Граб

Глава 3. Волки и овцы

Я проснулся от того, что кто-то сидел на краю кровати.

Не скрипнула дверь. Не стукнула задвижка. Просто открыл глаза — и увидел его. Варлам сидел на постели, сложив руки на коленях, и смотрел на меня. Не в глаза. На шею.

Я не пошевелился. Только смотрел в ответ. Шрам под его взглядом начал чесаться. Или показалось.

— Ты хорошо поработал, — сказал он, наконец.

Голос низкий, утренний, чуть хрипловатый. Таким голосом говорят, когда уже не спят, но еще не начали день.

— Лютого нашли сегодня. Стражники решили, что свои же порешили. Долг не отдал.

Он усмехнулся краем рта. Невесело.

— Никто не ищет. Никому нет дела.

Я сел. Варлам не двинулся. Черное облачение без капюшона — я редко видел его таким. Седина в волосах проглядывала ярче, чем обычно. Морщины на лбу глубокие, как трещины в старой глине.

Он помолчал. Я ждал. Варлам никогда не приходил просто так.

— Я думал, ты захочешь отдохнуть, — сказал он.

Я не понял. Отдохнуть — это как? Восемнадцать лет. Склеп. Обучение. Ночные побеги, когда я возвращался под утро, и никто не спрашивал, где я был. Но чтобы он сам отпустил — такого не было.

Он сунул руку в рукав и вытащил кожаный мешочек. Кинул на постель рядом со мной. Тяжелый. Звякнул.

— Сходи в город, развейся. Возьми. Купи что захочешь. Поешь нормально. Ты слишком худой.

Я взял мешочек. Не развязал. Смотрел на него.

— Я не знаю, что покупать.

Варлам смотрел на меня долго. В его глазах оттенка мутного золота было что-то. Не гордость. Не любовь. Что-то более тяжелое. Более старое.

— Узнаешь.

Он поднялся. Пошел к двери. У порога остановился. Не обернулся.

— Граб.

— Да.

— Если ты поймешь... или решишь, что кому-то пора... ты знаешь, что должен делать. Помни, кто ты.

Слова упали в тишину. Я чувствовал, как они оседают в груди. Не холодом. Тяжестью. Как камень, который опускается на дно.

— Я помню, — сказал я.

Он ушел. Дверь закрылась без звука.

Я развязал мешочек. На ладонь высыпались монеты. Медь. Серебро. Больше, чем я видел за всю жизнь.

Я оделся. Нож в голенище. Кинжал за пояс — теплый, пульсирует. Я снял его, положил на постель. На постели он выглядел чужим — просто кусок металла. Но стоило взять обратно в руку, как пальцы вспомнили тепло. Я сунул обратно.

Солнце стояло высоко, когда я вышел из ворот кладбища. Но Паркин не стал светлее. Тени здесь живут своей жизнью — выползают из подворотен даже в полдень.

Я шел по улицам, которые знал наизусть. Но сегодня они выглядели иначе. Или я иначе смотрел.

Раньше я был здесь тенью. Ночью. Сливаясь со стенами. Теперь — день. Солнце. Варлам сказал «иди». Это было разрешение. Или проверка.

Я купил хлеба у старухи, которая торговала у моста. Горячий. Пах ржаным и тмином. Отломил кусок, сунул в рот. Хлеб оказался слишком мягким. Слишком живым.

Я бродил без цели. Смотрел на лица. Женщины тащили корзины с грязным бельем. Мужчины перекидывались костями в тени навесов. Дети бегали босиком по булыжникам, кричали, дрались из-за огрызка.

Никто не смотрел на меня. Никто не знал, кто я.

Или знали? Сестры. Крысятники. Те, кто носит вести.

Я остановился у Рыбного ряда. Вонь здесь стояла такая, что слезились глаза. Я смотрел в переулок, где вчера — или позавчера? — убил Лютого. Дверь была закрыта. Никого. Стражники не дежурили. Никому не было дела.

Я отвернулся и пошел дальше.

К вечеру меня принесло туда, где огни горели ярче. Не фонари — масляные плошки в окнах. Желтые. Мутные. Обещающие сладкое тепло.

«Лысая берлога» скрипя цепями раскачивалась плашка над входом, подгоняемая гнилым ветром.

Я не планировал заходить. Я вообще не знал, что такое бывает — заходить туда специально. Но дверь открылась сама. Или кто-то открыл.

— Эй, красавчик. Не стой на ветру.

Женщина в дверях. Старше меня лет на десять. Грудь вываливалась из платья, губы накрашены дешевой помадой, от чего кожа вокруг рта казалась серой. Она смотрела на меня с веселым равнодушием. Оценивала. Кошелек. Возраст. Смогу ли заплатить.

— Заходи, не бойся. У нас чисто.

Я зашел.

Внутри обитал не только аромат сладковатых духов и прогорклого масла, но и то же, чем пахло в переулке у фабрики. Пот. Страх. Желание.

Комната была большая, но казалась тесной из-за низкого потолка. Вдоль стен — лавки. На лавках — мужчины. Кто пил, кто щипал девок, кто просто сидел с пустым взглядом.

Меня повели вглубь. Усадили за стол. Предложили эль. Я выпил. Горько. Пахло дрожжами.

— Тебе кого? — спросила та, что открыла дверь.

Хозяйка. Я понял это по тому, как она смотрела на других женщин. Без злости. Без тепла. Как на инструменты.

Я молчал. Я не знал, кого. Я вообще не знал, зачем пришел.

Она усмехнулась.

— Молоденького? Свеженького? Есть у нас одна. Недавно. Еще не затасканная.

Она кивнула в сторону лестницы. Я посмотрел туда.

Девушка на нижней ступеньке. Лет шестнадцати. Темные волосы собраны в узел, но выбивались пряди. Платье чистое, но дешевое — видно по ткани, по тому, как оно сидит. Она смотрела на меня. В ее глазах не было желания. Не было кокетства. Внимание. И страх, который она прятала за спокойным лицом.

— Лина, — хозяйка щелкнула пальцами. — Поднимись. Покажи гостю комнату.

Девушка поднялась. Пошла к лестнице. Обернулась. Ждала.

Я встал и пошел за ней.

Комната была тесной. Кровать. Столик. Кувшин с водой. На стене — дешевый ковер, чтобы скрыть плесень. Свеча на столике коптила, и маслянистый дым тянулся к потолку.

Лина закрыла дверь. Задвинула задвижку. Металл щелкнул глухо. Сердце забилось быстрее.

Она повернулась ко мне. Улыбнулась. Улыбку она репетировала. Я это видел.

— Ты в первый раз? — спросила она.

Я неуверенно кивнул.

— Я тоже, — сказала она и тут же опустила глаза. — Я... первый раз... ну, не работаю первый раз, а... с таким как ты. Молодым.

Она подошла ближе. Начала расстегивать мою рубаху. Пальцы у нее были тонкие, холодные. Я смотрел на ее руки. На запястье — синяк. Старый, желтоватый.

Она расстегнула третью пуговицу.

Ее пальцы скользнули по моей груди, и я перестал видеть эту комнату. Воздух стал тяжелее, запахло мочой и той кислятиной из переулка у фабрики. Я снова стоял там, в том переулке. Мужчина нависает над девушкой. Поправляет штаны. Тяжелое дыхание. А потом — волна. Грязная, липкая похоть, которая накрыла меня с головой. Та самая. Которая въелась в язык, в небо, в горло. Которую я не мог выплюнуть три дня.

Я чувствовал ее снова.

Не чужую. Свою.

Или ту, что стала своей.

Моя рука сжала запястье Лины. Сильнее, чем нужно. Она вздрогнула, но не отстранилась. Смотрела на меня с испугом.

— Ай. Больно, — тихо пискнула она.

Я отпустил. Отступил на шаг. Дышал тяжело.

— Что случилось? — она не понимала. — Я что-то не так делаю?

— Нет. — Голос прозвучал чужим. Сиплым. — Не надо.

— Что?

— Не надо. Я не могу.

Я отошел к стене. Прижался спиной к холодному камню. Закрыл глаза. В голове стоял тот переулок. Та похоть. Тот вкус. Я чувствовал, как она поднималась из желудка, как тогда, перед рвотой.

Я открыл глаза.

Лина стояла посреди комнаты. Руки опущены. Пальцы сжимали подол. На глазах выступили слезы. Она не понимала. Она думала, что это она виновата.

— Я что-то не так сделала? — голос дрожал. — Ты скажи. Я могу по-другому. Как скажешь. Только не говори хозяйке. Пожалуйста.

— Ты не причем, — сказал я. — Это не ты.

— Тогда что? — она смотрела на меня, и в ее глазах уже не было кокетства. Только страх. Настоящий. — Я плохо пахну? Я могу умыться. Я...

— Замолчи.

Она замолчала. Стояла и смотрела на меня. Слезы текли по щекам. Она не вытирала.

— Хозяйка убьет меня, — сказала она тихо. — Если ты уйдешь и не вернешься... она подумает, что я не угодила. Она отдаст меня волкам.

— Волкам?

— Так их называют. Тех, кто приходит, когда девка больше не нужна. Они забирают. Потом никто не видит.

Я смотрел на нее. На плечи, которые тряслись. На синяк на запястье. На слезы, которые она не вытирала, потому что, наверное, уже научилась — не вытирать, чтобы не размазывать.

Я подошел к столу. Достал мешочек с монетами. Отсчитал половину. Положил на столик.

— Возьми, — сказал я. — Скажешь хозяйке, что я остался доволен. Что приду еще.

Она смотрела на деньги. Подняла глаза на меня. Не верила.

— Зачем тебе это?

— Не важно.

Я застегнул рубаху. У двери обернулся.

— Как тебя зовут?

— Лина, — сказала она. — Я же говорила.

— Лина, — повторил я. — Я вернусь. Обещаю.

Она смотрела на меня долго. Кивнула. Медленно. Не веря до конца.

Я вышел.

Ночь встретила меня сыростью. Я шел быстро, почти бежал. В голове была каша. Лицо горело. Я чувствовал на себе пальцы, которых не было. Слышал чужой плач, которого не слышал.

Я злился. Сам не знал, на кого. На Варлама, который отпустил. На себя, который не смог. На эту хозяйку с серыми губами. На тех, кого называли волками.

Я свернул в переулок. Короткий путь к кладбищу. Здесь было темно, стоял запах мочи и гнилых овощей.

И вдруг — звук.

Тонкий. Жалобный. Писк.

Я остановился. Посмотрел в темноту. У стены, в куче мусора, что-то шевелилось.

Я подошел ближе.

Щенок.

Он лежал на боку, задрав голову. Маленький, грязный, шерсть слиплась в колтуны. Глаза мутные, слезящиеся. Ребра выпирали, как жерди на гнилом заборе. Одна лапа вывернута под углом. В пасти не хватало зубов — я видел черные дыры на месте клыков.

Кто-то пнул его. Сильно. Не раз.

Он скулил. Пытался поднять голову, но падал обратно. Язык высунут, сухой. Но когда я протянул руку, он не рыкнул. Не попытался укусить.

Он лизнул мои пальцы.

Один раз. Второй. Третий.

Я сел на корточки. Осторожно ощупал. Ребра — два сломаны, чувствовалось под пальцами. Лапа — задняя, висела. Шерсть мокрая. Не от дождя. От гноя.

— Кто тебя так? — спросил я шепотом.

Щенок стонал. Лизал руку. Не ждал помощи. Просто последнее тепло перед тем, как сдохнуть.

Я снял рубаху, завернул щенка. Он не вырывался — только вздрагивал всем телом и тыкался мокрым носом в ладонь, такой легкий, что казалось, держу одну шерсть да кости.

Я пошел к кладбищу.

По пути слова девушки крутились в голове: «Отдаст меня волкам».

Волки.

Я вспомнил перстень. Кусок серебра с зубами.

Волки — те, кто забирает девок. Волки — те, кто пинает щенков. Волк — тот, кто носит кольцо.

Я не знал, что это значит. Но знал: это одно и то же. Чувствовал. Как чувствовал чужую боль, когда убивал. Как чувствовал сейчас под пальцами сломанные ребра.

Я сжал челюсти. Щенок в рубахе вздохнул и затих. Не умер. Уснул.

— Я узнаю, — сказал я тихо. Никому. Себе. — Кто носит волка — тот ответит.

Я вошел в ворота кладбища. Ночь. Могильные плиты серебрились в лунном свете. Склеп чернел впереди.

Я остановился. Посмотрел на щенка. Что скажет Варлам? Склеп — не место для живых.

Но я знал: если оставлю здесь, у ворот, зверь умрет к утру. Сдохнет, как мусор. Как я сам, когда лежал в мешке с перерезанным горлом.

Я пошел к склепу.

Внутри было тихо. Свечи горели ровно. Никого.

Я крался по коридору, прижимая сверток к груди. Щенок не скулил — спал, или сил не было. Я зашел в свою комнату. Положил сверток на постель.

Развернул рубаху. Щенок открыл глаза. Посмотрел на меня. Мутно. Тяжело. Но смотрел.

— Тихо, — шепнул я. — Ты здесь. Не помрешь.

Я сходил за водой. Нашел тряпку. Промыл раны. Пес терпел. Только вздрагивал, когда я касался сломанной лапы.

Я уложил его на край постели. Сел рядом.

В голове была каша. Варлам. Лина. Волки. Перстень. Собака.

За поясом пульсировал кинжал. Теплый. Живой.

Я закрыл глаза.

Завтра я спрошу у Варлама. Не прямо. Осторожно. Что значит волк? Кто носит такой перстень?

Или не спрошу.

Варлам — тот, кто держит поводок. Я это чувствовал. Но сегодня, в этой комнате, с этим щенком, который лизал мои пальцы и верил мне — я чувствовал себя свободным.

Первый раз за восемнадцать лет.

Щенок затих. Я лег рядом. Закрыл глаза.

Перстень с волком стоял перед глазами. Выжженный. Как клеймо.

Я узнаю, — подумал я.

И провалился в темноту.

Глава 4. Ревность

Я проснулся от теплого дыхания на щеке.

Песик уткнулся носом мне в ухо и сопел — часто, неровно, но ровнее, чем вчера. Я не открывал глаза сразу. Слушал. Он дышал. Жил. Вчерашняя дрожь прошла, или он просто устал дрожать.

Я осторожно приподнял голову. Щенок лежал на свернутой рубахе, свернувшись калачиком. Лапа, та, что была сломана, вытянута неловко, но опухоль спадала. Глаза закрыты. Ребра вздымались и опускались.

— Живучий, — прошептал я.

Он открыл один глаз. Посмотрел на меня. Мутно, но уже осмысленно. Хвост дернулся раз, другой — не поднялся, но попытался.

Я встал. Осторожно, чтобы не потревожить. Натянул чистую рубаху — прошлую пришлось выбросить, она была в гное и крови. Затянул пояс. Нож в голенище. Кинжал за пояс.

Кинжал был холодным.

Я замер. Потрогал рукоять. Металл не грел. Обычный, мертвый кусок железа. Вчера он пульсировал, дышал, был теплым, как живое тело. Сейчас — холодный. Я вытащил его, повертел перед глазами. Лезвие тусклое, без блеска. На рукояти череп скалился неподвижно.

— Ты чего? — спросил я шепотом.

Кинжал молчал. Я сунул его обратно.

Щенок завозился. Поднял голову, понюхал воздух. Посмотрел на дверь, потом на меня.

— Я скоро вернусь, — сказал я. — Лежи тихо.

Он положил голову обратно на лапы. Не понял, но спорить не стал.

Я вышел в коридор. Склеп молчал. Утро или день — здесь не понять. Свечи горели ровно, воздух стоял тяжелый, сырой. Я прошел мимо келий сестер. Все двери закрыты. Ни звука. Только где-то далеко, в глубине, слышался глухой стук — то ли молот, то ли засов.

Я думал о Лине.

Ночью мне снились волки. Не сны — обрывки. Темные морды, желтые глаза, перстень, который сжимает чья-то рука. И голос — незнакомый, низкий, который говорил: «Волки забирают». Я просыпался, щенок вздрагивал во сне, я гладил его по голове, и он затихал.

Я хотел узнать. Кто такие волки? Что они делают с девушками? Почему Лина боится их больше, чем хозяйку?

Я толкнул тяжелую дверь склепа и вышел наружу.

Воздух ударил в лицо. Не свежий — Паркин не знает свежего воздуха. Но после склепа он казался чистым. Солнце стояло высоко, но не грело. Тени лежали густые, черные, готовые впустить любого, кто свернет не туда.

Я пошел к Нижнему городу. К тому дому, где вчера оставил Лину, где на ветру качалась плашка. Шел и думал, что скажу ей. Спрошу прямо: кто такие волки? Или осторожно, чтобы не напугать? Варлам учил: правда — как нож. Если входить правильно, рана затянется. Если нет — умрешь от потери крови.

Я свернул на улицу, где вчера был дом.

И сразу увидел толпу.

Человек двадцать, может, больше. Они стояли полукругом, плечом к плечу, и смотрели в центр. Никто не кричал. Не смеялся. Молчали. Такая тишина бывает перед казнью или когда собаки рвут кошку, а хозяева смотрят из окон и никто не выходит.

Я подошел ближе. Протиснулся между двумя здоровенными мужиками в засаленных фартуках — кожевники, от них разило кислотой и гнилью. Они даже не обернулись.

В центре круга стоял мужчина.

Высокий, широкий в плечах, в хорошей куртке — не как у нищих, но уже заношенной. Лицо красное, взлохмаченное. Он держал женщину за волосы. Она стояла на коленях, голова запрокинута, лицо мокрое — не поймешь, пот или слезы. Платье разорвано у ворота, одна бретелька висит, открывая плечо с синяками — старыми, желтоватыми.

— Ты! — орал он. Голос сиплый, срывающийся. — Ты, шлюха!

Женщина молчала. Не плакала. Смотрела в землю.

— Я тебя кормлю! — он тряхнул ее за волосы, голова мотнулась, но она не вскрикнула. — Одеваю! А ты?

Он разжал руку. Женщина упала лицом в грязь. Не поднималась.

Мужчина отошел на шаг. Дышал тяжело. Оглянулся на толпу. Искал поддержки. Кто-то отвел глаза. Кто-то смотрел с тем же выражением, с каким смотрят на драку собак — интересно, пока не прольют кровь.

— А ты с кем шлялась? — заорал он снова. — С кем, я спрашиваю?

Женщина подняла голову. Я увидел ее лицо. Молодая, лет двадцать. Губы разбиты, под глазом наливается синяк. Но глаза — спокойные. Усталые. Такие глаза бывают у людей, которых бьют долго и привычно.

— Ни с кем, — сказала она тихо.

Он пнул ее в бок. Не сильно — так, чтобы унизить, а не сломать ребра. Женщина согнулась, но не закричала.

— Врешь! Я видел! Вчера! У моста!