Двадцать лет спустя. Англо-русская билингва
But no matter how touching the eloquence of the grandson of Henry IV was, it did not touch these stony hearts. Но как ни трогательно было красноречие внука Генриха IV, оно не тронуло эти каменные сердца. None of the guards moved. Никто из сторожей и не шелохнулся. Then Beaufort called them fools and made them all his mortal enemies. Тогда Бофор обозвал их болванами и сделал их всех своими смертельными врагами.
Whenever Chavigny came to the Duke – and he came to him two or three times a week – the Duke did not miss the opportunity to intimidate him. Всякий раз, когда Шавиньи приходил к герцогу, – а он являлся к нему раза два-три в неделю, – тот не упускал случая постращать его.
“What will you do,” he said, “if one fine day an army of Parisians, clad in iron and armed with muskets, comes here to free me?” – Что сделаете вы, – говорил он, – если в один прекрасный день сюда явится армия закованных в железо и вооруженных мушкетами парижан, чтобы освободить меня?
“Your Highness,” answered Chavigny with a low bow, “I have twenty cannons on the rampart, and thirty thousand rounds of ammunition in the casemates.” – Ваше высочество, – отвечал с низким поклоном Шавиньи, – у меня на валу двадцать пушек, а в казематах тридцать тысяч зарядов. I will try to shoot as well as I can. Я постараюсь стрелять как можно лучше.
“And when you have fired all your charges, they will still take the fortress, and I will have to allow them to hang you, which, of course, will be extremely regrettable to me.” – А когда вы выпустите все свои заряды, они все-таки возьмут крепость, и мне придется разрешить им повесить вас, что мне, конечно, будет крайне прискорбно.
And the Duke, in turn, made the most exquisite bow. И герцог, в свою очередь, отвешивал самый изысканный поклон.
“And I, your Highness,” Chavigny objected, “as soon as the first of these idlers climbs the rampart or steps into the underground passage, I will be forced, to my greatest regret, to kill you with my own hands, since you are entrusted to my special supervision and I am obliged to keep you alive or dead.” – А я, ваше высочество, – возражал Шавиньи, – как только первый из этих бездельников взберется на вал или ступит в подземный ход, буду принужден, к моему величайшему сожалению, собственноручно убить вас, так как вы поручены моему особому надзору и я обязан сохранить вас живого или мертвого.
Here he bowed again to his lordship. Тут он снова кланялся его светлости.
“Yes,” continued the Duke. – Да, – продолжал герцог. “But since these fellows, getting ready to come here, will first, of course, hang Giulio Mazarin on the gallows, you will not dare touch me and will leave me alive for fear that the Parisians will tie you by the hands and feet to four horses and tear you to pieces, which will be, perhaps, even worse than the gallows.” – Но так как эти молодцы, собираясь идти сюда, предварительно, конечно, вздернут на виселицу Джулио Мазарини, то вы не посмеете ко мне прикоснуться и оставите меня в живых из страха, как бы парижане не привязали вас за руки и за ноги к четверке лошадей и не разорвали на части, что будет, пожалуй, еще похуже виселицы.
Such bittersweet jokes continued for ten minutes, a quarter of an hour, twenty minutes at the most. Такие кисло-сладкие шуточки продолжались минут десять, четверть часа, самое большее двадцать минут. But the conversation always ended the same way. Но заканчивался разговор всегда одинаково.
“Hey, La Rame!” – Эй, Ла Раме! shouted Chavigny, turning towards the door. – кричал Шавиньи, обернувшись к двери.
La Rame entered. Ла Раме входил.
“I entrust the Duke de Beaufort, La Ramée, to your special attention,” said Chavigny. – Поручаю вашему особому вниманию герцога де Бофора, Ла Раме, – говорил Шавиньи. “Treat him with all the respect due to his name and high rank, and therefore do not lose sight of him for a moment.” – Обращайтесь с ним со всем уважением, приличествующим его имени и высокому сану, и потому ни на минуту не теряйте его из виду.
And he left with an ironic bow, which drove the Duke into a terrible rage. И он удалялся с ироническим поклоном, приводившим герцога в страшную ярость.
Thus, La Ramee became the Duke's constant companion, his constant guard, his shadow. Таким образом, Ла Раме сделался непременным собеседником герцога, его бессменным стражем, его тенью. But it must be said that the company of La Ramee, a dashing fellow, a cheerful conversationalist and drinking companion, an excellent ball player and, in essence, a nice guy, who, from the point of view of Mr. de Beaufort, had only one serious flaw - incorruptibility, did not at all embarrass the Duke and even served as entertainment for him. Но надо сказать, что общество Ла Раме, разбитного малого, веселого собеседника и собутыльника, прекрасного игрока в мяч и, в сущности, славного парня, имевшего, с точки зрения г-на де Бофора, только один серьезный недостаток – неподкупность, вовсе не стесняло герцога и даже служило ему развлечением.
Unfortunately, La Ramée himself felt differently. К несчастью, сам Ла Раме относился к этому иначе. Although he appreciated the honor of being locked up with such an important prisoner, the pleasure of having the grandson of Henry IV as his friend still could not replace the pleasure of visiting his family from time to time. Хоть он и ценил честь сидеть взаперти с таким важным узником, но удовольствие иметь своим приятелем внука Генриха IV все-таки не могло заменить ему удовольствие навещать от времени до времени свою семью.
One can be an excellent servant of the king and at the same time a good husband and father. Можно быть прекрасным слугой короля и в то же время хорошим мужем и отцом. And La Ramee dearly loved his wife and children, whom he saw only from the fortress walls, when, wanting to give him consolation as a father and husband, they walked on the other side of the moat. А Ла Раме горячо любил свою жену и детей, которых видел только с крепостных стен, когда они, желая доставить ему утешение как отцу и супругу, прохаживались по ту сторону рва. This, of course, was too little, and La Ramee felt that his cheerfulness (which he was accustomed to consider the cause of his excellent health, without thinking that it was rather a consequence of it) would not last long with such a way of life. Этого, конечно, было слишком мало, и Ла Раме чувствовал, что его жизнерадостности(которую он привык считать причиной своего прекрасного здоровья, не задумываясь над тем, что она скорее являлась его следствием) хватит ненадолго при таком образе жизни. When the relationship between the Duke and Chavigny became so strained that they stopped seeing each other altogether, La Ramee fell into despair: now all responsibility for Beaufort fell on him alone. Когда же отношения между герцогом и Шавиньи обострились до того, что они совсем перестали видеться, Ла Раме пришел в отчаяние: теперь вся ответственность за Бофора легла на него одного. And since, as we said, he wanted to have at least an occasional day off, he enthusiastically responded to the offer of his friend, the steward of Marshal Grammont, recommend him an assistant. А так как ему, как мы говорили, хотелось иметь хоть изредка свободный денек, то он с восторгом отнесся к предложению своего приятеля, управителя маршала Граммона, порекомендовать ему помощника. Chavigny, to whom La Rame turned for permission, said that he would be happy to give it, if, of course, the candidate turned out to be suitable. Шавиньи, к которому Ла Раме обратился за разрешением, сказал, что охотно даст его, если, разумеется, кандидат окажется подходящим.
We consider it superfluous to describe to our readers the appearance and character of Grimaud. Мы считаем излишним описывать читателям наружность и характер Гримо. If, as we hope, they have not forgotten the first part of our story, they will probably have retained a fairly clear idea of this worthy man, who has changed only in that he has aged twenty years and, thanks to this, has become even more sullen and silent. Если, как мы надеемся, они не забыли первой части нашей истории, у них, наверное, сохранилось довольно ясное представление об этом достойном человеке, который изменился только тем, что постарел на двадцать лет и благодаря этому стал еще угрюмее и молчаливее. Although Athos, since the change took place in him, allowed Grimaud to speak, the latter, who had communicated by signs for ten or fifteen years, had become so accustomed to silence that this habit became his second nature. Хотя Атос, с тех пор как в нем совершилась перемена, и позволил Гримо говорить, но тот, объяснявшийся знаками в течение десяти или пятнадцати лет, так привык к молчанию, что эта привычка стала его второй натурой.
Chapter XX Глава XX
Grimaud Enters the Service Гримо поступает на службу
So, with such a favorable appearance, Grimaud appeared at the Vincennes fortress. Итак, обладающий столь благоприятной внешностью Гримо явился в Венсенскую крепость. Chavigny considered himself infallible in his ability to recognize people, and this could, perhaps, serve as proof that he really was the son of Richelieu, who also considered himself an expert in these matters. Шавиньи мнил себя непогрешимым в умении распознавать людей, и это могло, пожалуй, служить доказательством, что он действительно был сыном Ришелье, который тоже считал себя знатоком в этих делах. He carefully examined the petitioner and came to the conclusion that Grimaud's fused eyebrows, thin lips, hooked nose and prominent cheekbones testified in his favor. Он внимательно осмотрел просителя и пришел к заключению, что сросшиеся брови, тонкие губы, крючковатый нос и выдающиеся скулы Гримо свидетельствуют как нельзя больше в его пользу. In questioning him, Chavigny uttered twelve words; Grimaud answered with only four. Расспрашивая его, Шавиньи произнес двенадцать слов; Гримо отвечал всего четырьмя.
“Here is a sensible fellow, I noticed that at once,” said Chavigny. – Вот разумный малый, я это сразу заметил, – сказал Шавиньи. “Go now to Monsieur La Rame and try to win his approval. – Ступайте теперь к господину Ла Раме и постарайтесь заслужить его одобрение. You can tell him that I find you suitable in every respect. Можете сказать ему, чтоя нахожу вас подходящим во всех отношениях.
Grimaud turned on his heel and went to La Ramée to undergo a more rigorous examination. Гримо повернулся на каблуках и отправился к Ла Раме, чтобы подвергнуться более строгому осмотру. It was much more difficult to please La Ramée. Понравиться Ла Раме было гораздо труднее. Just as Chavigny relied entirely on La Ramée, so the latter wanted to find a man on whom he could rely. Как Шавиньи всецело полагался на Ла Раме, так и последнему хотелось найти человека, на которого мог бы положиться он сам.
But Grimaud possessed just the right qualities to entice a prison warden choosing an assistant. Но Гримо обладал как раз всеми качествами, которыми можно прельстить тюремного надзирателя, выбирающего себе помощника. And finally, after many questions, to which only a quarter as many answers were given, La Ramee, delighted with such moderation in words, rubbed his hands cheerfully and accepted Grimaud into his service. И в конце концов, после множества вопросов, на которые было дано вчетверо меньше ответов, Ла Раме, восхищенный такой умеренностью в словах, весело потер себе руки и принял Гримо на службу.
– Instructions? – Предписания? – asked Grimaud. – спросил Гримо.
- Here: never leave a prisoner alone, take away from him anything sharp or cutting, do not allow him to make signs to strangers or talk for too long with the guards. – Вот: никогда не оставлять заключенного одного, отбирать у него все колющее или режущее, не позволять ему подавать знаки посторонним лицам или слишком долго разговаривать со сторожами.
– All? – Все? – asked Grimaud. – спросил Гримо.
“That’s all for now,” La Rame replied. – Пока все, – ответил Ла Раме. “Circumstances will change, and so will the regulations.” – Изменятся обстоятельства, изменятся и предписания.
“Okay,” said Grimaud. – Хорошо, – сказал Гримо.
And he entered the Duke de Beaufort's room. И он вошел к герцогу де Бофору.
At that moment he was combing his hair. Тот в это время причесывался. Wanting to annoy Mazarin, he did not cut his hair and grew a beard, showing off how badly he was living and how unhappy he was. Желая досадить Мазарини, он не стриг волос и отпустил бороду, выставляя напоказ, как ему худо живется и как он несчастен. But a few days ago, looking from a high tower, he seemed to have made out in the window of a passing carriage the features of the beautiful Madame de Montbazon, the memory of which was still dear to him. Но несколько дней назад, глядя с высокой башни, он как будто разобрал в окне проезжавшей мимо кареты черты прекрасной г‐жи де Монбазон, память о которой была ему все еще дорога. So, since he wanted to make a completely different impression on her than on Mazarin, he, in the hope of seeing her again, ordered a lead comb to be brought to him, which was done. Итак как ему хотелось произвести на нее совсем другое впечатление, чем на Мазарини, то он, в надежде еще раз увидеть ее, велел подать себе свинцовую гребенку, что и было исполнено.
Mr. de Beaufort demanded a lead comb because, like all blond men, his beard was somewhat reddish: when he combed it, he dyed it at the same time. Г-н де Бофор потребовал именно свинцовую гребенку, потому что у него, как и у всех блондинов, борода была несколько рыжевата: расчесывая, он ее одновременно красил.
Grimaud, entering his room, saw the comb which the Duke had just placed on the table; Grimaud bowed low and took it. Гримо, войдя к нему, увидел гребенку, которую герцог только что положил на стол; Гримо низко поклонился и взял ее.
The Duke looked at this strange figure in surprise. Герцог с удивлением взглянул на эту странную фигуру.
The figure put the comb in its pocket. Фигура положила гребенку в карман.
- Hey there! – Эй, там! Someone! Кто-нибудь! What does this mean? Что это значит? - shouted Beaufort. – крикнул Бофор. - Where did this fool come from? – Откуда взялся этот дурень?
Grimaud, without answering, bowed again. Гримо, не отвечая, еще раз поклонился.
“Are you mute or something?” – Немой ты, что ли? – shouted the Duke. – закричал герцог.
Grimaud shook his head. Гримо отрицательно покачал головой.
- Who are you? – Кто же ты? Answer now! Отвечай сейчас! I command! Я приказываю!
“The watchman,” said Grimaud. – Сторож, – сказал Гримо.
– Watchman! – Сторож! – repeated the Duke. – повторил герцог. – Just the kind of hanged man I need in my collection! – Только такого висельника и недоставало в моей коллекции! Hey! Эй! La Rame... someone! Ла Раме… кто-нибудь!
La Ramee entered the room hurriedly. Ла Раме торопливо вошел в комнату. Unfortunately for the Duke, La Ramee, relying entirely on Grimaud, was about to leave for Paris; he was already in the courtyard and returned with great displeasure. К несчастью для герцога, Ла Раме, вполне полагаясь на Гримо, собрался ехать в Париж; он был уже во дворе и вернулся с большим неудовольствием.
“What happened, Your Highness?” – Что случилось, ваше высочество? he asked. – спросил он.
“What kind of idler is this?” – Что это за бездельник? “Why did he take my comb and put it in his pocket?” Зачем он взял мою гребенку и положил к себе в карман? asked de Beaufort. – спросил де Бофор.
“He is one of your guards, Your Highness, and a very worthy man. – Он один из ваших сторожей, ваше высочество, и очень достойный человек. I hope you will appreciate him as much as Monsieur de Chavigny… Надеюсь, вы оцените его так же, как и господин де Шавиньи…
- Why did he take my comb? – Зачем он взял у меня гребенку?
“Indeed, why did you take the comb from His Highness?” – В самом деле, с какой стати взяли вы гребенку у его высочества? asked La Rame. – спросил Ла Раме.
Grimaud took a comb out of his pocket, ran his fingers over it and, pointing to the outermost tooth, answered only: Гримо вынул из кармана гребенку, провел по ней пальцами и, указывая на крайний зубец, ответил только:
- Colet. – Колет.
“That’s true,” said La Rame. – Верно, – сказал Ла Раме.
“What does this brute say?” – Что говорит эта скотина? asked the Duke. – спросил герцог.
- That the king did not allow sharp objects to be given to your highness. – Что король не разрешил давать вашему высочеству острые предметы.
- What, are you crazy, La Rame? – Что вы, с ума сошли, Ла Раме? After all, you yourself brought me this comb. Ведь вы же сами принесли мне эту гребенку.
- And in vain. – И напрасно. By giving it to you, I myself violated my order. Давая ее вам, я сам нарушил свой приказ.
The Duke looked furiously at Grimaud, who gave the comb to La Rame. Герцог в бешенстве поглядел на Гримо, который отдал гребенку Ла Раме.
“I feel that I shall come to hate this rascal very much,” muttered de Beaufort. – Я чувствую, что сильно возненавижу этого мошенника, – пробормотал де Бофор.
Indeed, in prison every feeling reaches its extreme. Действительно, в тюрьме всякое чувство доходит до крайности. After all, everything there – both people and things – is either our enemy or our friend, so there one either loves or hates, sometimes with reason, and more often instinctively. Ведь там всё – и люди, и вещи – либо враги наши, либо друзья, поэтому там или любят, или ненавидят, иногда имея основания, а чаще инстинктивно. So, for the simple reason that Grimaud pleased Chavigny and La Ramée at first sight, he was bound to displease Beaufort, for the virtues he possessed in the eyes of the commandant and the warden were shortcomings in the eyes of the prisoner. Итак, по той простой причине, что Гримо с первого взгляда понравился Шавиньи и Ла Раме, он должен был не понравиться Бофору, ибо достоинства, которыми он обладал в глазах коменданта и надзирателя, были недостатками в глазах узника.
However, Grimaud did not want to quarrel with the prisoner from the first day: he needed not angry outbursts from the Duke, but persistent, long-term hatred. Однако Гримо не хотел с первого дня ссориться с заключенным: ему нужны были не гневные вспышки со стороны герцога, а упорная, длительная ненависть.
And he left, giving up his place to the four guards, who, having finished breakfast, returned to guard the prisoner. И он удалился, уступив свое место четырем сторожам, которые, покончив с завтраком, вернулись караулить узника.
The Duke, for his part, was preparing a new trick, on which he was counting greatly. Герцог, со своей стороны, готовил новую проделку, на которую очень рассчитывал. The next day he ordered crayfish for breakfast and wanted to have a small gallows erected in his room by that time, in order to hang the best crayfish on it. На следующий день он заказал к завтраку раков и хотел соорудить к этому времени в своей комнате маленькую виселицу, чтобы повесить на ней самого лучшего рака. The red color of the boiled crayfish will be a hint for everyone, and the Duke will have the pleasure of executing the Cardinal in absentia until the opportunity arises to hang him in reality. По красному цвету вареного рака всякий поймет намек, и герцог будет иметь удовольствие произвести заочную казнь над кардиналом, пока не явится возможность повесить его в действительности. In this case, the Duke could only be reproached for hanging the crayfish. При этом герцога можно будет упрекнуть разве лишь в том, что он повесил рака.
All day long de Beaufort was busy preparing for the execution. Целый день де Бофор занимался приготовлениями к казни. In prison, everyone becomes a child, and the Duke, more than anyone else, was inclined to this. В тюрьме каждый становится ребенком, а герцог больше, чем кто-либо другой, был склонен к этому. During his usual walk, he broke off two or three thin twigs that he needed and, after a long search, found a piece of glass - a find that gave him great pleasure - and, returning to his room, pulled out several threads from his handkerchief. Во время своейобычной прогулки он сломал нужные ему две-три тоненькие веточки и после долгих поисков нашел осколок стекла – находка, доставившая ему большое удовольствие, – а вернувшись к себе, выдернул несколько ниток из носового платка.
None of these details escaped Grimaud's keen eye. Ни одна из этих подробностей не ускользнула от проницательного взгляда Гримо.
The next morning the gallows was ready, and in order to install it on the floor, the Duke began to plane its lower end with his splinter. На другой день утром виселица была готова, и, чтобы установить ее на полу, герцог стал обстругивать ее нижний конец своим осколком.
La Ramee watched him with the curiosity of a father hoping to see a game with which he can later amuse his children, and the four guards watched him with that idle air which has always been and continues to be the distinguishing mark of a soldier. Ла Раме следил за ним с любопытством отца семейства, рассчитывающего увидеть забаву, которой впоследствии можно будет потешить детей, а четыре сторожа – с тем праздным видом, какой во все времена служил и служит отличительным признаком солдата.
Grimaud entered at the moment when the Duke, not yet having completely planed the end of his gallows, put aside the glass and began to tie a thread to the crossbar. Гримо вошел в ту минуту, когда герцог, еще не совсем обстругав конец своей виселицы, отложил стекло и стал привязывать к перекладине нитку.
He cast a quick glance at Grimaud as he entered, in which yesterday's displeasure was still noticeable, but immediately returned to his work, enjoying in advance the impression that his new invention would make. Он бросил на вошедшего Гримо быстрый взгляд, в котором еще было заметно вчерашнее неудовольствие, но тотчас же вернулся к своей работе, заранее наслаждаясь впечатлением, какое произведет его новая выдумка.
Having made a loop on one end of the thread and a sliding loop on the other, the Duke examined the crayfish, chose the most magnificent one by eye and turned to take the glass. Сделав на одном конце нитки мертвую петлю, а на другом скользящую, герцог осмотрел раков, выбрал на глаз самого великолепного и обернулся, чтобы взять стекло.
The glass has disappeared. Стекло исчезло.
“Who took my glass?” – Кто взял мое стекло? asked the Duke, frowning. – спросил герцог, нахмурив брови.
Grimaud pointed at himself. Гримо показал на себя.
- What, you again? – Как, опять ты? - exclaimed the Duke. – воскликнул герцог. - Why did you take him? – Зачем же ты взял его?
“Yes,” asked La Ramee, “why did you take the glass from His Highness?” – Да, – спросил Ла Раме, – зачем вы взяли стекло у его высочества?
Grimaud ran his finger across the glass and limited himself to one word: Гримо провел пальцем по стеклу и ограничился одним словом:
– It cuts! – Режет!
“But he’s right, Monsignor,” said La Rame. – А ведь он прав, монсеньор, – сказал Ла Раме. “Oh, damn it!” – Ах, черт возьми! “This guy is priceless!” Да этому парню цены нет!
“Monsieur Grimaud, I ask you, in your own interests, to keep such a distance from me that I cannot reach you with my hand,” said the Duke. – Господин Гримо, прошу вас, в ваших собственных интересах, держаться от меня на таком расстоянии, чтобы я не мог вас достать рукой, – сказал герцог.
Grimaud bowed and walked to the far corner of the room. Гримо поклонился и отошел в дальний угол комнаты.
“Come, come, my lord!” – Полноте, полноте, монсеньор! said La Rame. – сказал Ла Раме. “Give me your gallows, and I will plan it with my knife.” – Дайте мне вашу виселицу, и я обстругаю ее своим ножом.
“You?” – Вы? – the Duke asked with a laugh. – со смехом спросил герцог.
- Yes, I did. – Да, я. After all, that’s what you wanted to do? Ведь это вы и хотели сделать?
- Of course. – Конечно. If you please, my dear La Rame. Извольте, мой милый Ла Раме. It will be even funnier. Это выйдет еще забавнее.
La Ramee, who did not understand the Duke's exclamation, carefully planed the leg of the gallows. Ла Раме, не понявший восклицания герцога, самым тщательным образом обстругал ножку виселицы.