Связанные
Они забежали ещё в пару магазинов, выискивая идеальный образ для ночных приключений. И вот, в очередной примерочной, Роуи надела то, что они выбрали вместе. Подойдя к зеркалу, она замерла.
Перед ней стояла девушка, в которой она с трудом узнавала себя. Короткое чёрное платье с выразительным белым бантом на груди сидело идеально, подчёркивая силуэт и добавляя образу дерзкой элегантности. На шее — ажурный чокер, тонкий и изящный, словно намёк на что-то запретное. Светлые волосы, уложенные лёгкими волнами, обрамляли лицо, делая взгляд чуть более загадочным.
«Неужели это я?» — пронеслось в голове. Роуи провела пальцами по ткани, будто проверяя, настоящая ли она. Она не могла поверить, что сейчас так легко, почти без раздумий соглашается на такие поступки, будто прежняя она жила где-то совсем рядом, только руку протяни.
Из зала магазина донеслась мелодия — ритмичная, заводная, с тяжёлым битом, который будто стучал прямо в висках. И в тот момент, когда звук ворвался в сознание, в голове у Роуи что-то щёлкнуло. Мир вокруг дрогнул, как старая плёнка, и её унесло в очередное путешествие по разуму — в прошлое, где она, возможно, уже стояла перед зеркалом, чувствуя тот же трепет, ту же смесь страха и восторга перед ночью, которая обещала быть бесконечной.
Выскочив из примерочной под ту же ритмичную мелодию, что лилась из колонок магазина, Роуи тут же метнулась к большому зеркалу, стоявшему в центральном коридоре. Она крутилась перед ним, ловя каждый ракурс, и, не услышав ни слова в ответ, резко обернулась, в глазах вспыхнуло лёгкое возмущение.
Её «напарник» по выбору наряда — Тру — сидел на низком пуфе, уткнувшись в телефон, в ушах — наушники, взгляд прикован к экрану, будто вокруг не было ни магазинов, ни музыки, ни Роуи.
Она подошла, нарочно провела ладонью перед его лицом, закрывая обзор.
— Ты совсем обнаглел? — в голосе сквозил шутливый упрёк, но в нём таилась и настоящая обида: ей так хотелось услышать хоть одно слово поддержки, одобрения, чего-то, что вернёт ей уверенность.
Тру не сразу оторвался от экрана. Снял один наушник, лениво приподнял бровь.
— Ты так долго одевалась, я уже пол ленты успел пересмотреть, — отодвинул телефон и будто бы искренне не понимал, в чём проблема.
— Ну я давно не ходила в клуб с Бетти. Мне нужно выглядеть идеально, — пробубнила Роуи, отходя на пару шагов, и снова повернулась к зеркалу, будто ища в отражении подтверждение своим стараниям.
— Ну как я тебе? Хорошо? Красиво? — голос прозвучал чуть тише, почти неуверенно.
Тру наконец отложил телефон. Поднялся, подошёл ближе и окинул её взглядом — не спеша, с той самой внимательностью, которая всегда заставляла Роуи одновременно злиться и смущаться. Он смотрел так, будто оценивал не платье, а саму суть её образа, выискивая что-то своё, личное.
Пару секунд висела тишина, и наконец он произнёс:
— Почему ты всегда в чёрном? Мне кажется, тебе белый не хуже идёт.
В его словах не было насмешки — скорее искреннее недоумение, будто он годами пытался разгадать эту её привычку прятаться за тёмными оттенками.
— Чёрный не пачкается, — Роуи закатила глаза, пытаясь скрыть, что её немного задели эти слова.
— Ну хорошо, мне нравится, — спокойно согласился Тру, не став спорить. И, выдержав ещё одну короткую паузу, добавил: — Но белый мне нравится больше.
Роуи фыркнула, снова закатила глаза, но в груди что-то дрогнуло — то ли от его упрямства, то ли от того, что он вообще об этом думал.
— Да ну тебя, — пробормотала она и, не дожидаясь ответа, скрылась за шторкой примерочной.
Снова оказавшись перед маленьким зеркалом, Роуи ещё раз оглядела себя. Платье сидело безупречно, а силуэт подчёркивал каждую линию. «Точно беру», — твёрдо решила она. Но тут же в голове скользнула непрошеная мысль: «А может, и белое тоже примерить? Просто посмотреть…»
Она не поняла, откуда взялась эта идея, но она зацепилась за сознание, как крючок. Потянулась к застёжке, чтобы снять платье, но никак не могла дотянуться до замочка на спине. После пары тщетных попыток, когда пальцы уже начинали ныть от напряжения, Роуи неосознанно выглянула из-за шторки и щёлкнула пальцами, привлекая внимание Тру.
Он тут же поднял голову.
— Что?
— Расстегни мне платье, — коротко бросила она, стараясь, чтобы голос звучал буднично, будто это самое обычное дело.
Не дожидаясь дальнейших объяснений, Тру поднялся и шагнул к примерочной. Отодвинул шторку и зашёл, не говоря ни слова, развернул Роуи лицом к зеркалу.
Она ощутила его терпкий аромат — духи с горьковатыми нотами, смешанные с едва уловимым запахом табака. В отражении было видно, как он сосредоточенно смотрит на застёжку, не поднимая взгляда на её лицо. Его пальцы коснулись спины, и Роуи вдруг почувствовала его дыхание где-то у самой шеи. Сердце забилось быстрее, и она поймала себя на мысли, что немного смущена.
Тру аккуратно провёл застёжкой вниз, и платье, потеряв опору, начало медленно сползать. Роуи резко обхватила ткань на груди, удерживая её, чтобы не остаться в одном белье.
Тру заметил этот жест, чуть усмехнулся и, наконец, поднял взгляд на её отражение. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти родное.
— Нервничаешь? Да я что, я там не видел? — спокойно проговорил он, и в этих словах не было ни грубости, ни насмешки — только привычная, почти семейная небрежность, которая одновременно и раздражала, и успокаивала.
Роуи не успела ни ответить, ни придумать колкую фразу — резкий звук отодвигаемой в сторону шторки вернул её в реальность.
— Ну ты чего там?.. Ого, Ру, да ты прям вау! — Бетти стояла за спиной, и в её голосе звучало неподдельное восхищение. Она даже не пыталась подобрать слова — просто смотрела на подругу, широко распахнув глаза.
Роуи снова взглянула на себя в зеркало. Чёрное платье с бантом, лёгкие волны в волосах, ажурный чокер — образ был безупречен. Но после всех этих мгновений — с Тру, с его словами про белый цвет, с этим неловким, но таким привычным прикосновением — в груди шевельнулось что-то новое.
Без лишних объяснений, глядя прямо на себя в отражении, Роуи твёрдо произнесла:
— Я хочу белое платье.
Быстро обойдя магазин в поисках чего-то светлого, лёгкого, способного перечеркнуть привычную тягу к чёрному, Роуи приметила платье почти сразу — будто оно само притянуло её взгляд среди десятков других вещей. Вернувшись в примерочную, она переоделась, и, когда снова вышла к общему зеркалу, отражение показало ей совсем другую девушку.
Платье было кремово-белым, с изящной драпировкой, пересекавшей силуэт тонкими лентами, и лёгким рюшем у декольте — в нём Роуи выглядела одновременно хрупкой и дерзкой, словно балансировала на грани между невинностью и вызовом. Лёгкие волны в волосах ложились иначе, подчёркивая линию шеи, а в глазах, казалось, появился новый блеск — не столько предвкушения, сколько внутренней собранности, будто она наконец решилась на что-то важное.
Бетти подошла ближе, окинула подругу долгим, оценивающим взглядом — и вдруг расплылась в широкой улыбке.
— Ру, это нечто! Тебе любое платье к лицу, но в этом ты просто сногсшибательна. Мы точно разорвём весь клуб, — в её голосе звучало искреннее восхищение, и в нём не было ни капли зависти — только радость за подругу.
Роуи улыбнулась в ответ, но мысли её витали где-то далеко от предвкушения клубной ночи и взглядов незнакомцев. Вместо привычной мечты о том, чтобы привлечь внимание всех вокруг, в голове настойчиво крутилась другая мысль: «Будь тут Тру — он бы оценил этот образ по достоинству».
Она тут же одёрнула себя, пытаясь отогнать эту мысль, но та возвращалась снова и снова, упрямая и тихая. В глубине души Роуи хотела понравиться не толпе, не случайному парню у барной стойки, а одному конкретному человеку — тому, кто годами видел в ней не только эффектную внешность, но и все её нелепые привычки, страхи и слабости. И сейчас, в этом платье, она вдруг почувствовала себя не столько готовой покорять клуб, сколько отчаянно желающей, чтобы Тру просто посмотрел на неё и сказал: «Да, вот это тебе идёт».
— Ну что, берём? — Бетти слегка подтолкнула её локтем, возвращая в реальность.
Роуи ещё раз взглянула на себя в зеркало, будто пытаясь запомнить этот миг — этот новый, непривычный образ, в котором смешались и её прошлое, и то, кем она пыталась стать сейчас.
— Берём, — тихо, но твёрдо ответила она, и в этом слове прозвучало что-то большее, чем простое согласие на покупку платья.
Глава 6
Девушки купили наряды и, не заезжая домой, тут же переоделись прямо в примерочных — будто хотели поскорее примерить на себя не только новую одежду, но и новое настроение. Потом вызвали такси и поехали туда, где им предстояло провести эту ночь.
В салоне машины повисла тишина — не напряжённая, а какая-то осторожная, будто обе боялись спугнуть хрупкое ощущение близости. Время от времени кто-то из них вставлял короткую фразу, чтобы не дать тишине стать слишком тяжёлой.
— А ты же не из Буффало? — неожиданно спросила Роуи, будто выловила из памяти эту деталь и теперь проверяла: а правда ли это, или ей снова что-то причудилось.
Бетти чуть улыбнулась — так, словно эту историю она и правда рассказывала уже в сотый раз, и каждый раз слова ложились на язык одинаково, будто были заранее выучены наизусть.
— Хоть что-то ты про меня помнишь… Да, я из Англии. Сначала Нью-Йорк, потом сюда, к вам.
Роуи наклонила голову, будто пыталась разглядеть за привычными словами что-то большее.
— А почему решила переехать из Англии?
Бетти на мгновение замерла. В её глазах мелькнуло что-то быстрое и острое — словно Роуи нечаянно задела старую, до сих пор ноющую рану. Она помнила: прежняя Роуи знала всё до мельчайших подробностей. Она была единственным человеком, кому Бетти когда-либо позволила заглянуть чуть глубже той гладкой, удобной версии своей жизни, которую она показывала остальным.
Для Элизабет Америка была шансом начать всё заново. Детство её прошло в уютном пригороде Лондона, где всё было слишком правильным: аккуратный сад, в котором отец каждую субботу подстригал газон с маниакальной тщательностью, и мама, знавшая расписание дочери лучше, чем своё собственное. Гулять — только с проверенными ребятами, чьи родители считались «приличными людьми». Домой — до заката. А пока не сделаны уроки, даже не думай о том, чтобы выйти во двор.
Элизабет не бунтовала. Она была умной, послушной, удобной дочерью. И в этой удобности пряталась тихая, колючая тоска по чему-то настоящему — по искре, которая могла бы вспыхнуть и обжечь, но зато доказать: она жива, она чувствует, она существует не только в чужих планах.
Поэтому, как только появилась возможность сбежать из этой правильной жизни, Бетти тут же улетела в США. Сначала в Нью-Йорк. Едва ступив на американскую землю, она словно сбросила с себя старую кожу. Первые дни в городе стали попыткой прожить ту самую «неправильную» жизнь, о которой она когда-то мечтала: клубы, тусовки, незнакомые компании, ночи без сна и разговоры ни о чём с людьми, чьи имена она забывала уже на следующее утро.
Но одна ночь всё изменила. Знакомые решили, что пьяная Бетти станет лёгкой добычей. Сама Элизабет почти не помнила ту ночь — только боль во всём теле наутро и ухмылки парней вокруг давали понять, что её использовали. Этот опыт она никому никогда не рассказывала. После случившегося она старалась ещё сильнее уходить в беспамятство, прятаться в шуме и хаосе, но обрывки той злополучной ночи всё равно время от времени выплывали в сознании, как тёмные, тяжёлые камни со дна.
Иногда это был запах — резкий, густой, пропитанный дешёвым алкоголем и чем-то сладковатым, будто в воздухе застыл сам дух той вечеринки. Он настигал Бетти внезапно: в душной толпе на танцполе, в тесном проходе между столиками, даже в случайном дуновении ветра. И тогда мир на долю секунды сдвигался, теряя чёткие очертания.
А потом приходили ощущения — холодные, цепкие, от которых по коже пробегал ледяной озноб. Она снова чувствовала, как чьи-то пальцы впиваются в её плечи, грубо дёргая назад, в темноту на простынь. Хватка была такой сильной, что, казалось, кости вот-вот треснут. Она пыталась вырваться, но тело не слушалось, будто налилось свинцом, а пространство вокруг сжималось, выдавливая из лёгких воздух.
И звук — тот самый гогот, низкий, раскатистый, почти звериный, от которого внутри всё сжималось в тугой узел. Он звучал не как смех, а как приговор, как подтверждение её беспомощности. В нём не было веселья — только торжество силы, равнодушное и жестокое. Этот звук преследовал её даже в тишине: он прятался в шуме дождя, в гуле проезжающих машин, в случайном хохоте прохожих.
Бывали и совсем мелкие, почти нелепые детали, которые ранили сильнее всего: шершавая ткань простыни, за которую она успела ухватиться, прежде чем её дёрнули прочь; холодный пол под коленями; чей-то браслет, царапнувший кожу, когда её пытались удержать. Эти мелочи всплывали не как цельная картина, а как осколки разбитого зеркала — острые, неровные, каждый из которых резал по-своему.
Чаще всего эти обрывки приходили не ночью, когда можно было списать всё на кошмар, а днём, в самые обычные моменты: когда она наливала себе кофе, застёгивала пуговицу, смотрела в окно. И тогда на несколько мгновений прошлое накрывало её с головой, стирая границы между «тогда» и «сейчас».
Особенно остро возвращалось ощущение, как с неё стягивали одежду — резкими, нетерпеливыми рывками, будто она была не человеком, а вещью, которую можно мять и дёргать без всякой жалости. Ткань цеплялась за кожу, пуговицы щёлкали и отлетали, и каждый такой звук врезался в память, как удар. Ей казалось, что она слышит, как рвётся не только ткань, но и что-то внутри неё — тонкая, едва заметная нить, которая связывала её с прежней жизнью, с ощущением безопасности и контроля.
Боль приходила не сразу, а будто с опозданием, накатывая волнами. Сначала был только холод — от пола, от воздуха, от чужих прикосновений, которые ощущались как что-то чужеродное, враждебное. Потом — резкая, колючая боль в местах, где пальцы впивались в кожу, оставляя невидимые, но отчётливо ощутимые следы. Она чувствовала, как тело становится не её: оно больше не подчинялось, не отвечало на попытки собраться, сжаться, исчезнуть. Оно было полем битвы, где она проигрывала, даже не успев начать сопротивляться.
В какой-то момент сознание словно отделилось от тела: Бетти будто смотрела на всё со стороны, из дальнего угла комнаты, где было темно и тихо. Эта отстранённость стала её единственным спасением — она позволяла не чувствовать всего сразу, не захлебнуться в боли и ужасе. Но потом эта защита рушилась, и реальность возвращалась с новой силой: холод, тяжесть, чужие руки, запах, гогот — всё обрушивалось разом, и от этого становилось ещё страшнее, потому что она снова оказывалась там, в той комнате, в той ночи, без шанса всё переиграть.
Эти вспышки длились секунды, но казались вечностью. А потом так же внезапно отступали, оставляя после себя только звенящую пустоту и ощущение, будто она снова чудом вынырнула из тёмной воды — но знала, что эта вода никуда не делась. Она просто ждёт своего часа.
Она поняла: Нью-Йорк всегда будет напоминать ей об этом. Поэтому и решила переехать в город поменьше, туда, где она не «удобная» и не «неправильная», а просто никакая — обычная, незаметная, такая, как все.
Эту историю Роуи когда-то знала до последней детали. Но теперь… теперь она смотрела на Бетти с лёгкой, виноватой растерянностью, будто извинялась за то, что вынуждена спрашивать заново.
— Бетти, всё хорошо? — Роуи осторожно взяла подругу за руку, и этот простой жест прозвучал громче любых слов.
Бетти моргнула, будто сбрасывая с себя тяжёлые воспоминания, и натянуто улыбнулась.
— А, да... Просто думала, как тебе по новой о себе рассказывать. Ну, переехала из-за учёбы. Родители хотели, чтобы я училась в Нью-Йорке, а я в итоге бросила и решила остаться в маленьком городке.
Слова прозвучали ровно, почти механически — словно она повторяла их под диктовку. По сути, она не соврала: всё это правда, просто не вся. Просто та часть, которую было безопасно произносить вслух.
Роуи хотела было спросить ещё что-то, но в последний момент сдержалась.
Тем временем такси плавно притормозило у клуба. Яркие огни вывески разрезали сумерки, музыка пробивалась даже сквозь закрытые окна — глухой, ритмичный бас, от которого слегка вибрировал воздух.
Девушки переглянулись. В этом взгляде было всё: и лёгкая тревога, и азарт, и молчаливое обещание друг другу: сегодня они не будут думать о прошлом. Сегодня они просто будут жить.
Они вышли из машины, и город тут же обнял их шумом, светом и движением — словно хотел унести прочь все невысказанные слова, все старые раны и дать хотя бы несколько часов, когда можно просто быть.
Роуи чувствовала, как по спине ползёт тонкая, колючая волна нервозности. Может, прошлая её версия и обожала такие места — клубы, шум, толпу, где легко затеряться и притвориться кем-то другим. Но для нынешней Роуи всё это было в новинку, и каждый яркий импульс света, каждый раскат баса отдавались внутри как тревожный сигнал.
Элизабет заметила, как подруга замирает у самых дверей, будто перед прыжком в ледяную воду, и тихо, почти на ухо, сказала:
— Не переживай. Мы просто потанцевать пришли, просто повеселиться. Ничего такого.
Слова должны были успокоить, и Роуи даже заставила себя улыбнуться в ответ, но тревога всё равно осталась где-то на фоне — тихая, настойчивая, как далёкий гул грозы.
Когда они шагнули внутрь, на них обрушился неоновый свет — резкий, ломаный, будто разрезавший пространство на острые фрагменты. Диджей щёлкал треками, как кто-то щёлкает пальцами, подгоняя толпу. Вокруг двигались люди: кто-то самозабвенно танцевал, кто-то хохотал, запрокинув голову, будто смех был единственным способом не сойти с ума от этого шума. Роуи скользнула взглядом по залу и невольно задержалась на парочке, устроившейся на угловом диване: они жались друг к другу так отчаянно, будто хотели раствориться один в другом.
— Хочешь повторить? — подмигнув, уже пританцовывая, бросила Бетти.
Роуи хихикнула, и в этом смехе было больше облегчения, чем веселья.
— Нет, спасибо. Боюсь, что может понравиться, — ответила она, и подруга рассмеялась, мгновенно поняв эту странную, горьковатую шутку.
Бетти взяла её за руку — крепко, уверенно — и повела в сторону барной стойки, прокладывая путь сквозь толпу, как сквозь бурную реку.
Роуи слегка пошатнулась: она слишком давно не носила каблуков, а уж шпильки и вовсе казались ей орудием пытки. Каждый шаг требовал сосредоточенности, а тут ещё со всех сторон толкались, задевали локтями, проскальзывали мимо, будто её и не существовало. Пробираясь сквозь эту живую стену, Роуи вдруг почувствовала, как внутри поднимается лёгкая паника. Она невольно схватилась за подол платья и потянула его вниз, словно из этого короткого куска ткани можно было соорудить хоть какую-то броню.
У стойки Бетти заговорила быстро, уверенно, сыпля названиями коктейлей, которые для Роуи слились в один неразборчивый гул. Бармен кивнул, будто понимал этот язык с полуслова, и через пару секунд перед ними стояли две рюмки с чем-то прозрачным и обманчиво невинным.
— Ну что, за второе знакомство, Роуи Вали! — Бетти подняла свою рюмку и, не дожидаясь ответа, одним движением опрокинула содержимое в себя.
Роуи на секунду замерла, глядя на эту маленькую стопку, будто в ней пряталась вся неизвестность мира. Потом, повинуясь какому-то внутреннему порыву — или просто не желая выглядеть смешной, — повторила за подругой.
Алкоголь ударил резко: сначала горечью, острой и беспощадной, будто кто-то провёл по языку наждачной бумагой. А потом, спустя мгновение, пришло послевкусие — сладкое, тёплое, обманчиво ласковое. И в этот момент Роуи будто наконец-то почувствовала вкус происходящего. Не просто вкус напитка, а вкус самой ночи: её шум, её свет, её безумную свободу.
Следующие пару часов слились в калейдоскоп: барная стойка, танцпол, снова стойка, снова танцы. Роуи решила выжать из этой ночи всё, будто пыталась впитать в себя столько жизни, чтобы хватило на все те дни, когда она чувствовала себя пустой. К ним пару раз подходили парни, пытались завести разговор, предлагали познакомиться, но девушки в унисон, почти не сговариваясь, отвечали, что они уже заняты — друг другом. И смеялись, громко и искренне, будто этот смех был их щитом. Спустя ещё какое-то время в клубе Роуи стало невыносимо душно. Казалось, жара накатывала волнами, пробиваясь даже сквозь лёгкую ткань короткого платья. В тесном пространстве, где воздух был густ от запаха парфюма, пота и алкоголя, каждый вдох давался всё труднее. Уговорив Бетти, девушки выбрались на улицу — в осеннюю прохладу, которая ударила по разгорячённой коже, как глоток ледяной воды.
— Как же хорошо… — выдохнула Роуи, и эта простая фраза прозвучала как молитва.
Она стояла, слегка покачиваясь, и жадно глотала воздух, будто пыталась напиться им досыта. Над городом уже растекались первые, едва заметные полосы рассвета — неяркие, бледно-серые, как след от карандаша на бумаге. Время будто замедлилось, и в этом зыбком промежутке между ночью и утром весь мир казался чуть менее опасным.
В паре метров от неё, Бетти курила и тихо разговаривала с кем-то по телефону. Роуи даже не пыталась вслушаться в слова подруги — ей не хотелось ничего разбирать, ничего понимать. Сейчас ей было нужно только это: холодный воздух, почти утреннее небо и тишина, которая, пусть и ненадолго, заглушала шум внутри головы.
Когда Бетти докурила, она подошла и привычно перекинула руку через плечо подруги. От этого простого, дружеского жеста Роуи слегка повело: шпильки и алкоголь напоминали о себе с каждым движением.
— Ну как тебе? — спросила Бетти максимально расслабленно, будто весь этот вечер был не больше чем лёгкой прогулкой.
— Мне хорошо… Это хорошо… — Роуи подбирала слова, словно они были тяжёлыми и неповоротливыми.
И это было правдой. Сейчас её разум был занят только тем, чтобы разглядывать окрестности, вбирать в себя прохладу и не думать ни о Тру, ни о своём прошлом. Эта пустота, которая в трезвом состоянии пугала её до дрожи, сейчас казалась настоящим подарком судьбы — тихим, хрупким, но таким нужным.
Внезапно перед ними резко остановился чёрный японский седан. Звук тормозов прозвучал неестественно громко в этой зыбкой, рассветной тишине. И, к невероятному удивлению Роуи, из машины вышел Тру.
На секунду она перестала дышать. Неужели это он? Настоящий, живой, наконец-то вернулся и приехал за ней. Всё внутри подпрыгнуло от радости, от облегчения, от желания броситься ему на шею.
А потом, словно по волшебству, Бетти куда-то исчезла. Роуи вдруг осталась одна — чуть переступая с ноги на ногу, пытаясь удержать равновесие на неудобных каблуках и одновременно поправить платье, чтобы выглядеть хоть чуточку лучше перед ним.
Тем временем Тру открыл дверь машины и что-то убирал внутри. Роуи, не в силах больше ждать, протянула к нему руки и, растягивая слова, проговорила пьяным голосом:
— Тру-у-у… Ну как я тебе? Я в белом, всё как ты любишь. Я красивая?
Она преодолела те несколько метров, что их разделяли, и остановилась прямо перед полусогнутым парнем.
— Ну, Тру, чего молчишь, как всегда? Скажи хоть что-нибудь! — в её голосе уже сквозила обида, острая и нетерпеливая.
Он выпрямился и посмотрел на неё сверху вниз. Роуи тут же впилась взглядом в его глаза.
— А давно у тебя карие глаза? — спросила она с неожиданным любопытством, будто эта деталь могла объяснить всё остальное.
Тру чуть отступил и легонько коснулся её лопатки — будто приглашал сесть в машину. Но Роуи не хотела садиться. Вместо этого она резко шагнула вперёд и со всей силой, которая у неё ещё оставалась, обняла его, почти сжимая до хруста. Прижавшись лицом к его футболке, она забормотала:
— Я так скучала… Так скучала. Не бросай меня больше.
Она чувствовала, как он пытается аккуратно её отстранить, но в ответ только простонала и ещё крепче вцепилась в него, будто боялась, что если ослабит хватку, он снова исчезнет.
— Не надо меня отодвигать. Я тебя люблю! — выкрикнула она с какой-то пьяной агрессией. — Я тебя люблю больше жизни! А ты ходишь на свидания с этой Бетти… Почему она? Чем она лучше меня? Я что, тебе не нравлюсь?
Слова лились из неё, сбивчивые, горькие, обнажающие всё, что копилось где-то глубоко внутри. И вдруг Роуи заметила ещё одну странность: от Тру не пахло, как в её воспоминаниях — горьким алкоголем вперемешку с табаком. От него пахло свежим бельём, хлопком, чем-то простым и чистым. Этот запах неожиданно бодрил, пробивался сквозь алкогольную дымку и заставлял её чувствовать себя чуть более настоящей.
Наконец, ослабив хватку, Роуи подняла голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Но стоило ей чуть отпустить его, как несколькими быстрыми, чёткими движениями Тру усадил её на заднее сиденье. Она попыталась удержать его, потянула за собой, и в итоге оказалась лёжа на сиденье, а он навис над ней. Роуи всё ещё цеплялась за него, обхватив руками, и теперь уже игриво, но с ноткой отчаяния, проговорила: