Бедовый. Царь царей

Глава 4

С детства ненавидел бегать. У меня с этим видом деятельности всегда ассоциировалось что-то нехорошее. К примеру, что тебя обязательно должен кто-то догонять. И даже если это будет не соседский барбос, а человек, приятного все равно мало.

Теперь в роли догоняющего оказался я сам. Впрочем, это никак не повлияло на мое настроение. Бег я резко не полюбил. Как и Рехона-«Романа». Но со всей прытью, на которую только способен ведун тире почти кощей, ломанулся из замка, цепляясь за иномирный хист, как за путеводную ниточку.

В этом смысле, можно сказать, мне повезло. Ужасное слово. К нему, так глядишь, и привыкнуть недолго. Но Рехон фонил, как четвертый энергоблок Чернобыльской АЭС. По крайней мере, мне так почудилось. И искать его было не так уж сложно. К тому же, не успел я добраться по мосту до площади Старой Ратуши, как почувствовал, что кощей словно остановился, застыл. Его оболочка не двигалась; вместе с тем промысел неотвратимо наполнялся, пульсируя и набухая. Десятки ниточек вели к нему, сплетаясь в нечто единое.

Я прибавил ходу, хотя, казалось, мышцы и сухожилия готовы были уже порваться. Ты, конечно, можешь выплеснуть очень много хиста и превратиться в подобие супермена, вот только тело при этом останется старым, человеческим. Со всеми вытекающими минусами. Может, есть какие-то заклинания укрепления оболочки? Эта умная мысль у меня, как всегда, пришла опосля и невероятно не вовремя.

Наконец я увидел картину маслом. Собственно, выборгская площадь была не такая уж большая. Если смотреть со стороны замка, то слева высился дом Векрута, справа какой-то музей, в котором я так и не побывал, а в середине, в четыре этажа, красовалась ратуша. По мне, действительно, своеобразная изюминка Выборга.

И туристы на площади тусовались. Конечно, не совсем у ратуши, а не доходя до нее, возле памятника регенту Торгильсу Кнутссону, который крепость и основал. В народе, конечно, у него было более прозаичное прозвище – «шведский оккупант». Что называется, ты можешь построить сотню мостов, возвести тысячу домов, но стоит разок провести время с овцой… Короче говоря, местные Кнутссона не особо любили, что не помешало властям поставить памятник.

Сейчас возле него собрались почти все туристы. Хорошо еще, что сезон потихоньку сходил на нет, поэтому здесь оказалось не больше двух десятков человек. Вот именно им и достались все плюшки послания неведомого иномирного создания выборгскому народу. Потому что, помимо чужан, возле ратуши оказалась и нечисть.

Собственно, ничего удивительного. Это поначалу кажется, что «братья наши меньшие» встречаются редко. На самом деле нечисть есть, она здесь буквально повсюду. Просто бо́льшая часть очень усиленно прячется. Разве что некоторые, как те же черти, ходят к своим чертовским психологам и принимают себя такими как есть.

Именно они и составляли большую часть нечисти. И вели себя рогатые в высшей степени нагло. Нет, они и обычно любили напакостить людям. Вот только часто выбирали себе в жертвы подвыпивших или одиноких прохожих, что гуляли в позднее время суток. А теперь ватага городских чертей, улюлюкая и хохоча, окружила трех чужан и толкала, не выпуская их наружу. Люди падали, вставали, снова оказывались на брусчатке, а черти все смеялись. Вот только смех был какой-то… сумасшедший. Словно нечисть находилась под какими-то запрещенными веществами.

У стен ратуши металась земляная кошка. Вот уж совсем редкий зверь, я о ней лишь в книжке Спешницы читал. С виду самое обычное животное, вот только если присмотреться, то заметно, как странно оно двигается. Да и состоит словно из комьев глины. Старое заклятие на крови, в ходе которого в жертву приносится живая кошка. Облегченная версия того же копши. Получается, не вполне нечисть – нежить.

Но, судя по всему, здесь спрятанное было совсем несерьезным. Скорее всего, какой-то ивашка на начальных рубцах решил схоронить в ратуше что-то «очень важное». Шерстяные рейтузы или шелковые чулки – не знаю, что там раньше было в моде.

Земляная кошка, которая вообще не должна показываться снаружи, сейчас металась вдоль стены. Она явно желала расцарапать кому-нибудь лицо, но не могла отойти далеко от клада. Мне даже почти стало ее жалко.

Следующие два персонажа были полной противоположностью друг друга как по духу, так и по содержанию. На площади оказались жиртрест и жердяй. Что интересно, последних было очень мало, но именно эту нечисть я видел уже второй раз. Первый случился, когда мы с Ткачом въехали в Питер.

Самая мякотка, что название было, можно сказать, обманчивым. Потому что надо учитывать, что жердяй назывался так от слова «жердь», а никак не «жир». И оказался высоким, почти в три метра, болезненно худым, и смотреть на него было физически больно. Наш ответ импортному Слэндермену. Или, кто знает, может, именно жердяй и породил современный ужастик.

Вообще это была единственная нечисть, назначение которой я не понимал. Ну, то есть черти пакостили, дивьи люди занимались растениями, белая чудь производила артефакты, домовой шустрил по хозяйству. У всех было свое четкое предназначение. Даже русалки, несмотря на кажущуюся красоту, хотели «найти себе жениха». Иными словами, утопить какого-нибудь мужичка.

Чего от жизни хотел жердяй – непонятно. Все, что я нашел о нем в записях рубежников до Спешницы, – что бедняга ходит, заглядывает в окна и тяжело вздыхает. Единственное, что было ясно, – жердяями становились неприкаянные души. Правда, последняя формулировка меня тоже несколько смущала.

Сейчас нечисть была занята вполне четким действом, а именно собрала вокруг себя пятерых чужан и «пила» их хист. Судя по тому, что несчастные не шевелились, они были близки к полуобморочному состоянию.

Жиртрест, напротив, являлся существом домашним. И славился тем, что объедал своих хозяев. Он вроде как был паразитом, но паразитом сравнительно безобидным. Ну, подумаешь, исчезнет у тебя из подпола лишний шмат мяса. Жалко, что ли? Вместе с тем жиртрест не позволял другой нечисти заводиться дома. В этом плане он был не так открыт миру, как мой Гриша.

Ну, и выглядел, понятное дело, жиртрест соответствующе. Тут уж, извините, повышенный калораж и отсутствие двигательной активности никогда до добра не доводили. Свисающие каскадом бока, огромное, в растяжках, пузо, распухшие венозные ноги. Еще почему-то эта нечисть считала излишним носить одежду. Ну, или не могла ничего подобрать себе по размеру.

Если на жердяя было больно смотреть и появлялось опасение, как бы несчастный ненароком не развалился, то на жиртреста – просто неприятно. Сейчас последний с невероятной для своего телосложения прытью бегал по площади и до крови кусал людей, которые подворачивались под его крепкие зубы.

И вишенкой на торте на этом празднике жизни оказался Рехон-Роман. Кощей стоял в стороне, и те самые нити, которые оказались хистами как нечисти, так и чужан, медленно тянулись к рубежнику. У меня даже появилось примерное понимание, как именно работает его промысел. Но это все потом, главное сейчас – навести тут хоть какой-то порядок. Видимо, я единственный, кому совсем не плевать на чужан.

Я благоразумно решил, что даже если жиртрест бешеный, то потом мы сделаем всем все необходимые уколы. Но укусы не так страшны, как жердяй, который собирался «опустошить» чужан. Иными словами – убить. Поэтому я быстро нарисовал перед ним форму Мыследвижения и вложил в нее хист.

Телекинез жердяю явно не понравился. Эта длинная оглобля пролетела с десяток метров, чуть-чуть не добравшись до стены ратуши. И тут же угодила в «объятия» земляной кошки. Несчастная так давно желала до кого-то добраться, что расценила нового знакомого как подарок судьбы. И сразу же впилась в него острыми когтями.

Ну и славно, пусть пока разбираются. Я же вернулся к своим баранам и с силой приложил жиртреста, несколько раз ударив головой о мостовую. Следом досталось и чертям. Этих я просто утопил в патоке, так что они довольно скоро застыли.

Чужане, которые, на удивление, с ума не сошли, стали разбегаться. Одни с громкими криками и бешеными глазами, другие молчаливо, прижимая к себе окровавленные конечности. Одну из жертв жердяя, женщину преклонных лет, пришлось тащить молодому мужчине. Но в целом я мог занести себе в актив, что провернул все без фатального исхода.

– Какой же ты скучный, Матвей, – недовольно отозвался Рехон. – Редко когда все само идет в руки.

Сказал, тут же обрывая все тянущиеся к нему нити, и устремился прочь. Я же так и стоял, в недоумении глядя на увязших чертей, раздираемого земляной кошкой жердяя и лежащего без сознания жиртреста. И как их тут оставишь?

– Беги, с-с-с… с ними уже ничего не случится, – посоветовала Лихо. – Твой хист привел их в чувс-с-ство.

Раньше Юния меня никогда не обманывала, поэтому я поверил и в этот раз, бросившись догонять Рехона. К счастью (если вообще можно употребить подобное слово), тот удрал недалеко. А как иначе, если вся нечисть в городе буквально сошла с ума?

Каждый перекресток, каждый сквер, площадь, любой открытый участок кричали от боли, гремели сумасшедшим смехом, вопили на все лады какофонией различных звуков. Пахло кровью и выплескиваемым хистом, а еще тем самым тленом, как недавним отголоском голоса «извне». Казалось, смрад выбирался из канализационных люков, заполняя все пространство вокруг.

Рехон бежал, изредка останавливаясь и подпитываясь чужими хистами. Это было похоже на торопливое подключение вора к местной энергосистеме. Правда, стоило появиться мне и навести своей твердой рукой порядок, как кощей бросал все и мчался дальше.

Кого только не удалось встретить на своем пути! Летавцы, жареницы, межевики, обдерихи, подпелюхи, хохотуны, банники, амбарники, кутихи, ледящие, мокрухи… Многие, как мне казалось, вообще не должны были обитать в городе. Оставалось только догадываться, как они все здесь оказались. Главное – все пытались навредить людям, словно внезапно вдруг объявили войну.

Правда, думал я совершенно о другом: как сохранить баланс между погоней и помощью чужанам и не расплескать собственный хист? Потому что Рехон, который и не думал вмешиваться в разборки, от бесчинств только восстанавливал промысел, тогда как я занимался обратным.

Хотя думать все же пришлось. К примеру, чтобы понять, куда направляется кощей. Сначала мне показалось, что он стремится к Подворью. Однако когда мы проскочили дом у Часовой башни и выбрались на Южный вал, стало окончательно ясно: как раз от Подворья Рехон удаляется. Все, что я мог, – лишь посоветоваться с Лихо.

– Да все яс-с-сно. В подворье много рубежников, они там мигом порядок наведут. А этому нужно с-с-с… обратное. Места, где рубежников нет.

Ну да, чего это я, все предельно логично. Разве что мне очень не нравилось, как утекает собственный промысел. Впору действительно задуматься о своем человеколюбии. Нет, не то чтобы я был такой хороший и делал все только за спасибо. Но именно последнее сейчас очень бы не помешало. По факту получалось, что нечисть была скорее обижена на мои действия, а чужане вообще не понимали, кто становился их спасителем.

Возле Финского кладбища я встретился с новой напастью, а именно с парой древних, покрытых седыми волосами, худых вурдалаков, которые пытались порвать на части женщину. Бедняжка лежала на спине и вяло сопротивлялась, с тоской глядя на разодранную ногу, будто бы уже даже мысленно приняв собственную участь.

Вот тут я не церемонился. И хиста жалеть не стал. К тому же воевода говорил только про нечисть, про нежить никаких замечаний я не припомню. Вот я и приложил, сколько было, промысла. А как выяснилось, несмотря на длинный и довольно беспонтовый марафон, силы еще оставались.

Первый вурдалак будто бы даже жалобно пискнул, после чего разлетелся на несколько частей. Уже окончательно мертвым.

Со вторым вышло интереснее. Я понял, что трачу слишком много промысла на парочку недоразумений. Просто в прошлый раз при встрече с вурдалаком я оказался близок к смерти как никогда. Поэтому тогда я и не стал экономить силы. Теперь надо было действовать осмотрительнее.

Однако эти товарищи явно провели в могилах или рядом с ними много десятков лет, если не сотню. Еще бы, Финское кладбище – одно из самых старых. Меня даже пугала сила, которая смогла их поднять.

В общем, эти худосочные бедолаги не шли ни в какое сравнение с полнокровным и жаждущим моей смерти помощником Вранового. Поэтому второго вурдалака я ударил слегка, желая разве что оттащить от чужанки.

Почувствовав мой хист, тот жалобно заскулил, почти как самая обычная собака. Впрочем, сегодня я был настроен не слишком гуманистично, если это слово вообще возможно применить к нежити. Несколькими крепкими ударами я вбил мерзкое создание в землю, с некоторым удовольствием слушая, как хрустят кости его черепа.

К чужанке подходить не стал. Да, та немного исполосована, но не критично. Вот уже и сама встала и принялась довольно проворно удирать, несмотря на легкую хромоту. Еще пару раз оглянулась на лежащих вурдалаков. Даже представить себе не могу, что ей привиделось. Безобидные здоровенные собаки вместо нежити? Если так, то ничего удивительного, эти без проблем могут огрызнуться, стоит зайти на их территорию.

Пора было продолжать погоню за Рехоном. Я сейчас напоминал себе того чувака из греческой мифологии, который вкатывал камень на гору. Правда, тот сразу же срывался вниз. Не помню, как точно его звали, что-то созвучное со словом «сифилис». Правда, учитывая наши потуги, это максимальная награда, которая должна была мне в итоге достаться. Лучше вряд ли предложат.

В роли камня, само собой, выступал кощей. Хотя нельзя сказать, что все сотворенное было делом его рук. Он предстал в роли конферансье, который открывал для меня мир безумия нечисти, заодно собирая урожай в виде чужого хиста.

Почему ему дали прозвище Бедлам, я примерно уже понял. Рехон возвышался, когда оказывался в эпицентре всемирного кавардака. И чем выше был градус неадекватности, тем значительнее подпитывался рубежник. Конечно, это всего лишь гипотеза, которую только предстояло подтвердить. Но я почему-то не сомневался в истинности своей версии.

Еще я относительно недавно понял, что прозвище ему дали рубежники моего мира. Потому что слово «бедлам» было нарицательным, от названия Бетлемской королевской больницы, название которой со временем сократили до «бедлама». Это я уже прогуглил лично, когда пытался понять, что означает слово.

Вот только сейчас парень с удивительными голубыми глазами и самой светлой улыбкой (если не знать, что именно творится у него в душе) стоял передо мной и даже не пытался удрать куда подальше. Я же с видом запыхавшейся гончей оперся на колени, готовый опять бежать. Через силу, через «не могу», ради очередной чужанской жизни. Никому не нужной, кроме меня.

– Все, все, будет, Матвей, – примирительно улыбнулся Рехон. – Скажу честно, ты меня удивил. Так упираться ради каких-то чужан. Такого не встретишь даже в моем мире, где людей не так много.

Я стоял, не веря ему. За непродолжительное время, которое я знал Рехона, стало понятно, что от этого товарища можно ждать любого сюрприза. А как он обожал врать – просто любо-дорого смотреть. Однако сейчас на помощь кощею неожиданно пришла Лихо:

– Да, Матвей, вс-с-се закончилось.

– Да что именно закончилось?

Рехон почему-то решил, что вопрос относится непосредственно к нему:

– Ты впервые слышал зов Царя Царей, так?

Я осторожно кивнул.

– Значит, ты совсем недавно стал рубежником, – ответил Рехон. – За свою жизнь я слышу его зов пятый раз. И постепенно его призывы становятся все чаще. Кто знает, к чему это ведет… Ладно, до скорого, Матвей. Если у тебя будет какое-то дело, ищи меня в казармах стражи воеводы. Она находится в таком забавном месте, слово еще странное…

– Подворье, – подсказал я.

– Точно, в Подворье. До скорого! – Рехон махнул рукой и, не оборачиваясь, действительно быстро направился в сторону Подворья, словно всего этого безумства и не происходило.

Я же был настроен более чем серьезно. И едва дождался, пока тот скроется из виду:

– Окей, Юния. А давай-ка ты теперь расскажешь все про этого замечательного Царя Царей!

Интерлюдия

Мир гремел многоголосием звуков. Были в нем и песни битв, еще не отшумевших, но постепенно затихающих. Слышались стоны умирающих, но не обычной смертью, а какой-то странной, означающей конец этой жизни и являющейся началом чего-то нового, непознанного. Хотя и смертью подобное можно было назвать с большой натяжкой. Шумела природа, но слышалось в ней нечто надрывное, угасающее. Изначальный мир точно чувствовал наступление страшного и неотвратимого этапа, в котором не каждому найдется место.

Нестерпимо сильно пахло смолами деревьев, как если бы некто пытался выжать их в громадный стакан. Во рту стоял железный привкус крови. Что немаловажно, крови чужой. А еще в носу свербил резкий вкус Нежизни. От него нельзя было укрыться, он следовал за тобой повсюду, напоминая, что теперь так будет всегда, и обратного пути не предвидится.

Созидатель скорбел вместе со всем миром, насколько ему позволяла его черная, погрязшая в похоти и могуществе собственной силы душа. Крону было больно терять свою землю. Здесь он был, как и мир, Великим. Одним из сильнейших кронов, с которым приходилось считаться. Того, кого называли Богом. И вот из-за группки жалких идиотов, попытавшихся прикоснуться к силе, которую не могли контролировать, началось Великое Разрушение. А в этот мир пришла Нежизнь.

– Идем скорее, – он дернул рукой, и невидимая цепь оков натянулась.

– Иду с-с-с… господин. Только…

Крон неодобрительно посмотрел на красавицу Лихо. Точеная фигурка, приятное личико, смиренный взгляд. Лишь изредка Созидатель видел в ней тень погибшей матери, грозной Видары. Образ проскальзывал мимолетный, едва уловимый. Та всю жизнь была предана ему, пока не представился случай сбежать.

– Только что?! – недовольно спросил он.

– Только куда мы идем? Проходы с-с-с… с другой стороны. Я их чувствую.

Созидатель скривился. Любое существо, обладающее хоть толикой промысла, ощущало их. Проходы пахли сухим песком, незнакомыми животными, чужим миром и спасением. Через них бежали даже обычные люди в поисках лучшей жизни. Все, кто еще был жив и мог размышлять. Противились лишь некоторые кроны, не в силах принять неизбежность.

– Твое дело слушаться, а не задавать вопросы.

Он отмахнулся, и Лихо схватилась за раскрасневшуюся щеку, почувствовав резкую боль. Рука у Созидателя была тяжелой. Хотя разве и могло быть по-другому в случае с Великим Богом?

– Да, господин. Прос-с-стите.

Они продолжили свой путь по погибающему миру. И Созидатель с большим трудом узнавал места, которые они проходили. Последняя Война разрушила многое, что казалось незыблемым. Превратились в труху горы Величия. Леса Инея напоминали рот старика с редкими остовами зубов. Озеро Великой Скорби… да не было больше никакого озера, лишь огромный пустой кратер. Погас горящий веками огонь Пылающей Горы, в котором, по легендам, ковали свое оружие древние боги Внутреннего мира.

Все, чего касалась Нежизнь, трансформировалось в нечто мертвое. Но только на первый взгляд. Иначе бы пришедшую силу так и именовали – Смерть. Однако жизнь – если новое, извращенное, понятие можно так назвать – была. Иная. Созидатель чувствовал на себе жадные взгляды невидимых существ, которые набросились бы на него, будь уверены в собственной победе. Им оставалось только поджидать более подходящую добычу.

Никто не мог постигнуть природу Нежизни. Ее существа будто бы двигались, но не дышали. Разговаривали, но не мыслили. Убивали, но не чувствовали пьянящего упоения властью и силой. Это то немногое, что Созидатель знал о Нежизни. Но еще о большем ему оставалось только догадываться. Как в такие короткие сроки она поработила целый мир? Как нашла место в сердцах и головах созданий, сделав их своими адептами? И почему тех становилось все больше?

Наконец крон выбрался на внушительное плато, с которого открывался вид на долину Плодородия. Правда, ныне ее можно было смело называть долиной Пустоты. И еще прежде, даже не добравшись до каменистого уступа, за которым притаились собратья, он почувствовал их. Немногочисленных кронов, коих объединило вместе великое испытание.

Были здесь и некогда прославленные воины, которые своими действиями и приблизили начало конца: Несокрушимый, Глыба, Петля и Цвет. Поодаль от них, словно пытаясь обособиться, находились те, кто игнорировал войну, укрывшись в потаенных недрах мира: Рокот, Хохотун и Зной. Не было разве что Стыня, еще одного Великого, который по силе все же уступал Созидателю. Впрочем, крон был более чем уверен, что этот недотепа до сих пор ничего не понял в своей ледяной пустоши.

Созидатель присоединился к последним, сторонникам мира, обозначив приветствие легким кивком. Таким образом, среди собравшихся воцарился своеобразный паритет – четверо на четверо. Это не беря во внимание, что Великий крон здесь был только один. Если задуматься, то при должном везении Созидатель мог бы разобраться с половиной из присутствующих. Однако время раздоров прошло, уступив место беседам.

– Мы рады, что ты принял наше предложение, – кивнул Глыба, низкорослый крепыш.

Был он самым молодым, всего недавно перешагнул за шестнадцать рубцов, но вместе с тем самым толковым. Оставалось только догадываться, что могло втянуть его в Великую Войну… Последнюю Войну.

Глыба посмотрел на крохотную нечисть за спиной Созидателя, но ему хватило ума ничего не говорить по этому поводу. Если Великий крон решил, что ее присутствие необходимо, так тому и быть.

– Подумал, что это будет не лишним перед исходом, – пожал плечами Созидатель.

– Исходом? – вздрогнул Несокрушимый, который в стати мог потягаться с самим Созидателем. – И оставить наш дом?

– Вы разрушили этот дом! – припечатал его Великий крон. – Вы думали, что сможете совладать с силой, которая вам неподвластна! Вы разрушили Ось, Средоточие нашего мира. Разделили на Осколки, которые вас убивают. Даже сейчас я чувствую это сладостное гниение твоего тела, перемешанное с могуществом.

Если сначала слова Созидателя вызывали легкое одобрение среди кронов-отшельников, то к концу его речи они стали распаляться. Их собрат озвучил недовольство, которое давно копилось в них, но не имело выхода.

Воители явно хотели возразить. Несокрушимый даже открыл рот, но Глыба торопливо перебил его:

– Никому не подвластно повернуть время вспять. Но мы можем попытаться все исправить. Я разговаривал с нечистью, которая зовется чурами.

– Чуры? – удивился Созидатель. – Никогда о них не слышал.

– Такие крохотные твари, похожие на человеков, – поддакнул Цвет. Он имел необъяснимую тягу к нечисти. – Раньше, когда случайно образовывался проход, они шныряли вокруг него, словно крысы. Говорили, что изучают лазейки в другие миры. И вроде как достигли в этом определенных успехов.

– Ты говоришь много слов и тратишь мое время, – рассердился Созидатель. Меньше всего он сейчас хотел обсуждать какую-то нечисть.

– Хорошо, тогда буду говорить ближе к сути, – торопливо продолжил Глыба. – Чуры сказали, что у них есть план, как восстановить Ось.

– У крохотной нечисти? – усмехнулся Созидатель. – Подобное не под силу даже кронам.

– Ты слишком недооцениваешь нечисть, – опять встрял Цвет. – Мы все недооцениваем их. У них есть то, чего нет у нас. Они действуют сообща. И многие из них умны. Взять хотя бы Лихо…

– Если бы Лихо были умными, сейчас одна из них не находилась бы в том положении, в котором находится, – отрубил Созидатель, – а донесла на свою мать заранее! – Созидатель обернулся, чтобы посмотреть на Юнию, а та, встретившись взглядом с господином, потупила взор. – Но все же, брат, попробовать стоит. Чуры думают, что знают, как зарядить Осколки и вновь собрать из них Ось. Это как раз самое легкое.