Граб
Я вспомнил тот разговор у столовой. «Я была у Калисии», — сказала тогда Эмма. И Зара оборвала ее. А потом — «зайди ко мне».
Теперь комната пустая.
Я поднялся. Вышел, прикрыл дверь. Взял миски. В коридоре постоял секунду, прислушиваясь к себе. В груди было пусто. Просто тишина. Как в этой комнате.
Стон встретил меня скулежом. Я поставил миски на пол, он сразу сунул морду в бульон, захлебал громко, жадно. Лапа, сломанная, уже почти не болела — он опирался на нее, когда ел, и даже не морщился.
Я сел на кровать, смотрел, как он ест. Маленький, грязный, с висячим ухом и глазами, которые смотрели на мир так, будто он уже видел все самое худшее и теперь просто ждал, что будет дальше. Нужно его отмыть, как следует, пронеслась где-то в дали мысль.
— Знаешь, Стон, — сказал я тихо. — Я спросил про одну сестру. Ее звали Эмма. Она была молодая, с веснушками.
Он поднял голову. На морде — бульон, глаза внимательные.
— Теперь ее комната пустая.
Стон моргнул. Склонил голову набок. Я погладил его по спине — ребра все еще выпирали, но уже не так остро, как в первый день.
— Варлам ждет, — сказал я. — Я скоро вернусь.
Он проводил меня взглядом до двери, но с места не двинулся. Только уши встали торчком, когда я вышел.
Кабинет Варлама — если это слово вообще подходило к комнате, где нельзя было сделать и трех шагов, не задев локтем стопку книг — находился в северной части склепа. Дверь была приоткрыта, из-за нее сочился желтый свет масляной лампы. Я толкнул створку, протиснулся внутрь.
Книги были везде. На полках от пола до потолка, на столе, на подоконнике — хотя окна здесь не было, только ниша в стене, заложенная камнем. Запах древности. Старый пергамент, кожа переплетов и что-то едва уловимое, аромат который я всегда чувствовал рядом с Варламом. Не старых трупов. Что-то другое. Может, сама смерть пахнет так, когда прячется между страницами.
Варлам сидел за узким столом, склонившись над раскрытым фолиантом. Пальцы лежали на странице, не переворачивали, не водили по строкам — просто лежали. Я вошел, и он не поднял головы сразу. Дал мне постоять секунду, другую. Я смотрел на его руки. Желтоватые ногти, тонкие морщины на костяшках. Ни одного кольца.
— Ты пришел, — сказал он, наконец. Поднял глаза.
Уставшие. Спокойные. Тяжелые. Он смотрел на меня как на книгу, которую нужно перечитать, а может и вовсе переписать.
— Граб, сын мой.
Он откинулся на спинку стула. Стул скрипнул — старый, рассохшийся, как все в этом склепе.
— Ты достаточно отдохнул?
Я кивнул. Не знал, что ответить. Отдых — это когда Стон сопит у тебя под боком, когда ты смотришь в потолок и не думаешь ни о чем? Или когда ты не убиваешь три дня подряд?
Варлам сложил руки на груди. Пальцы сцепились.
— У нас есть дело. Оно не требует отлагательств.
Он замолчал. Я ждал. Варлам никогда не торопился. Он выдерживал паузы так, будто слова были тяжелыми, и их нужно было поднимать по одному.
— Культ нуждается в тебе, мальчик. Ты готов исполнить священное знамение? Волю лика?
Пальцы моей правой руки сжались сами. Я даже не думал об этом — просто они сжали рукоять кинжала за поясом. И я почувствовал.
Он был холодным.
Не просто прохладным, как железо в подземелье. Холодным. Мертвым. Таким холодным бывает тело, которое остыло давно, не вчера и не сегодня, а так давно, что само железо забыло, что такое тепло.
Я сжал сильнее. Ничего. Ни пульсации, ни того теплого, живого трепета, который я чувствовал раньше. Просто кусок металла.
— Да, — сказал я. Голос прозвучал ровно. — Я готов.
Варлам улыбнулся. Не губами — глазами. Они загорелись тем особенным светом, который я видел только в моменты, когда он смотрел на мертвых. Или на меня. Он смотрел на меня сейчас так, будто я был не человеком, не мальчиком, которого он растил восемнадцать лет. Будто я был чем-то большим. Будто я был богом, которого он создал своими руками.
В его взгляде было что-то, от чего мне захотелось опустить глаза. Я не опустил.
— Сегодня утром в Паркин прибыл человек, — сказал Варлам, и его голос стал тише, почти шепотом. — Он из высокой политики. Большой человек. Завтра будет ужин, его посетит наш правитель, Аркан.
Он выдержал паузу. Я смотрел на него, ждал. В груди начало разгораться что-то — волнение? Интерес?
— Так вот, Граб, — Варлам подался вперед, локти на стол, пальцы сцепились под подбородком. — Этот человек не должен покинуть Паркин.
Он замолчал. Смотрел на меня. Ждал.
— Но самое главное, — добавил он, и в голосе появилась та мягкость, которую я знал с детства, когда он читал мне книги или поправлял повязку на ране. — Это не должно выглядеть убийством.
Я молчал. Переваривал. Большой человек. Правитель Аркан. Ужин. И я должен сделать так, чтобы его смерть не выглядела убийством.
— Но как это связано с нами? — спросил я. — С культом?
Вопрос вылетел раньше, чем я успел его обдумать. Я увидел, как брови Варлама дрогнули. Самую малость. На секунду его лицо стало чужим — не отцовским, не наставническим. Холодным. Расчетливым.
Но это длилось мгновение. Потом его глаза снова стали теплыми, тяжелыми, и он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.
— Граб, если власть в Паркине сменится, — сказал он медленно, растягивая слова, будто пробовал их на вкус, — то нашему культу грозят страшные последствия.
Он помолчал.
— Этого просто нельзя допустить.
Я ждал продолжения. Варлам смотрел на меня, и я понял, что он сказал все, что хотел. Или все, что мог сказать сейчас.
— Возможно позже, — добавил он, и в голосе появилась та нотка, которая не терпела возражений, — ты и сам все поймешь.
Он взял со стола какой-то лист, сложенный вчетверо, протянул мне.
— Все, что тебе нужно, в твоей комнате. Иди, подготовься.
Я взял лист. Бумага была шершавой, незнакомой — не из тех, что водились в склепе. Я развернул, хотел прочитать, но Варлам поднял руку.
— Не здесь. Потом.
Я кивнул. Сунул лист за пазуху. Развернулся к двери. Рука легла на холодную железную ручку.
— Граб.
Я остановился. Не обернулся.
— Я помню, — сказал я.
И вышел.
В коридоре я прислонился спиной к стене. Камень был холодным, сырым, и этот холод просачивался сквозь рубаху, сквозь кожу, добирался до позвоночника. Я закрыл глаза.
Помни, кто ты.
Я — Граб. Мертвый младенец с перерезанным горлом, который почему-то открыл глаза. Я — тот, кого Варлам называет ликом смерти. Я — тот, кто чувствует чужие мотивы, когда забирает жизнь.
Но сейчас, стоя в коридоре, прижавшись спиной к холодному камню, я чувствовал только одно.
Я не знал, кто я.
Раньше, до того переулка, до Лютого, до ревнивого мужа с ножом — я знал. Я был тем, кем меня сделал Варлам. Его орудие. Его дитя. Его воплощение смерти.
Теперь я не был уверен ни в чем.
Я достал кинжал из-за пояса. Посмотрел на него в свете факела. Лезвие было тусклым, матовым. Не блестело. Не отражало огня. Рукоять с черепом — холодная, мертвая.
— Ты чего? — спросил я шепотом.
Кинжал молчал.
Я сунул его обратно. Пошел к своей комнате.
Стон спал, свернувшись калачиком на моей подушке. Миски были пусты, вылизаны дочиста. Он поднял голову, когда я вошел, вильнул хвостом раз, другой, но вставать не стал — устал, наверное, или просто понял, что я свой и можно не суетиться.
Я сел на край кровати. Достал лист, который дал Варлам.
Развернул.
Бумага была плотной, с водяными знаками — такие используют богатые купцы или государственные писари. Я пробежал глазами по строчкам. Имена, даты, место. Описание человека: рост, возраст, цвет волос, приметы. Особые приметы: шрам над левой бровью, говорит с легким южным акцентом.
Внизу — схема улиц. Помечено, откуда он прибудет, где будет стоять его карета, какие двери охраняются, какие нет.
Я перечитал все дважды. Потом сложил лист, сунул под подушку.
На тумбочке аккуратной стопкой лежала одежда, новая. По виду, очень дорогая. Кто, а главное когда ее принес?
Стон открыл один глаз, посмотрел на меня. Я погладил его по голове, по висячему уху, по шее, где шерсть была мягче, чем везде. Он вздохнул, закрыл глаз, положил морду мне на колено.
Я смотрел на него. Маленький, живой. Он верил мне. Не потому, что я лик смерти. Не потому, что я могу убить. А потому, что я подобрал его, принес в тепло, накормил.
В груди шевельнулось что-то. Не холод кинжала. Не пустота комнаты Эммы. Тепло. От него. От меня.
Я положил руку на живот. Кинжал за поясом был холодным. Стон на коленях — теплым.
— Я помню, — сказал я тихо. Не Варламу. Себе.
Но что именно я помнил — я не знал. Или знал, но боялся признаться.
Я лег на кровать, рядом со Стоном. Он подвинулся, уткнулся носом мне в шею, в шрам. Засопел.
В темноте я смотрел в потолок и думал о пустой комнате. О девушке с веснушками, которая спросила про Калисию. О Заре, которая сказала «зайди ко мне». О Варламе, который смотрел на меня как на бога.
Калисия.
Красивое имя. Я слышал его впервые. Или не впервые? Где-то в глубине памяти, там, где нет слов, только ощущения — может, я знал его раньше. Может, это имя ждало меня, как ждала та дверь в южный зал, которая сегодня была закрыта.
Стон вздохнул во сне. Я закрыл глаза.
Завтра я убью человека. Большого человека. Того, кто связан с Арканом, с властью, с тем, что происходит в Паркине. Я сделаю это так, чтобы никто не понял, что это убийство.
А послезавтра, может быть, я узнаю, что случилось с девушкой, которая смеялась за обедом. И кто такая Калисия. И почему в склепе есть комнаты, которых будто никогда не существовало.
Лина. Волки. Перстень.
Кинжал за поясом был холодным. Но Стон, свернувшийся калачиком у моего горла, был теплым. И этого хватало, чтобы не провалиться в темноту окончательно.
Я уснул под его дыхание. Ровное, живое, обещающее, что утро наступит.
Даже если оно принесет смерть.
Глава 7. Пуговица
Я открыл глаза.
«Это не должно выглядеть как убийство».
Фраза висела в темноте надо мной, еще до того, как я вспомнил, кто я, где я, зачем проснулся. Она пришла первой. Остальное пришло потом.
Стон возился в ногах. Я пошевелил ступней — он лизнул пятку и засопел дальше. Живой. На тумбочке лежала одежда. Я сел, потер лицо ладонями. Кожа была холодной — как всегда по утрам в склепе.
Куртка из плотной темной ткани, почти черной, с серебряными пуговицами. Штаны из мягкой кожи — не той, что носят в Нижнем городе, а дорогой, выделанной так, что она не скрипела. Сапоги с крепкой подошвой, внутри — мех. Я надевал все это медленно, чувствуя, как чужая одежда облегает мое тело. Как будто не я, а кто-то другой натянул на меня свою шкуру.
Кинжал за поясом. Холодный.
Я провел пальцем по лезвию — металл не ответил. Ни пульсации, ни тепла. Мертвый кусок железа. Варлам не дал яда. Не дал плана. Он сказал лишь: «Смерть должна прийти сама».
Стон сидел на кровати и смотрел на меня. Уши торчком, хвост не вилял. Просто смотрел. В его глазах — светилось внимание. Как будто он знал что-то, чего не знал я.
— Я вернусь, — сказал я.
Он моргнул. Я вышел.
Коридоры склепа были пусты. Факелы догорали, коптили, и маслянистый дым тянулся к потолку, смешиваясь с запахом сырой земли. Я прошел мимо келий сестер — ни звука, ни света из-под дверей. Мимо комнаты Варлама. Там тоже тихо.
Кладбище встретило меня серым утром.
Туман лежал низко, между могильных плит, цеплялся за кресты, обволакивал надгробья. Трава была мокрой, сапоги взяли в земле. Я постоял минуту, глядя на город внизу.
Паркин дышал. Дым над трубами, далекий звон колоколов, крики торговок на Рыбном ряду — все это поднималось снизу, тяжелое, густое, как тесто.
Я пошел туда.
Верхний город пах иначе.
Я перешел мост, миновал стражу у ворот — они даже не посмотрели на меня. Здесь воздух был другим. Не чистым — чистого в Паркине не бывает. Но другим. Дорогие духи из открытых окон, лошадиный навоз на мостовой, горячее масло из кухонь богатых домов. И тишина. Не та, гробовая, как в склепе. А злая, настороженная. Тишина, которая смотрит на тебя и решает, свой ты или чужой.
Особняк я нашел сразу.
Три этажа, серый камень, колонны у входа с вычурными капителями. На окнах — ставни с резьбой, за ними — тяжелые портьеры. У ворот — стража. Не городская, своя. Четверо в кожаных куртках, с мечами на поясах. Скучали. Один ковырял в зубах щепкой, другой перебрасывался с третьим короткими фразами, четвертый просто смотрел в пустоту.
Я прошел мимо, свернул за угол. За домами — узкий проход, забитый мусором. Оттуда можно было выйти к задней стене особняка. Но в проходе стояли двое — стражники в той же форме, что у ворот. Один курил, другой сидел на ящике, чистил ноготь ножом.
Я отступил.
Попробовал с другой стороны — там был глухой забор с битым стеклом сверху. Перелезать — шум, кровь, внимание.
Я вернулся к главной улице. Встал в тени подворотни, напротив ворот. Ждал.
Мимо проходили люди. Кто-то спешил, кто-то тащил тележку с овощами, кто-то просто брел, глядя под ноги. Я смотрел на ворота, на стражу, на окна особняка. Внутри что-то подсказывало: просто так не войти.
Варлам сказал: «Смерть должна прийти сама». Но он не сказал, как ей пройти через четверых с мечами.
Я ждал. Минут двадцать. Может, больше.
Потом из боковой двери особняка вышел слуга. Молодой, почти мальчик, в грязном фартуке поверх ливреи. Он вынес ведро с помоями, выплеснул в сточную канаву, поставил ведро у стены и полез в карман за чем-то. Из кармана выпала монета — медяк, покатился по булыжникам. Мальчик чертыхнулся, нагнулся, поймал. Сунул в рот, проверил на зуб, сплюнул, спрятал обратно. Потом зевнул, почесал живот и скрылся обратно.
Я подошел к тому месту, где он стоял. Ведро. Стена. Мусорная куча.
Я поднял крышку ведра. Внутри — рыбные головы, капустные листья, какая-то жижа. Разило кислым, протухшим.
Я снял куртку — ту, дорогую, с серебряными пуговицами. Снял штаны, сапоги. Все это запихнул в мусорную кучу, присыпал. Остался в своей рубахе и старых штанах — тех, что были под дорогой одеждой. Я специально надел их утром, сам не зная зачем. Или зная.
Я взял ведро. Поднял его, перехватил поудобнее. Жижа плеснула на рубаху, на руки. Холодная, липкая. Воняло так, что слезились глаза.
Я пошел к воротам.
Стража посмотрела на меня. Тот, что ковырял в зубах, скривился.
— Ты откуда?
— Из кухни, — сказал я, не глядя ему в глаза. Голос прозвучал глухо, как у человека, который привык, что на него не смотрят. — Ведро отнести велели.
Он поморщился, махнул рукой.
— Иди, да не стой тут. Воняешь.
Я прошел.
Двор за воротами был вымощен камнем. Слева — конюшня, справа — лестница вниз, к кухне. Оттуда доносился шум, звон посуды, крики. Я спустился.
Кухня была огромной. Три очага горели одновременно, над ними шипело, пыхтело, булькало. Четверо поварят резали овощи, две женщины месили тесто, мужик в засаленном фартуке разделывал тушу — мясо хрустело под ножом, отходило от кости с чавканьем. В воздухе висело: жареное, пареное, сырое. И запах пота — здесь работали с утра, без остановки.
Я вошел с ведром, и меня сразу окликнули.
— Эй! Ты! Куда прешь?
Женщина у печи. Лицо красное от жара, руки в тесте. Она смотрела на меня с тем выражением, с каким смотрят на залетную муху.
— Ведро принес, — сказал я.
— Поставь у входа и дуй отсюда. У нас своих дел полно.
Я поставил ведро. Не ушел. Отошел к столу, где резали овощи. Взял нож, начал чистить морковь. Руки двигались сами — Варлам учил меня не только убивать. Поваренок рядом покосился, но ничего не сказал.
— Ты чей? — спросила женщина от печи.
— Новый, — буркнул я, не поднимая глаз.
— С каких пор?
— Сегодня.
Она хотела что-то сказать, но в этот момент дверь на лестницу распахнулась, и в кухню влетел человек в чистой ливрее. Без фартука, без пятен. Управляющий.
— Вино! — крикнул он. — К столу! Живо!
Все задвигались. Поварята бросили ножи, кто-то побежал в подвал, кто-то схватил поднос. Я тоже двинулся — не к вину, к лестнице. Но у ступеней меня перехватила рука.
— Ты куда? — мужик, тот, что разделывал мясо. Пальцы в крови, нож в другой руке.
— Помочь, — сказал я.
— Помощник нашелся. Иди, мясо отнеси в кладовую. Вон, в тазу.
Он кивнул в угол, где в медном тазу лежали обрезки — жилы, шкура, кости. Оттуда тянуло холодным, уже несвежим.
Я взял таз. Он был тяжелым, край врезался в ладони. Я понес в кладовую — узкую комнату без окон, где на крюках висели туши. Повесил таз, вышел. В коридоре никого.
Я поднялся по лестнице.
Первый этаж встретил меня тишиной. Здесь уже не пахло едой — только воском, полированным деревом и теми дорогими духами, что тянулись с улицы. Коридоры были широкими, стены в тяжелых рамах. Я шел медленно, стараясь не стучать сапогами по паркету.
На лестнице на второй этаж стоял охранник.
Не из тех, что у ворот. Этот был в хорошем камзоле, с коротким мечом на поясе. Стоял расслабленно, но я видел: смотрит по сторонам не зря. Я замер за углом.
Сзади послышались шаги. Быстрые, легкие. Кто-то бежал по коридору. Я прижался к стене. Мимо пробежала девушка — служанка, с чистой салфеткой в руках. Она свернула к лестнице, и охранник пропустил ее, даже не глядя. Своя.
Я ждал. Минуту. Две. Шаги наверху, голоса, хлопанье дверей. И вдруг — шум снаружи. Крики, топот лошадей.
— Карета! — донеслось с улицы. — Аркан подъезжает!
Охранник на лестнице оживился, шагнул вперед, выглянул в окно. Я вышел из-за угла. Прошел мимо него — быстро, не бегом, но и не той медленной походкой слуги, которой шел раньше. Уверенно, как человек, который знает, куда идет.
— Эй, — окликнул он.
Я не остановился. Поднялся на три ступени.
— Ты чей? — голос стал жестче. — Стой.
Я замер. Повернулся. Посмотрел на него снизу вверх.
— От управляющего, — сказал я. — К господину. Спросить, когда подавать.
Он смотрел на меня. Взгляд скользнул по лицу, по рубахе — грязной, в пятнах, по рукам — в чем-то липком. Я не отвел глаз.
— Управляющий? — переспросил он. — Какой?
— Тот, с усами, — сказал я. — Не знаю имени.
Он помедлил. Крики снаружи стали громче, лошади ржали, кто-то командовал. Охранник глянул в сторону окна, потом на меня. Решал. Я стоял, не двигаясь.
— Иди, — бросил он. — Но быстро. И без глупостей.
Я кивнул. Повернулся и пошел вверх. Спиной чувствовал его взгляд, но не обернулся.
Второй этаж. Коридор шире, ковры на полу, картины на стенах — портреты давно мертвых людей с одинаковыми глазами. Я прошел вперед, прислушиваясь. Где-то справа — голоса, звон посуды. Где-то слева — тишина.
Я свернул налево.
В конце коридора — дверь с позолоченной ручкой. Перед ней суетился слуга — молодой, почти мальчик, с подносом в руках. На подносе — кувшин с вином, бокал, тарелка с фруктами. Он поправлял салфетку, переставлял бокал, снова поправлял. Руки дрожали.
Из двери вышел управляющий — тот, с усами. Посмотрел на мальчика, на поднос.
— Занесешь, поставишь, нальешь и выйдешь, — сказал он, тыча пальцем в грудь слуги. — Ни слова. Ни взгляда. Господин не в духе.
Мальчик кивнул, бледный. Управляющий развернулся и ушел в сторону лестницы.
Я стоял в тени ниши, где стояла ваза с увядшими лилиями. Мальчик постоял секунду, глубоко вздохнул, перехватил поднос удобнее — и тут его кто-то окликнул снизу.
— Ферн! Ферн, ты где?
Голос женский, резкий. Мальчик вздрогнул, чуть не выронил поднос.
— Бегом, кому сказано! Немедленно!
Он заметался. Посмотрел на дверь с позолоченной ручкой, на поднос в руках, на лестницу, откуда доносился голос. Глаза округлились.
Я вышел из ниши.
— Давай я, — сказал я тихо.
Он уставился на меня. Не узнал — но и не спросил, кто я. В его глазах была только паника.
— А если господин
— Я скажу, что тебя срочно позвали. Иди.
Он сунул мне поднос, даже не поблагодарив, и бросился вниз по лестнице. Я слышал, как стучали его подошвы, пока звук не затих где-то в глубине дома.
Я остался один.
Поднос был тяжелым. Серебро. Кувшин из темного стекла, вино внутри — густое, темно-рубиновое. Я взял его, подошел к двери с позолоченной ручкой.
Вдохнул. Выдохнул.
Постучал.
— Войдите, — сказал голос изнутри. Спокойный, низкий, с южным акцентом.
Я вошел.
Комната была большой, с высокими окнами, выходящими в сад. Свет падал серый, сквозь туман, но в камине горел огонь — яркий, живой, бросающий тени на стены. Мебель тяжелая, темного дерева. Стол, заваленный бумагами. Кресло у камина.
И он.
Человек, которого я должен был убить.
Он сидел в кресле, положив ногу на ногу, и смотрел на меня. Лицо — спокойное, чуть бледное, с глубокими морщинами вокруг глаз. Шрам над левой бровью — тонкий, белый, почти незаметный в полумраке. Волосы темные, с проседью на висках. Одет в домашний камзол, расстегнутый у ворота.
— Ставь на стол, — сказал он, кивая в сторону столика у камина.
Я поставил поднос. Налил вино в бокал — медленно, чтобы не капнуть мимо. Протянул ему.
Он взял, не глядя на меня. Сделал глоток. Поморщился — вино было терпким, кисловатым.
— Новый? — спросил он, не поднимая глаз. — Я тебя раньше не видел.
— Да, господин, — сказал я. Голос прозвучал ровно, чуть глухо — как у человека, который привык быть незаметным.
Он кивнул. Отставил бокал. Откинулся в кресле, прикрыл глаза. В его позе было что-то усталое, почти больное — но не слабость. Скорее тяжесть человека, который привык носить на плечах больше, чем может выдержать.
— Иди, — сказал он. — Через час поднимешься убрать.
Я вышел.
Не ушел далеко. Остался в коридоре, в той же нише с увядшими лилиями. Ждал.
Кинжал за поясом был холодным.
Я ждал, что стоит мне решиться, металл нагреется. Что стоит пролиться крови, в голову ударит чужая память. Как было с Лютым. Так было с тем мужиком в переулке. Смерть говорила со мной.
Но сейчас тишина внутри была абсолютной. Я был в нескольких шагах от него. Стоило провести по его горлу холодным лезвием. Дать по голове, толкнуть в камин или хотя бы выбросить в окно.
Шанс был упущен.
Прошло десять минут. Двадцать.
И вдруг снизу донесся гул. Трубы. Крики. Топот.
— Аркан! Аркан подъехал!
Шум нарастал, как волна. Двери внизу хлопнули. Голоса стали громче, суетливее. Дверь комнаты, где остался господин, распахнулась. Он вышел, поправляя на ходу камзол. Лицо оживилось, суетливая важность сменила усталость. Он направился к парадной лестнице, чтобы встретить правителя лично.
Я последовал за ним, сливаясь с потоком слуг, бегущих встречать гостей.
Лестница была широкой, мраморной. Внизу уже суетилась охрана. Господин спустился на несколько ступеней, оглядываясь. Сзади него спешила девушка с подносом — вино, фрукты, чтобы встретить Аркана достойно. Она торопилась, глаза испуганно бегали.
Я оказался рядом.
Мимо пробежал стражник, толкнул меня в плечо. Я сделал шаг в сторону. Мое плечо было в сантиметре от спины девушки.
Рука замерла.
Внутри что-то сжалось. Я увидел ее профиль — молодая, может, чуть старше Лины. На запястье — тонкий шрам от ожога. Она просто работала. Она не была врагом. Она не была виновата.
Если я толкну ее, она упадет вместе с ним. Она может сломать шею. Может остаться калекой.
«Не трогай живых без нужды», — казалось, шепнул кто-то внутри. Голос Стона? Лины? Мой собственный?
Я остановился. Пальцы разжались.
«Это единственный шанс. Он уйдет. Аркан войдет. Охрана удвоится. Ты не пройдешь сюда снова».
И тогда, сквозь шум суеты, я услышал другой голос. Низкий, тяжелый, голос сырой землей.
«Помни, кто ты, Граб».
Варлам.
Я закрыл глаза на мгновение. В темноте за веками не было ни Лины, ни щенка. Только холодный камень склепа. Только кинжал, который не греет.
«Я — лик смерти», — подумал я. Мысль была острой, как лезвие. «Смерть не убивает, для нее и так все мертвы».
Мое плечо коснулось спины девушки. Легко. Почти незаметно. Но достаточно, чтобы сбить ритм.
Она оступилась. Взмахнула руками. Поднос выскользнул из рук, звон стекла разрезал воздух. Вино плеснуло мне в лицо, я на секунду ослеп, а когда проморгался — девушка летела вниз, ее ноги запутались в юбках, и она всем весом навалилась на господина. Он не удержался.
Падение было тяжелым, глухим. Они кувырком катились вниз, пересчитывая затылками ступени.
Крики внизу сменились ужасом.
Я спустился первым. Не помогать — проверять.
Девушка не шевелилась. Господин лежал неподвижно. Голова в обратную сторону, кровь из уха.