла смешался с вонью формалина и гнили, исходившей от фантомной семьи.
Нериса начала методично протирать лезвие клинка.
Движения были резкими, отточенными. Сталь тихо шипела под тканью. Черная кровь — очевидно, нечеловеческая — стиралась с рун, возвращая металлу его мертвенный блеск.
Для Каэля эта картина была чистым, неразбавленным сюрреализмом.
Слева от него — мертвецы из чужой эпохи, плачущие кислотной слизью и жующие пустоту разорванными челюстями. Справа от него — живая химера, стирающая чужую жизнь со своего ножа, пахнущая дождем и полным спокойствием. И посередине он, древняя ошибка реальности, пьющая остывший кофе.
Каэль медленно опустил руки на подлокотники кресла.
* * *
— Утро было продуктивным? — голос Каэля прозвучал ровно, без малейшего намека на интонацию.
Нериса не остановилась. Она провела тканью по лезвию от гарды до острия, проверяя чистоту металла.
— Смотря для кого, — ответила она. Ее голос был низким, чуть хрипловатым от усталости, с той специфической резкостью, которая появляется у людей, привыкших отдавать приказы под дулом пистолета. — Для меня — вполне. Для стаи уличных морфаров в Нижнем Секторе — не очень. Они решили, что могут открыть охоту на туристов прямо под камерами. Пришлось объяснить им, почему Орден Вельсайр так не любит плохой пиар.
— Успешно?
— Два уничтожены. Один запечатан. Остальные вспомнили, что у них есть срочные дела в канализации.
Она убрала клинок в ножны, скрытые под плащом. Звук металла, скользящего по коже, был тихим, но весомым. Затем она повернулась к столу. Ее серо-золотые глаза мазнули по Каэлю, оценивая его состояние. Зрачки на долю секунды сузились в вертикальные щели — инстинкт хищника, проверяющего, представляет ли субъект угрозу, — и тут же вернулись в норму.
— А ты, я смотрю, снова занимаешься своим любимым делом, — Нериса подошла ближе, опираясь бедром о край стола, в нескольких метрах от сидящего Каэля. — Сидишь в темноте, пьешь дрянной кофе и изображаешь из себя готического лорда в депрессии.
Она стояла ровно там, где, по мнению Каэля, находилась правая рука гниющего мальчика в матроске.
Мальчик никак не отреагировал на вторжение в его личное пространство. Его судорожная улыбка оставалась неизменной. Черная слизь продолжала течь из его глаз, капая на стол.
Но Нериса не замечала ни слизи, ни запаха, ни самого ребенка.
Она видела только пустой дубовый стол.
Каэль чуть наклонил голову, изучая эту композицию. Пространство явно наслаивалось друг на друга, отказываясь взаимодействовать. Два разных мира занимали одни и те же координаты, игнорируя базовые законы физики.
— Кто эти люди? — спокойно спросил Каэль.
Он не стал указывать пальцем. Он просто перевел взгляд на семью, которая продолжала свой беззвучный, тошнотворный завтрак.
Нериса замерла. Она медленно повернула голову, проследив за его взглядом. Секунду она молчала, ее лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло раздражение.
Она посмотрела на дальний конец зала. На высокие двери. На тени в углах.
— Бруно и Гаш? — наконец произнесла она, изогнув бровь. Ее тон был пропитан сарказмом. — Они грызут ковер в южном коридоре. Тот самый, персидский. Я пыталась объяснить им, что шерсть вызывает заворот кишок у мертвецов, но Гаш сказал, что узор напоминает ему лицо его бывшей жены. Я решила не вмешиваться в их психотерапию.
— Я не про моих собак, Нериса, — голос Каэля стал на полтона тише.
Он по-прежнему не двигался.
— Я про семью. Которая сидит. За моим столом.
* * *
Нериса повернулась полностью.
Она подошла ближе, оказавшись ровно напротив того места, где сидела мертвая мать в кремовом платье.
Каэль наблюдал за этим с почти клиническим интересом.
Нериса стояла вплотную к столу. Ее глаза — внимательные, острые, сканирующие каждый дюйм пространства на предмет магии, скрытых печатей или физической угрозы — смотрели прямо перед собой.
Она смотрела ровно сквозь гниющую женщину.
Для Каэля визуальный ряд складывался в тошнотворный абсурд. Линия взгляда Нерисы проходила точно сквозь пустую, черную глазницу трупа. На фоне бледной, запавшей щеки фантома Каэль видел профиль химеры. Тонкий шрам на подбородке Нерисы визуально накладывался на рваную плоть мертвой женщины.
Мать в клоше продолжала улыбаться своим обнаженным черепом. Из ее порванной губы вывалился кусок серого мяса. Он упал прямо сквозь рукав плаща Нерисы и растворился, не долетев до пола.
Нериса ничего не почувствовала.
Она не вздрогнула от запаха формалина. Она не ощутила ледяного вакуума, исходящего от сущностей. Ее обоняние, способное учуять каплю крови морфара за три квартала в проливной дождь, сейчас было совершенно слепым.
Она смотрела на пустой стул.
Затем она перевела взгляд обратно на Каэля. В ее серо-золотых глазах не было страха. Там была только холодная, тяжелая усталость человека, которому приходится иметь дело с неадекватным существом.
— Там. Никого. Нет. Каэль, — произнесла она медленно, разделяя слова, словно говорила с ребенком или клиническим идиотом.
Она скрестила руки на груди. Ткань ее плаща скользнула сквозь плечо гниющего отца семейства.
— Ты окончательно поехал, — констатировала Нериса. В ее тоне не было сочувствия. Только сухая фиксация факта. — Я говорила тебе, что рано или поздно это произойдет. Это деменция бессмертных. Твой мозг наконец-то понял, что он перегружен, и начал выдумывать себе компанию.
Она подошла к столу, вытащила из кармана серебряную зажигалку и начала машинально крутить ее в пальцах. Металл тихо щелкал.
— Хочешь, я вызову доктора Сира? — предложила она ядовито. — Он пришьет тебе третье полушарие. Говорят, это помогает от галлюцинаций. Правда, побочным эффектом является желание съесть собственные руки, но это всяко лучше, чем разговаривать с пустыми стульями.
Каэль смотрел на нее.
Потом он посмотрел на стол перед мальчиком в матроске.
Дуб там продолжал тлеть. Черная кислотная слизь выедала древесину, оставляя глубокие, уродливые кратеры. Дым все еще поднимался вверх, но когда он достигал лица Нерисы, он просто исчезал, не вызывая у нее ни кашля, ни слезотечения.
Аномалия была направленной.
Она не существовала в объективной реальности замка. Она существовала исключительно в интерфейсе восприятия Каэля. Мир сломался лично для него.
Это было тревожно. Это означало, что проблема не в замке, не в случайном временном разломе и не в заблудившемся призраке. Проблема была внутри его собственной связи с реальностью.
— Они едят, — задумчиво произнес Каэль, игнорируя сарказм Нерисы. — Точнее, делают вид. Их анатомия уже не позволяет им проглатывать пищу. Правая щека отца порвана. Слюнные железы атрофированы. На матери платье покроя тысяча девятьсот двадцать четвертого года.
Нериса остановила зажигалку. Металлический щелчок повис в воздухе.
Она посмотрела на Каэля долгим, тяжелым взглядом. Ее шутливый тон исчез. Химера внутри нее почувствовала странность. Не магию, не физическую угрозу, а именно искривление нормальности, которое всегда исходило от этого вампира.
— Ты сейчас серьезно? — ее голос упал на октаву. Рука машинально скользнула ближе к рукояти клинка под плащом. Это было рефлекторное движение. Она не собиралась атаковать, но ее тело готовилось к неизвестности.
— Абсолютно, — Каэль слегка наклонился вперед, положив локти на подлокотники. — Я вижу их так же ясно, как тебя. Я вижу, как у них вываливаются глаза. Я чувствую вонь нафталина и гниющего жира. Но если ты их не видишь... значит, мы находимся в разных слоях пространства.
Он замолчал, анализируя ситуацию.
— 4:44, — тихо произнес он. — Это началось после цикла. Опять.
* * *
Каэль знал, что феномен 4:44 каждый раз оставляет шрамы на теле мира. Но обычно это были фоновые искажения. Часы, идущие вспять. Двери, ведущие в несуществующие коридоры. Архивы, забывающие имена целых родов.
Но чтобы иллюзия плоти имела физический вес, звук и запах только для него одного? Это было что-то новое. И это означало, что болезнь реальности прогрессирует.
Семья фантомов все еще смотрела на него.
Их неподвижность больше не казалась пантомимой. Теперь это было похоже на ожидание. Словно они были поставлены на паузу и ждали, когда оператор нажмет кнопку воспроизведения.
Каэль почувствовал слабое покалывание в глазных яблоках. Словно давление воздуха в зале внезапно изменилось, ударив по барабанным перепонкам и глазному дну.
Он моргнул в третий раз.
Физиология этого моргания была неестественной. Веки опустились слишком медленно. Тьма накрыла его зрение, и в этой тьме он услышал звук.
Глухой, далекий скрежет. Будто гигантские каменные плиты терлись друг о друга где-то глубоко под землей. Будто сама ось мира провернулась со скрипом несмазанного механизма.
Когда Каэль открыл глаза, освещение в зале изменилось.
Утренний свет стал жестким, пересвеченным, как на старой кинопленке. Тени удлинились, приобретя резкие, зазубренные края.
Семья больше не сидела ровно.
Их тела исказились. Позвоночники выгнулись под неестественными углами, словно на них давила огромная, невидимая гравитация. Мать завалилась набок, ее шея сломалась с отчетливым треском, а голова повисла под прямым углом, упираясь в плечо. Дети вжались в стулья, их конечности неестественно вытянулись, кости предплечий прорвали рукава матроски и платья.