4:44
Они выглядели так, будто их засунули в пресс, который медленно, неумолимо сдавливал их тела со всех сторон.
Но хуже всего был отец.
Мужчина подался вперед. Его руки, покрытые трупными пятнами, вцепились в край дубового стола с такой силой, что ногти обломались, оставив на дереве кровавые борозды. Его уцелевший глаз бешено вращался в орбите.
Гравитация аномалии ударила по нему сильнее всего.
Его нижняя челюсть, которая до этого висела на остатках мышц, не выдержала давления. Сустав окончательно хрустнул. Челюстная кость отвалилась. Она с глухим, влажным стуком упала на стол, перекатившись по дубовой поверхности, словно кусок выброшенного мусора.
На месте лица мужчины зияла огромная, черная дыра, переходящая прямо в разорванное горло.
* * *
Нериса стояла рядом и ничего не замечала.
Она хмурилась, глядя на Каэля, ее рука все еще лежала на рукояти клинка. Она видела лишь вампира, который неподвижно смотрит в пустоту, и чьи глаза внезапно потемнели, став похожими на два колодца с черной водой.
— Каэль, — ее голос прорвался сквозь звон в его ушах. Резкий. Требовательный. — Прекрати играть в гляделки с воздухом. Если здесь есть аномалия, скажи мне, что нужно убить.
Но Каэль не мог ответить.
Потому что из дыры, которая когда-то была лицом отца, начал вырываться звук.
Это не было похоже на человеческий голос. У мертвеца не было голосовых связок, не было языка, не было губ, чтобы формировать звуки. Этот голос формировался самой вибрацией пустоты внутри его разорванной гортани.
Это был звук рвущегося металла, смешанный с шипением радиопомех и бульканьем крови в пробитом легком. Он был тихим, но он заполнял череп Каэля, резонируя в костях.
Труп отца подался еще дальше вперед, его пустая глазница смотрела прямо в душу Каэля.
Воздух втиснулся в гниющую плоть, и сущность с чудовищным усилием выдавила из себя слова. Слова, которые растягивались, ломаясь на слоги, искажаясь из-за невозможного давления:
— Нас...
Грудная клетка трупа хрустнула. Два ребра сломались внутрь, проткнув пиджак.
— Свернули...
Воздух вокруг семьи пошел рябью, как над раскаленным асфальтом. Пространство визуально искажалось, сжимаясь вокруг их силуэтов.
— В рулон.
Звук оборвался так же резко, как начался.
Рябь в воздухе вспыхнула, и в следующее мгновение стул оказался пуст.
Ни отца. Ни матери. Ни детей.
Только тишина обеденного зала, холодный свет утра и Нериса, которая раздраженно постукивала пальцами по дубовому столу.
Каэль медленно выдохнул.
Он опустил взгляд на стол. Кровавых борозд от ногтей трупа там не было. Отвалившейся челюсти тоже не было. Но вот черные кратеры, прожженные кислотными слезами в древнем дубе, остались. Дерево все еще слабо дымилось.
«Нас свернули в рулон».
Фраза была настолько абсурдной, настолько лишенной пафоса, что ее нельзя было списать на бред или игру воображения. Призраки не жалуются на то, что их свернули в рулон. Призраки жалуются на проклятия, на месть, на незавершенные дела.
А эта фраза звучала как техническая констатация факта.
Геометрическая жалоба.
Пространство не просто выкинуло их из другой эпохи. Пространство было физически деформировано. Кто-то или что-то взяло кусок реальности, в котором находились эти люди, и сжало его. Раздавило. Спрессовало, как кусок дешевых обоев.
И они пришли к нему. Почему к нему? Потому что он был единственной точкой в этом мире, чья гравитация была достаточно сильной, чтобы притягивать ошибки реальности.
Каэль медленно провел рукой по лицу, стирая несуществующую паутину. Абсурдность ситуации начинала вызывать у него нечто вроде темного, извращенного восторга.
Он поднял взгляд на Нерису. Охотница уже перестала держать руку на оружии, но ее глаза оставались напряженными.
— Ты со мной разговариваешь или все еще слушаешь радиостанции для шизофреников? — ядовито спросила она.
Каэль оттолкнулся от подлокотников и плавно, без единого лишнего движения, поднялся на ноги. Его рост позволял ему смотреть на Нерису чуть сверху вниз. Его лицо было спокойным, но в глубине темных глаз появилось то самое выражение, которое всегда предшествовало катастрофе.
— Нериса, — произнес Каэль мягко. — Кажется, у нас архитектурная проблема.
— Архитектурная? — она сузила глаза. — Замок снова отрастил крыльцо на потолке?
— Нет, — Каэль поправил манжеты пиджака, не сводя взгляда с прожженных дыр на столе. — Кажется, кто-то занимается незаконной геометрией в черте города.
Он прошел мимо нее, направляясь к выходу из зала. Его шаги, в отличие от шагов Нерисы, были полностью бесшумными. Он двигался как тень, отделившаяся от стены.
— И куда мы направляемся? — бросила Нериса ему в спину.
Каэль остановился у массивных дверей. Он не обернулся. В его животе внезапно заурчало — человеческая, абсурдно обыденная реакция тела, которое требовало энергии.
— Сегодня вторник, — произнес Каэль так, словно это объясняло устройство вселенной. — Я хочу тако. Поедем к Хуану.
— К Хуану на Сан-Маркос? В этот дождь?
— Именно туда. Мне нужно очень много сальсы. И мне кажется, Хуану скоро понадобится наша помощь.
Он толкнул дверь, выходя в темный, гудящий коридор замка. Нериса тяжело вздохнула, посмотрела на потолок, словно прося у богов терпения, которого у нее никогда не было, и пошла следом.
В обеденном зале остался лишь пустой стол, остывший кофе и слабый, въедливый запах гнили, который теперь уже не мог исчезнуть.
* * *
Дорога от замка до Кито всегда занимала разное время.
Иногда это были пятнадцать минут по извилистому горному серпантину. Иногда — сорок, если замок решал, что ему не хочется отпускать гостей, и незаметно удлинял асфальт, закручивая его в ленивые петли.
Сегодня они спустились быстро. Реальность вокруг, казалось, спешила избавиться от них, выталкивая тяжелый внедорожник Нерисы из зоны тумана прямо в мокрые, пульсирующие неоном артерии города.
Кито тонул в дожде.
Это был не легкий романтичный бриз. Это была тяжелая, холодная, почти свинцовая вода, которая падала сплошной стеной, смывая с улиц грязь, человеческий пот и запахи ночной нечисти. Капли с пулеметным треском колотили по крыше машины. Дворники ритмично, с резиновым скрипом, смахивали воду с лобового стекла, размазывая отражения красных и синих вывесок.
Внутри салона пахло мокрой кожей, оружейной смазкой и слабым, едва уловимым ароматом озона — вечным спутником Нерисы.
Каэль сидел на пассажирском сиденье. Его длинное темное пальто было идеально сухим, воротник поднят. Он смотрел в окно, наблюдая, как городские огни растягиваются в длинные, дрожащие линии на мокром стекле.
Он был голоден.
Это был не тот голод, который заставлял классических вампиров впадать в безумие, рвать глотки случайным прохожим и упиваться горячей кровью. Классический вампиризм был скучным, предсказуемым процессом гидравлики. Тело Каэля работало иначе. Его метаболизм был черной дырой, которая требовала вкуса, текстуры, плотности.
И сегодня был вторник.
— Ты уверен, что нам нужно именно туда? — Нериса плавно вывернула руль, обходя глубокую лужу, в которой отражалась мигающая вывеска подпольной аптеки. — Весь Нижний Сектор сейчас на нервах. Цитадель проводит зачистку среди полукровок, Исполнители патрулируют улицы. Если мы столкнемся с патрулем Ордена Пепла, я не буду объяснять им, почему древний мутант спустился с горы посреди ночи. Я просто начну стрелять.
— Не придется, — Каэль не отвернулся от окна. — Мы едем в Сан-Маркос. Это старый район. Там живут пенсионеры, контрабандисты средней руки и призраки католических священников. Исполнителям там делать нечего.
— И что такого важного в Сан-Маркос в два часа ночи в проливной дождь? — Нериса бросила на него быстрый, раздраженный взгляд.
— Хуан, — просто ответил Каэль.
— Кто такой Хуан?
— Хуан — это художник. Гений биохимии. Магистр баланса.
Нериса нахмурилась, ее зрачки снова на долю секунды стали вертикальными.
— Алхимик? Торговец запрещенной кровью? Варильщик пепельной соли?
— Он делает тако, Нериса, — голос Каэля был абсолютно серьезным. В нем звучало глубокое, почти религиозное уважение. — Аль пастор. Свинина маринуется двенадцать часов. Ананасы обжариваются до идеальной карамелизации. Но главное — это его зеленая сальса. Он добавляет туда ровно столько халапеньо и кинзы, чтобы это выжигало рецепторы, но оставляло место для вкуса лайма. Это единственное блюдо в этом городе, которое я действительно чувствую.
Нериса резко нажала на тормоз. Внедорожник остановился на красном светофоре.
Она медленно повернула голову к Каэлю. Дождь барабанил по крыше. Свет от светофора заливал салон кроваво-красным.
— То есть, — произнесла она, тщательно артикулируя каждое слово. — Ты заставил меня спуститься в город в самый разгар зачистки. После того как в твоем замке материализовалась семья гниющих призраков, плачущих кислотой. Чтобы. Поесть. Свинины.
— Сегодня вторник, — повторил Каэль, словно это был фундаментальный закон физики, не требующий дальнейших доказательств. — По вторникам Хуан добавляет в сальсу копченый чеснок. Я не пропускаю копченый чеснок.
Светофор переключился на зеленый. Нериса смотрела на него еще секунду, ее лицо было непроницаемым. Затем она молча вдавила педаль газа в пол. Машина рванула вперед, поднимая веер грязной воды.
* * *
Они оставили машину на границе Неонового Сектора и пошли пешком.
Сан-Маркос был колониальной частью Кито. Здесь не было стекла и бетона. Здесь царил камень, мох, узкие мощеные улочки и старинные католические церкви, чьи кресты терялись в низких, набухших влагой облаках. Архитектура здесь была тяжелой, подавляющей. Дома стояли вплотную друг к другу, образуя каменные ущелья.
Дождь смыл с улиц всех людей. Даже бездомные собаки спрятались в подворотнях.
Стук их шагов гулким эхом отражался от стен. Ботинки Нерисы печатали ритм, туфли Каэля ступали бесшумно, не оставляя брызг.
Каэль шел чуть впереди. Он знал этот маршрут наизусть. Третий поворот после статуи слепого ангела, затем прямо по улице, мимо заброшенного монастыря, и там, на углу, под желтым светом старого фонаря, должен стоять железный фургон Хуана. Запах жареного мяса и кукурузной муки обычно чувствовался уже здесь.
Но сегодня что-то было не так.
Первой это поняла Нериса. Химера внутри нее всегда реагировала на отсутствие правильных раздражителей.
Она резко остановилась. Ее рука привычным жестом скользнула под плащ, пальцы легли на рукоять ритуального клинка.
— Стоп, — тихо сказала она.
Каэль остановился на полшага позже. Он не обернулся.
— Что? — его голос был спокойным, но в нем появилось легкое напряжение.
— Воздух, — Нериса втянула носом влажную ночную прохладу. Ее ноздри чуть расширились. — Он пустой.
Каэль принюхался.
Она была права. В городе, особенно в таком древнем и плотном, как Кито, воздух никогда не бывает пустым. Он всегда состоит из слоев: запах озона от дождя, вонь канализации, выхлопы далеких машин, аромат прелых листьев, запах старого камня, сладковатый душок разложения из подвалов, где прячутся мелкие упыри.
Но сейчас впереди, по ходу их движения, не пахло ничем.
Абсолютно ничем.
Словно пространство там было простерилизовано. Словно кто-то взял огромный кусок вакуума и вставил его посреди улицы. Не было ни запаха жареной свинины Хуана, ни запаха мокрого асфальта.
Отсутствовал даже звук. Шум дождя, который барабанил по крышам домов позади них, впереди обрывался, словно наталкивался на невидимую звукоизоляционную стену.
Каэль сделал шаг вперед. Затем еще один.
Его плащ слегка колыхнулся. Он завернул за угол, прошел мимо статуи слепого ангела, свернул на нужную улицу.
И остановился.
Нериса, вышедшая из-за угла следом за ним, замерла, не донеся ногу до мостовой.
* * *
Улицы не было.
Там, где должен был продолжаться узкий мощеный переулок с двухэтажными колониальными домами, чугунными балконами и старым фонарем на углу, не было ничего, кроме стены.
Это не был обвал. Это не было новое здание, построенное поперек дороги.
Это была абсолютно гладкая, серая, монолитная плоскость.
Она перегораживала улицу от стены одного дома до стены другого. Она уходила вверх, теряясь в дождевой мгле, и уходила вниз, сливаясь с мостовой.
Ее текстура была невозможной. Это не был бетон, не был камень, не был металл. Она выглядела как материал без свойств. Серая масса, лишенная пор, трещин, швов или царапин. Она не отражала свет далеких неоновых вывесок. Она поглощала его.
Дождь, падающий с неба, не разбивался об эту стену. Капли просто касались ее и бесследно исчезали, словно впитываясь в губку.
Но самым страшным была не сама стена. Самым страшным была граница.
Она не была пристроена к соседним домам. Она разрезала их.
Каэль подошел ближе. Его лицо не выражало эмоций, но глаза потемнели, впитывая детали катастрофы.
Слева от них стоял старый доходный дом. Стена из серого монолита проходила прямо сквозь него. Это выглядело так, словно кто-то опустил гигантскую гильотину. Половина окна осталась в реальном мире: за стеклом виднелась часть старого кресла, кусок ковра, половина цветочного горшка на подоконнике. Земля в горшке была разрезана ровно пополам, и из среза торчал аккуратно разделенный надвое дождевой червь, который даже не успел понять, что умер.
Справа стена разрезала водосточную трубу. Из половины трубы лилась вода, падая на мостовую, а другая половина трубы просто не существовала.
Мостовая под их ногами заканчивалась так же. Один из булыжников был разрезан точно посередине. Гладкий, зеркальный срез камня без единой крошки.
Это не было разрушением.
Это было удалением.
Хирургическим, математически идеальным удалением огромного куска пространства из реальности.
* * *
Нериса медленно подошла к границе.
Она не убрала клинок. Наоборот, она перехватила его удобнее, ее тело сжалось, готовое к прыжку. Ее дыхание стало бесшумным.
Она посмотрела на стену, затем на разрезанный горшок в окне.
Она вытянула левую, свободную руку. Ее пальцы, покрытые тонкими шрамами, задвигались в воздухе, рисуя сложный, ломаный узор. Вокруг ее кисти вспыхнул тусклый, багрово-золотой свет — магия крови Ордена Вельсайр, предназначенная для выявления иллюзий, барьеров и скрытых аномалий.
Свет сорвался с ее пальцев и ударил в серую стену.
Ничего не произошло. Свет не отразился, не рассеялся и не вспыхнул. Он просто перестал существовать в момент касания.
— Это не магия, — голос Нерисы был тихим, хриплым. В нем впервые за ночь прозвучала подлинная, холодная тревога.
Она сделала еще один шаг, оказавшись в дюйме от монолита. Медленно, преодолевая инстинкты хищника, кричащие ей бежать от этого места, она прижала ладонь к серой поверхности.
Она не почувствовала ни холода, ни тепла. Ни твердости, ни мягкости.
— Она не существует, — прошептала Нериса, убирая руку. Ее пальцы слегка дрожали. — Это не стена, Каэль. Это отсутствие. Здесь нет пространства. Улица не перегорожена. Она просто... закончилась. Весь квартал. Его вырезали.
Она повернулась к нему. В ее глазах отражалась городская паранойя.
— Квартал Сан-Маркос — это тридцать жилых домов. Две церкви. Подземелья. Сотни людей. Десятки нечисти. И их нет. Их не перенесли, не взорвали. Их стерли из геометрии Кито. Это уровень угрозы «Катастрофическая». Это работа не монстра, Каэль. Это слом реальности. Если Цитадель об этом узнает...
Она замолчала, понимая, что Цитадель, скорее всего, уже знает. Или, что еще хуже, Цитадель сама это сделала.
* * *
Каэль не слушал ее.
Он стоял в метре от серой плоскости. Дождь медленно пропитывал его волосы, стекал по острому профилю, падал на безупречный воротник пальто.
Его взгляд скользил по идеальному срезу водосточной трубы. По мертвому червю в разрезанном горшке. По гладкому, как стекло, булыжнику под ногами.
Он анализировал данные.
Квартала не было. Огромный кусок архитектуры, вместе с биологией, историей и временем, был хирургически изъят из ткани мира. Для любого существа, понимающего масштаб происходящего, это был повод для экзистенциального ужаса. Это было доказательством того, что мир «4:44» не просто трещит по швам — он начал распадаться на куски.
Но Каэль не был обычным существом.
И его реакция была, пугающе неправильной.
Он засунул руки в карманы пальто. Медленно перевел взгляд серых, лишенных малейшего намека на панику глаз на Нерису.
В его голосе не было ни страха, ни философской тоски. Там была только глубокая, смертельная, ледяная усталость человека, чьи планы на вечер были грубо и бесцеремонно нарушены.
— Там был Хуан, — произнес Каэль. Его голос был безмятежно мертвым. Ровным. Без единой эмоции.
Нериса моргнула, сбитая с толку резким диссонансом.
— Что? Каэль, ты меня слышишь? Целого района нет!
— Хуан, — повторил Каэль, делая шаг к стене и глядя прямо в серую, небытийную массу. — Стоял ровно в тридцати метрах от этой линии. Со своим железным фургоном. У него была жаровня. У него была свинина.
Он медленно повернул голову к охотнице. Его глаза потемнели, превратившись в два куска обсидиана.
— Он делал лучшую сальсу в Кито, Нериса. С копченым чесноком. По вторникам.
Каэль вытащил правую руку из кармана и коснулся невидимой границы пространства.
— И кто-то, — его голос упал до тихого, угрожающего шепота, от которого завибрировали капли дождя в воздухе, — украл мою сальсу.
* * *
Дождь над Кито усилился. Теперь это были не просто тяжелые капли, а сплошной, ревущий поток ледяной воды, который пытался утопить город в его собственных грехах и нечистотах. Вода с шумом хлестала по мостовой, бурлила в стоках, срывалась с уцелевшей половины водосточной трубы и с размаху разбивалась о булыжники.
Но около серой стены стояла абсолютная, противоестественная тишина.
Нериса не сдавалась. Для нее, как для профессиональной охотницы Ордена Вельсайр, любая аномалия была задачей. Уравнением, которое нужно было решить, чтобы понять, как убить его создателя.
Она отошла от края монолита на три шага. Скинула с плеча промокший плащ, оставшись в плотной, облегающей тактической куртке. Дождь мгновенно облепил ее, но химера даже не вздрогнула. Ее тело генерировало достаточно внутреннего тепла, чтобы вода испарялась с ее плеч легким паром.
Она опустилась на одно колено.
Ее пальцы, с удлинившимися, заостренными ногтями, коснулись мокрой мостовой. Она закрыла глаза и начала считывать остаточный фон. Это не была магия в человеческом понимании. Это был хищный, биологический радар, который мог учуять разложение эктропии, след телепортации, запах демонической серы или привкус пространственной гнили.
Каэль наблюдал за ней, не двигаясь.
Нериса провела когтями по камню, высекая тусклые искры. Затем она достала из внутреннего кармана стеклянную ампулу с густой, фосфоресцирующей зеленой жидкостью — реагент Вельсайр, созданный из вытяжки спинномозговой жидкости троллей и пепла сожженных ведьм. Эта дрянь реагировала на любое пространственное искажение, вскипая и меняя цвет.
Она раздавила ампулу пальцами.
Стекло хрустнуло, жидкость вылилась на мостовую в сантиметре от линии среза.
Ничего.
Жидкость просто смешалась с дождевой водой и утекла в щели между камнями. Она не изменила цвет. Она не вскипела. Реальность здесь считала себя совершенно нормальной.
— Никакого магического следа, — процедила Нериса, поднимаясь. Ее голос был полон злой, холодной фрустрации. Она пнула половину булыжника тяжелым армейским ботинком. — Никаких остаточных портальных частиц. Никакого демонического фона.
Она подошла к самой стене и ударила по ней рукоятью ритуального клинка.
Звука не было. Не было глухого стука, звона или вибрации отдачи. Кинетическая энергия удара просто исчезла, поглощенная серой массой.
— Это место хирургически стерильно, — Нериса повернулась к Каэлю, тяжело дыша. Дождь смывал с ее лица капли пота, выступившие от напряжения. — Кто бы ни вырезал этот квартал, он не использовал магию. И не использовал технологии. Он просто взял кусок геометрии и вынул его из мира. Это как если бы ты выделил текст в документе и нажал «Удалить». А на место текста вставил серый блок.
Каэль молчал.
Его взгляд скользил по поверхности не-стены.
Он понимал, что ищет Нериса. Она искала след преступника. Она искала дверь, или трещину, или вектор направления, по которому утащили тысячи тонн камня, земли и живой плоти.
Но Каэль знал: когда мир ломается, нельзя искать следы на поверхности излома.
* * *
Дождь, шум города, дыхание раздраженной химеры — все это вдруг показалось Каэлю слишком громким, слишком навязчивым.
Это был информационный шум. Мусор.
Он стоял неподвижно, засунув руки глубоко в карманы пальто. Вода стекала по его лицу, но он не моргал. Внутри него, под толщей его собственной древней, неправильной крови, начало пульсировать знакомое давление. То самое давление, которое он чувствовал сегодня утром, ровно в 4:44. То самое, которое привело гниющую семью из двадцатых годов за его обеденный стол.
Если квартал был стерт физически, значит, в физическом мире ответов нет.
Но мир «4:44» никогда не исчезал бесследно. Память пространства всегда оставалась. Если ты вырвешь зуб, боль в пустой десне продолжит напоминать о нем. Если ты вырежешь кусок города, его фантомная боль будет кричать. Нужно только знать, как слушать.
Каэль медленно, очень медленно, опустил веки.
Реальность выключилась.
Это не было похоже на то, как человек закрывает глаза. Когда человек закрывает глаза, он видит темноту, вспышки света на сетчатке, остаточные контуры ярких предметов.
Когда Каэль закрывал глаза, он отсекал сенсорный ввод мира. Он отключал зрение, слух, осязание, обоняние. Он погружался в кристальный, ледяной вакуум собственного сознания.
Шум дождя пропал.
Запах озона от Нерисы исчез.
Холод воды на коже перестал существовать.
Осталась только темнота. Бесконечная, глубокая, как океанская впадина.
И в этой темноте начало проступать нечто иное.
Сначала это был запах. Не свежий городской дождь. А сухой, удушливый запах старой бумаги, нафталина, высохшего жира и костной пыли. Запах, который уже пропитал сегодня утром его обеденный зал.
Затем появилось давление.
Оно не было атмосферным. Это было геометрическое давление. Словно Каэля поместили в невидимый куб, и стены этого куба начали медленно, неотвратимо сдвигаться, сжимая пространство внутри. Воздух стал плотным, как желатин. Дышать здесь было невозможно, да Каэль и не пытался.
Он просто смотрел в темноту под своими веками.
И из этой темноты, из этой геометрической агонии, начали проступать силуэты.
* * *
Они вернулись.
Семья.
Но теперь от них почти ничего не осталось.
Процесс гниения, который начался утром за его столом, завершился. Перед ним в темноте висели четыре скелета.
Но они не были мертвы. И они не были неподвижны.
Одежда тысяча девятьсот двадцатых годов превратилась в грязные, истлевшие лоскуты, которые висели на их костях, как паутина. Кожи не было. Мяса не было. Только желтоватые, пористые кости, покрытые сеткой микротрещин.
Отец, мать, мальчик и девочка.
Они были спрессованы.
Пространство вокруг них сжималось так сильно, что их кости ломались и переплетались друг с другом. Это была отвратительная, гротескная скульптура из переломанных ребер, пробитых черепов и вывернутых суставов.
Нога матери была вбита в грудную клетку отца, пронзив его позвоночник. Череп мальчика был сплющен с двух сторон, височные кости треснули и вошли внутрь мозга, которого уже не было. Девочка была изогнута в невозможную дугу, ее шейные позвонки выскочили из пазов, а челюсть была впечатана в собственную ключицу.
Они висели в пустоте, зажатые в невидимые тиски. И они содрогались.
Это не была судорога биологической жизни. Это была вибрация пространства, которое пыталось раздавить их до состояния сингулярности, но не могло стереть окончательно.
Каэль наблюдал за этой анатомией катастрофы с прежним ледяным спокойствием.
Он понимал, что он видит.
Это не были конкретные люди. Это была проекция. Эхо. Память самого квартала Сан-Маркос, которая приняла форму того, что было когда-то связано с этим местом. Возможно, эта семья жила здесь сто лет назад. Возможно, они умерли здесь в какой-то забытой катастрофе. И когда квартал вырезали и сжали, их остаточная энергия стала голосом этой боли.