Последний мир

Он потёр виски, собираясь с мыслями.

— Что касается второго вопроса — да, это вполне возможно. Если мы найдём способ вернуться в Траену, то теоретически можем попасть на пятнадцать лет назад. Но проблема в том, что здесь, в этом месте, сейчас нет такого портала. А у нас... у нас его тоже не было пятнадцать лет назад.

— Тогда хоть расскажи, где мы сейчас находимся и кто тогда на нас напал. Может, местные знают?

Наёмнику хотелось узнать хоть что-то. Он устал ходить слепым котёнком, тыкаясь в стены. Всю жизнь он привык знать врага в лицо, просчитывать каждый шаг на несколько ходов вперёд, и эта неизвестность раздражала его сильнее, чем боль в плече. Он чувствовал себя беспомощным — а это было состояние, которого Гедриел ненавидел больше всего.

Но разговору не суждено было продолжиться. Дверь приоткрылась, и в комнату вошла Эльза. Она ничего не сказала — лишь посмотрела на Армароса тем спокойным, уверенным взглядом, который не терпит возражений. Одного этого взгляда хватило, чтобы маг осёкся на полуслове, кивнул каким-то своим мыслям и поднялся со стула. Эльза мягко, но непреклонно выпроводила его за дверь.

В руках она держала небольшой пузырёк из тёмного стекла, внутри которого плескалась мутная жидкость.

— Не волнуйтесь, — произнесла она, подходя ближе. В свете последней свечи её зелёные глаза казались почти изумрудными. — После этого снадобья уже завтра встанете на ноги. Но если хотите лежать бревном в этой кровати ещё долго — можете не пить и позвать своего друга обратно.

Гедриел усмехнулся про себя. Выбор был очевиден. Лежать ему и правда надоело — до скрежета зубовного. Лучше быстрее прийти в форму и разобраться, что здесь происходит: где принцесса, куда они попали и можно ли отсюда вернуться. Он взял кружку, в которую она налила снадобье, и выпил всё одним глотком.

И тут же пожалел.

Вкус оказался омерзительным — такого он не пробовал даже в юности, когда был начинающим воином и пил за гроши любую дрянь, лишь бы забыться после первой крови. Та дешёвая бормотень была цветочным нектаром по сравнению с этим пойлом. К горлу подступила тошнота, желудок сжался в спазме, но Гедриел сдержался — сжал зубы и переждал, пока позывы отступят.

Когда приступы прекратились, на смену им пришла тяжёлая, вязкая сонливость. Веки налились свинцом, тело обмякло, и комната поплыла перед глазами. Последнее, что он видел — Эльза, стоящая у свечи. Она наклонилась и задула пламя, и в тот же миг её силуэт растворился в темноте. Дверь открылась и тихо закрылась, погружая комнату в полный мрак.

***

— Геди, подойди, пожалуйста, — позвала его мать из соседней комнаты.

Голос её звучал глухо и слабо, как ветер, что едва шевелит занавеску перед грозой.

— Да, мам.

Он подошёл к её кровати. Она лежала, укрытая старым одеялом по самый подбородок, и казалась почти прозрачной в тусклом свете из окна. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, а дыхание то и дело прерывалось сухим, надсадным кашлем.

— Ты прости, что в твой день рождения не могу тебя нормально поздравить, — проговорила она медленно, с трудом выталкивая каждое слово.

— Мам, перестань, не нужно мне никакого дня рождения. Лучше пойду тебе лекарства куплю.

Он старался говорить бодро, но голос предательски дрогнул. Она посмотрела на него — тем особенным взглядом, которым матери смотрят в самое сердце, туда, куда не добраться ни одному лекарю.

— Я вижу, ты по нему до сих пор скучаешь, сынок. Пять лет прошло. Папа уже не вернётся. Ты большой мальчик, ты должен это понять.

Она взяла его ладонь своей — сухой, горячей, почти невесомой рукой.

— Ничего я по нему не скучаю, — отрезал Гедриел. — Он любил свою службу больше, чем нас.

Он всегда злился, когда речь заходила о Лигвейне. Злился, потому что не мог иначе. Накинул куртку, взял деньги с полки и вышел, не оборачиваясь. Уже за дверью подумал: «Вечно мама про него вспоминает. Сама забыть не может, вот и болеет. Никак не могу ей достучаться, чтобы забыла о нём».

Он не знал тогда, что через несколько часов будет отдавать всё на свете, лишь бы она снова заговорила об отце.

Улица встретила его привычным шумом. За пять лет их деревня выросла до города: победа над вивернами обезопасила крестьян, и те, кто раньше боялся высунуть нос за частокол, теперь распахивали поля и строились. Дорога, которую он помнил двумя полосами жидкой грязи, теперь была вымощена камнем. Домов стало больше, и заблудиться в переулках сделалось куда легче. Пройдя мимо свинофермы, от которой разило на весь квартал, он вышел на главную площадь.

Рынок кипел. Толпа гудела, переливалась, торговалась. Гедриел решил не пробираться через это людское море и пошёл обходным путём, за палатками. Обрывки разговоров долетали до него: кто-то возмущался ценой, кто-то кричал, что это грабёж — столько требовать за простую ткань. Он не вслушивался.

Травник жил на краю площади. Когда-то в деревне не было своего лекаря, и им с матерью приходилось ездить за лекарствами в соседний город. Теперь — своя лавка, с колокольчиками на двери и запахом сушёных трав, въевшимся в деревянные стены. Гедриел поднялся на крыльцо и толкнул дверь.

Колокольчики звякнули. Из задней комнаты вышел лекарь — пожилой, с вечно прищуренными глазами и руками в пятнах от настоек.

— Гедриел, здравствуй. Твоей матери стало лучше?

Он знал его в лицо. Трудно не запомнить парня, который каждый месяц приходит за новым лекарством.

— Пока без изменений, — ответил Гедриел. Голос прозвучал ровно, но внутри что-то сжалось. — Надеюсь, пойдёт на поправку.

Лекарь помолчал, перебирая склянки на полке.

— Твоей матери нужны не лекарства, Гедриел. Ей нужно лекарство для души. Но, прости, такого у меня нет.

— Не переживайте, это не ваша вина. Просто дайте как обычно.

Ей стало хуже сразу после смерти отца. Пять лет Гедриел перепробовал всё: лекарства, лекарей, настойки, травы — пока деньги, оставшиеся от отцовского жалования, не кончились. Остались только медяки, которые он зарабатывал на полях и продажей овощей с материнской фермы. Другого способа быть рядом с ней и приносить хоть что-то в дом у него не было.

— Держи, с тебя пятнадцать медников.

Гедриел отсчитал монеты, взял мешочек с лекарством и вышел. Пятнадцать медников — большие деньги для него сейчас. Но он не думал об этом. Он думал о том, что после работы, когда сил не остаётся даже стоять, он всё равно идёт к тому самому чучелу на заднем дворе, где когда-то тренировался отец. И бьёт. И бьёт. И бьёт — пока руки не нальются свинцом.

Спускаясь с крыльца, он почти налетел на троих. Раньше они дружили. Теперь — нет.

— О, смотрите, кто тут у нас! — протянул Вайрен, старший из троицы. — Сыночек того, чей отец загубил сотни жизней!

Никто не знал, как было бы лучше. Отец отдал приказ добить королеву виверн без поддержки, и она пала. Война закончилась. Но вместе с ней полегли тысячи солдат, и семьи погибших нашли виноватого. Лигвейн был мёртв и не мог ответить. За него отвечали его жена и сын.

— Отвали, Вайрен. У меня сейчас нет времени с тобой разговаривать.

Гедриел буркнул это и попытался пройти мимо, но троица сомкнулась плотнее.

— Я смотрю, ты в себя поверил, выскочка тупого капитана...

Он не успел договорить. Кулак Гедриела врезался ему в нос с тошнотворным хрустом, и Вайрен рухнул на землю, зажимая лицо. Двое других, закатав рукава, двинулись на него.

Первый удар — слева. Гедриел подставил левое предплечье, принял удар на жёсткий блок, а затем захватил руку противника под локоть. Резкое движение — колено в живот, и тут же ребром ладони в гортань. Нападавший отшатнулся, упал на спину и засипел, держась за горло.

Второй в этот момент заходил справа. Гедриел успел увернуться, ушёл вниз и пробил короткий, злой удар в печень. Противник согнулся пополам — и тогда наёмник схватил его обеими руками за волосы и с силой впечатал лицом в собственное колено. Тот рухнул без сознания.

Вокруг уже собралась толпа. Зеваки глазели с тем особенным удовольствием, с каким простой люд смотрит на уличные драки. Сквозь гомон протолкался стражник.

— Что тут у нас происходит?!

Он оценил сцену быстро: трое на земле, один на ногах.

— Они сами нарывались, — спокойно ответил Гедриел. — Я просто защищался.

Стражник вздохнул, узнав его:

— Снова ты. Пойдём, малец, немного поговорим.

Он взял Гедриела под руку и вывел из толпы. Когда они отошли на безопасное расстояние, стражник заговорил тише:

— Послушай, я понимаю: после того последнего сражения тебя недолюбливают из-за отца. Но если ты продолжишь так всех бить, то они будут тебя недолюбливать ещё больше.

— Дядя Варенс, сколько бы я ни пробовал по-хорошему, выходит всегда так. Так хотя бы меньше затрат времени.

Варенс покачал головой. Он знал парня с детства, дружил с Лигвейном и не мог смотреть на сына друга без тяжёлого чувства в груди.

— Слушай, Гедриел. Я хорошо знал твоего отца и дружил с ним. Поэтому я не могу позволить, чтобы ты в один день попал в тюрьму из-за того, что убил кого-то случайно. Вступай в ряды к нам. Доведём твоё хобби фехтования до совершенства, и задирать тебя никто не будет. Сам знаешь: нападать на представителей закона чревато петлёй.

— Дядя Варенс, вы прекрасно знаете, что у меня больная мать. Я не могу. Я бы давно к вам присоединился.

Он развернулся и пошёл домой. Всю дорогу мысли крутились в голове тяжёлым, горьким колесом. Как несправедливо всё вышло. Отец погиб, как и весь его отряд, но они убили королеву виверн и закончили бойню. А семьи погибших винили именно его. И эту вину переложили на плечи его матери. Она не выдержала этой ноши — и теперь угасала день за днём, а он ничем не мог помочь.

Он и не заметил, как пришёл. Знакомая дверь, знакомое крыльцо. Отворил.

— Мам, я дома!

Тишина. Такая тишина, от которой внутри всё оборвалось.

Он быстрым шагом прошёл в её комнату и замер на пороге. Она лежала на кровати и тяжело, с присвистом дышала. Гедриел бросился к ней, взял за руку, и она повернула голову. Её глаза — когда-то живые, карие — теперь были как зеркало: пустые, отражающие лишь свет из окна. Она пыталась что-то сказать, но слова едва слышно выдавливались из пересохших губ.

Он наклонился ближе, почти прижался ухом к её рту. И тогда услышал — едва различимый, но ясный шёпот:

— Гедриел... живи... не смей умирать...

Голова её упала набок. Рука, которую он держал, вдруг стала тяжёлой и обмякла.

Она умерла.

Он остался один.

***

— Раньше мне такие сны не снились, — размышлял он про себя, глядя в дощатый потолок. — Почему эти события приснились сейчас, когда я неизвестно где?

Ответа не было. Только тишина, далёкий крик петуха и тёплый луч солнца, упрямо пробивавшийся сквозь ветхую занавеску.

Гедриел проснулся окончательно и сразу почувствовал разницу. Плечо ещё побаливало — глухо, терпимо, — но теперь он хотя бы ощущал своё тело. Жар спал, слабость отступила, и это было сродни чуду. Он медленно, осторожно сел, облокотившись на левую руку, и спустил ноги с кровати. Половицы приятно холодили босые ступни.

На комоде его ждало снаряжение — аккуратно сложенное, будто кто-то специально позаботился. Рядом стоял глиняный бутыль с водой. Гедриел схватил его и осушил до дна в несколько жадных глотков. Вода была холодной, колодезной — лучшего вкуса он не помнил за всю жизнь.

Одевался он медленно, прислушиваясь к телу. Рана в плече ещё давала о себе знать, но, стиснув зубы, можно было терпеть. Штаны, рубаха, перевязь, сапоги — каждый предмет ложился на место, и вместе с ними возвращалось что-то ещё. Чувство контроля. Привычная тяжесть стали на поясе.

Он толкнул дверь и вышел наружу. Солнечный свет ударил в глаза — яркий, ослепительный, совершенно непохожий на тусклое марево, что сочилось сквозь занавеску. Слева, над лесом, только поднималось солнце, а справа стеной стоял тот самый чёрный лес, в котором они появились. Теперь, при свете дня, он выглядел ещё более чужим — слишком высоким, слишком плотным, слишком молчаливым.

Проморгавшись, Гедриел наконец разглядел деревню. Домик целительницы стоял на небольшом холме, в самом конце единственной улицы, и отсюда весь посёлок был как на ладони. Дорога, укатанная телегами, проходила ровно посередине. Слева от неё возвышалось здание поприличнее прочих — не то деревенский совет, не то дом старейшины. Чуть дальше — коровник с покосившейся крышей, ещё дальше — конюшня.

— Наконец-то ты очнулся!

Голос был знакомым — звонкий, с лёгкой насмешкой. Эльза стояла у крыльца соседнего дома и смотрела на него, прикрывая глаза от солнца. В лучах утреннего света её волосы горели ярким оранжевым пламенем, и Гедриел на мгновение замер. В комнате, при свечах, она казалась просто милой. Здесь, под открытым небом, она была ослепительной.

— А в этом снаряжении, когда не помираешь, ты даже очень ничего! — рассмеялась она громко, заразительно, ничуть не смущаясь. — Как себя чувствуешь? Я вижу, мой отвар помог?

— Да, спасибо, — ответил он, с трудом отводя взгляд. — Мне уже и правда намного лучше. А где мой престарелый друг?

— Кого ты назвал престарелым?

Голос раздался сбоку. Гедриел повернул голову и увидел мужчину — на вид чуть за тридцать, широкоплечего, с аккуратно подстриженной бородой и посохом в руке. Одет он был в ту же мантию, что и Армарос, но выглядел совершенно иначе: ни морщин, ни седины, ни старческой сутулости.

— Ты ещё кто такой, мать твою? — наёмник отступил на шаг, и правая рука сама легла на рукоять меча. — Мне и так хватает приключений за последнюю неделю!

— Эльза, я его пока заберу у тебя, — спокойно произнёс мужчина и по-хозяйски развернулся. — Иди за мной. Я всё объясню.

Гедриел перевёл взгляд на Эльзу. Та лишь пожала плечами, и в её зелёных глазах блеснул огонёк — кажется, она знала больше, чем говорила. Наёмник вздохнул и, превозмогая боль в плече, зашагал следом за незнакомцем. Сегодняшний день обещал быть не менее странным, чем все предыдущие.

— Значит, даже своего друга не узнаёшь, пусть он немного и изменился? — маг шёл уверенно, и походка его будто стала другой: твёрже, прямее, без прежней старческой осторожности. — Ладно. Ответ для тупых: я Армарос.

Гедриел сбился с шага. Уставился в спину идущего впереди мужчины, пытаясь сопоставить то, что видит, с тем, что помнил. Голос — тот же. Интонации — те же. Но лицо, фигура, движения...

— А что случилось? — наконец выдавил он, и в голосе его прорезалась та самая язвительность, которую маг ненавидел больше всего. — Ведь седина и возраст — это показатель потрясающего мага. И волшебника. И вообще всех, кто умеет крутить палочкой и посохом.

— Я смотрю, тебе стало лучше, раз проснулись вновь твои тупые шуточки, — Армарос даже не обернулся, но Гедриел заметил, как дёрнулся уголок его губ. — Пока ты отлеживался...

Маг вдруг осёкся. Сделал ещё несколько шагов и остановился. Когда он заговорил снова, голос его звучал глуше, без привычного высокомерия:

— Знаешь... Спасибо. Я тебе так и не сказал до сих пор. Ты тогда прикрыл меня собой. От того рыцаря.

Повисла пауза. Гедриел не ожидал такого поворота. Армарос, который никогда не благодарил, который скорее подавился бы собственной гордостью, чем признал чью-то заслугу, — стоял и говорил ему «спасибо». Наёмник кашлянул, отвёл взгляд.

— Мне плевать на твою благодарность, — сухо ответил он. — Я всё равно не доверяю тебе. Тот рыцарь знал тебя.

Он уже готов был снова взорваться от гнева, но что-то остановило его. Может, этот дурацкий прямой взгляд помолодевшего мага. Может, понимание, что сейчас он снова услышит то же, что слышал до этого. Гедриел выдохнул и махнул рукой:

— Ладно, давай рассказывай. К чему эта прогулка вокруг деревни? Явно не в любви мне собрался признаваться за спасение.

— Ты можешь хоть секунду прожить без своих идиотских шуток и язвы в мою сторону? — Армарос начинал злиться, но тут же взял себя в руки. Он остановился, развернулся к наёмнику лицом, и взгляд его стал серьёзным. — Я позвал тебя поговорить не просто так. Я кое-что узнал. В том числе — от Эльзы.

Он сделал паузу, и Гедриел вдруг понял, что маг не просто важничает. Он тянет время. Собирается с мыслями.

— Говори уже, — тихо сказал наёмник. — Что ты узнал?

Армарос посмотрел на лес, на деревню, на солнце, поднимающееся над чёрными кронами, и вздохнул. То, что он собирался сказать, явно не сулило ничего хорошего.

— В общем, я узнал от Эльзы, что в этом королевстве магия является высшим преступлением. Любое её проявление или даже просто наличие потенциала — это смертная казнь. Поэтому мне пришлось отбросить свои принципы и с помощью магии омолодить себя.

Гедриел уставился на него. Пару секунд он молча переваривал услышанное, а затем коротко хохотнул:

— А-а-а, то есть ты хочешь сказать, что старец с тростью — это подозрительно, а вот молодой мужик с той же тростью — ну вообще ни разу, нихера не заметно? Ты сейчас серьёзно?

Ему вдруг стало смешно — по-настоящему, до лёгкого головокружения. Абсурд происходящего наконец прорвал плотину усталости и боли.

— Так! — Армарос вскинул руку, и посох его сердито стукнул о землю. — Я, может быть, хромаю. Ходить с посохом и вызывать меньше доверия — это одно. А ходить быстро и при этом быть старцем — вызывает больше подозрений!

— Так не ходи быстро, будучи старцем. Проблем-то?

Маг замер. Глаза его сузились, и Гедриел уже знал этот взгляд — сейчас последует что-то колкое.

— Гедриел, ты мне правда надоел, — процедил Армарос. — Скажу прямо, без твоих комментариев. По поводу принцессы: я кое-что в округе узнал. Тут говорят о бароне, который держит всю эту округу в страхе. Его солдаты творят что хотят, за любое проявление магии — казнь. Но ещё говорят, что буквально несколько дней назад у барона появилась гостья. Молодая девушка. И по описанию она очень похожа на Викторию.

Армарос сделал короткую паузу, давая наёмнику время переварить.

— Поэтому надо собраться с силами — как минимум тебе — и идти на разведку. А теперь я отправляюсь отрабатывать наш долг перед целительницей: сделаю для неё снадобья. Если ты, конечно, чувствуешь себя хорошо, то тоже можешь мне помочь.

— Я не умею делать снадобья, — Гедриел скривился. — Или ты с молодой внешностью стал глупее?

Армарос вздохнул — тяжело, обречённо, как вздыхает учитель над безнадёжным учеником.

— С твоими умениями конская моча будет полезнее, чем снадобья от тебя. Но ты мог бы наколоть дрова. Это и будет твоя помощь. А теперь я ушёл. Ждать тебя не буду.

Он развернулся и зашагал в сторону деревни — молодой, уверенный, с посохом в руке и прежней ворчливостью в голосе. Гедриел остался один. Отыскал взглядом старый пень на опушке, сел и задумался.

Принцесса жива. Барон. Солдаты творят что хотят. Магия — смертный приговор. И где-то в пятнадцати годах отсюда — их родной мир, который ещё можно спасти.

Слишком много всего. Слишком быстро.

Он поднял голову к небу. Где-то за чёрным лесом, невидимое отсюда, всходило солнце. Гедриел вдруг подумал о том, что Армарос, даже помолодев, остался тем же вредным стариканом. И от этой мысли стало почему-то теплее.

Он усмехнулся своим мыслям, поднялся с пня и, размяв плечо, направился к деревне. Дрова — так дрова. Лишь бы руки были заняты. Лишь бы голова не лопнула от всего, что на неё свалилось.

Направившись в сторону деревни, он вышел на утоптанную тропу. Свежий ветер приятно холодил кожу, под ногами шуршали опавшие листья, и на короткое мгновение Гедриелу показалось, что мир вокруг — почти нормальный. Почти живой. Почти не враг.

— Эй, ты! А ну стоять!

Голос был незнакомый — грубый, с ленцой, какой бывает у людей, привыкших к безнаказанности. Наёмник обернулся. В двадцати шагах от него стояли трое. Солдаты. Форма — чёрная, с одинаковым логотипом на груди: паук с крестом на брюхе. Шлемы, мечи — всё почти как в Траене, только эмблема чужая. А поведение — точно такое же, как у солдатни в любом мире: наглое, хозяйское.

— А что случилось? — спокойно спросил Гедриел. — Ходить нельзя?

Солдаты подошли вразвалочку и встали так, что оказалось — полукругом, отрезая путь к деревне. Один из них, видимо старший, кивнул на меч Гедриела:

— Откуда идёшь такой нарядный?

— От бабушки, блядь, иду. А вам какое дело?

Наёмник начинал закипать. Эти трое уже действовали ему на нервы — своей манерой, своими взглядами, тем, как они переглядывались, предвкушая лёгкую добычу.

— Самый дерзкий, что ли? — старший шагнул ближе. — Вообще-то, постановлением короля носить оружие теперь имеют право дворяне или солдаты. А по твоей эмблеме на груди вообще подозревается, что ты либо шпион, либо вражеский солдат, который заблудился. Потому что я тебя здесь никогда не видел.

— Я тебя тоже здесь никогда не видел. И что теперь?

— Не, ну ты смотри какой отважный. Значит, тебе жизнь не дорога. А могли бы договориться.

Один из солдат схватился за меч. И в ту же секунду инстинкты Гедриела сработали быстрее мысли. Рывок — рукоять в ладони — шаг вперёд — взмах. Солдат даже не успел удивиться. Он упал на колени, а затем голова его отделилась от плеч и скатилась к ногам второго, который только-только успел выхватить меч. На этом его достижения и закончились: клинок наёмника пробил ему сердце насквозь, и тело рухнуло на землю с глухим стуком.

Третий успел. Он зашёл сбоку и нанёс удар — быстрый, опасный, на грани. Гедриел поставил блок, но металл, встретившись с металлом, отдался острой болью в раненое плечо. Рука дрогнула. Наёмник отступил на шаг, споткнулся о корень и рухнул на спину. Солдат уже нависал над ним, занося меч для последнего удара, и в глазах его читалась победа.

Гедриел вскинул левую руку. С пальцев сорвалась молния — ослепительная, бело-голубая, с оглушительным треском. Вспышка озарила лес, тропу, лица тех, кто бежал на крик. Солдат закричал — пронзительно, жутко, на несколько сотен метров вокруг. И рухнул замертво. Его тело ещё дымилось.

Гедриел опустил руку и с ужасом посмотрел на неё. Левая кисть до запястья покрылась чернотой — будто сажа въелась в кожу, но глубже, страшнее.

На крик и вспышку сбежались люди. Первым примчался Армарос — он растолкал зевак, ворвался в круг и замер, глядя на три трупа, на чёрную руку наёмника, на дым, ещё поднимающийся над телом последнего солдата. За его спиной показалась Эльза, а за ней — местные крестьяне, которые смотрели на Гедриела с ужасом и благоговейным страхом. Кто-то в толпе прошептал:

— Колдун...