Граб

Я вспомнил тот разговор у столовой. «Я была у Калисии», — сказала тогда Эмма. И Зара оборвала ее. А потом — «зайди ко мне».

Теперь комната пустая.

Я поднялся. Вышел, прикрыл дверь. Взял миски. В коридоре постоял секунду, прислушиваясь к себе. В груди было пусто. Просто тишина. Как в этой комнате.

Стон встретил меня скулежом. Я поставил миски на пол, он сразу сунул морду в бульон, захлебал громко, жадно. Лапа, сломанная, уже почти не болела — он опирался на нее, когда ел, и даже не морщился.

Я сел на кровать, смотрел, как он ест. Маленький, грязный, с висячим ухом и глазами, которые смотрели на мир так, будто он уже видел все самое худшее и теперь просто ждал, что будет дальше. Нужно его отмыть, как следует, пронеслась где-то в дали мысль.

— Знаешь, Стон, — сказал я тихо. — Я спросил про одну сестру. Ее звали Эмма. Она была молодая, с веснушками.

Он поднял голову. На морде — бульон, глаза внимательные.

— Теперь ее комната пустая.

Стон моргнул. Склонил голову набок. Я погладил его по спине — ребра все еще выпирали, но уже не так остро, как в первый день.

— Варлам ждет, — сказал я. — Я скоро вернусь.

Он проводил меня взглядом до двери, но с места не двинулся. Только уши встали торчком, когда я вышел.

Кабинет Варлама — если это слово вообще подходило к комнате, где нельзя было сделать и трех шагов, не задев локтем стопку книг — находился в северной части склепа. Дверь была приоткрыта, из-за нее сочился желтый свет масляной лампы. Я толкнул створку, протиснулся внутрь.

Книги были везде. На полках от пола до потолка, на столе, на подоконнике — хотя окна здесь не было, только ниша в стене, заложенная камнем. Запах древности. Старый пергамент, кожа переплетов и что-то едва уловимое, аромат который я всегда чувствовал рядом с Варламом. Не старых трупов. Что-то другое. Может, сама смерть пахнет так, когда прячется между страницами.

Варлам сидел за узким столом, склонившись над раскрытым фолиантом. Пальцы лежали на странице, не переворачивали, не водили по строкам — просто лежали. Я вошел, и он не поднял головы сразу. Дал мне постоять секунду, другую. Я смотрел на его руки. Желтоватые ногти, тонкие морщины на костяшках. Ни одного кольца.

— Ты пришел, — сказал он, наконец. Поднял глаза.

Уставшие. Спокойные. Тяжелые. Он смотрел на меня как на книгу, которую нужно перечитать, а может и вовсе переписать.

— Граб, сын мой.

Он откинулся на спинку стула. Стул скрипнул — старый, рассохшийся, как все в этом склепе.

— Ты достаточно отдохнул?

Я кивнул. Не знал, что ответить. Отдых — это когда Стон сопит у тебя под боком, когда ты смотришь в потолок и не думаешь ни о чем? Или когда ты не убиваешь три дня подряд?

Варлам сложил руки на груди. Пальцы сцепились.

— У нас есть дело. Оно не требует отлагательств.

Он замолчал. Я ждал. Варлам никогда не торопился. Он выдерживал паузы так, будто слова были тяжелыми, и их нужно было поднимать по одному.

— Культ нуждается в тебе, мальчик. Ты готов исполнить священное знамение? Волю лика?

Пальцы моей правой руки сжались сами. Я даже не думал об этом — просто они сжали рукоять кинжала за поясом. И я почувствовал.

Он был холодным.

Не просто прохладным, как железо в подземелье. Холодным. Мертвым. Таким холодным бывает тело, которое остыло давно, не вчера и не сегодня, а так давно, что само железо забыло, что такое тепло.

Я сжал сильнее. Ничего. Ни пульсации, ни того теплого, живого трепета, который я чувствовал раньше. Просто кусок металла.

— Да, — сказал я. Голос прозвучал ровно. — Я готов.

Варлам улыбнулся. Не губами — глазами. Они загорелись тем особенным светом, который я видел только в моменты, когда он смотрел на мертвых. Или на меня. Он смотрел на меня сейчас так, будто я был не человеком, не мальчиком, которого он растил восемнадцать лет. Будто я был чем-то большим. Будто я был богом, которого он создал своими руками.

В его взгляде было что-то, от чего мне захотелось опустить глаза. Я не опустил.

— Сегодня утром в Паркин прибыл человек, — сказал Варлам, и его голос стал тише, почти шепотом. — Он из высокой политики. Большой человек. Завтра будет ужин, его посетит наш правитель, Аркан.

Он выдержал паузу. Я смотрел на него, ждал. В груди начало разгораться что-то — волнение? Интерес?

— Так вот, Граб, — Варлам подался вперед, локти на стол, пальцы сцепились под подбородком. — Этот человек не должен покинуть Паркин.

Он замолчал. Смотрел на меня. Ждал.

— Но самое главное, — добавил он, и в голосе появилась та мягкость, которую я знал с детства, когда он читал мне книги или поправлял повязку на ране. — Это не должно выглядеть убийством.

Я молчал. Переваривал. Большой человек. Правитель Аркан. Ужин. И я должен сделать так, чтобы его смерть не выглядела убийством.

— Но как это связано с нами? — спросил я. — С культом?

Вопрос вылетел раньше, чем я успел его обдумать. Я увидел, как брови Варлама дрогнули. Самую малость. На секунду его лицо стало чужим — не отцовским, не наставническим. Холодным. Расчетливым.

Но это длилось мгновение. Потом его глаза снова стали теплыми, тяжелыми, и он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.

— Граб, если власть в Паркине сменится, — сказал он медленно, растягивая слова, будто пробовал их на вкус, — то нашему культу грозят страшные последствия.

Он помолчал.

— Этого просто нельзя допустить.

Я ждал продолжения. Варлам смотрел на меня, и я понял, что он сказал все, что хотел. Или все, что мог сказать сейчас.

— Возможно позже, — добавил он, и в голосе появилась та нотка, которая не терпела возражений, — ты и сам все поймешь.

Он взял со стола какой-то лист, сложенный вчетверо, протянул мне.

— Все, что тебе нужно, в твоей комнате. Иди, подготовься.

Я взял лист. Бумага была шершавой, незнакомой — не из тех, что водились в склепе. Я развернул, хотел прочитать, но Варлам поднял руку.

— Не здесь. Потом.

Я кивнул. Сунул лист за пазуху. Развернулся к двери. Рука легла на холодную железную ручку.

— Граб.

Я остановился. Не обернулся.

— Я помню, — сказал я.

И вышел.

В коридоре я прислонился спиной к стене. Камень был холодным, сырым, и этот холод просачивался сквозь рубаху, сквозь кожу, добирался до позвоночника. Я закрыл глаза.

Помни, кто ты.

Я — Граб. Мертвый младенец с перерезанным горлом, который почему-то открыл глаза. Я — тот, кого Варлам называет ликом смерти. Я — тот, кто чувствует чужие мотивы, когда забирает жизнь.

Но сейчас, стоя в коридоре, прижавшись спиной к холодному камню, я чувствовал только одно.

Я не знал, кто я.

Раньше, до того переулка, до Лютого, до ревнивого мужа с ножом — я знал. Я был тем, кем меня сделал Варлам. Его орудие. Его дитя. Его воплощение смерти.

Теперь я не был уверен ни в чем.

Я достал кинжал из-за пояса. Посмотрел на него в свете факела. Лезвие было тусклым, матовым. Не блестело. Не отражало огня. Рукоять с черепом — холодная, мертвая.

— Ты чего? — спросил я шепотом.

Кинжал молчал.

Я сунул его обратно. Пошел к своей комнате.

Стон спал, свернувшись калачиком на моей подушке. Миски были пусты, вылизаны дочиста. Он поднял голову, когда я вошел, вильнул хвостом раз, другой, но вставать не стал — устал, наверное, или просто понял, что я свой и можно не суетиться.

Я сел на край кровати. Достал лист, который дал Варлам.

Развернул.

Бумага была плотной, с водяными знаками — такие используют богатые купцы или государственные писари. Я пробежал глазами по строчкам. Имена, даты, место. Описание человека: рост, возраст, цвет волос, приметы. Особые приметы: шрам над левой бровью, говорит с легким южным акцентом.

Внизу — схема улиц. Помечено, откуда он прибудет, где будет стоять его карета, какие двери охраняются, какие нет.

Я перечитал все дважды. Потом сложил лист, сунул под подушку.

На тумбочке аккуратной стопкой лежала одежда, новая. По виду, очень дорогая. Кто, а главное когда ее принес?

Стон открыл один глаз, посмотрел на меня. Я погладил его по голове, по висячему уху, по шее, где шерсть была мягче, чем везде. Он вздохнул, закрыл глаз, положил морду мне на колено.

Я смотрел на него. Маленький, живой. Он верил мне. Не потому, что я лик смерти. Не потому, что я могу убить. А потому, что я подобрал его, принес в тепло, накормил.

В груди шевельнулось что-то. Не холод кинжала. Не пустота комнаты Эммы. Тепло. От него. От меня.

Я положил руку на живот. Кинжал за поясом был холодным. Стон на коленях — теплым.

— Я помню, — сказал я тихо. Не Варламу. Себе.

Но что именно я помнил — я не знал. Или знал, но боялся признаться.

Я лег на кровать, рядом со Стоном. Он подвинулся, уткнулся носом мне в шею, в шрам. Засопел.

В темноте я смотрел в потолок и думал о пустой комнате. О девушке с веснушками, которая спросила про Калисию. О Заре, которая сказала «зайди ко мне». О Варламе, который смотрел на меня как на бога.

Калисия.

Красивое имя. Я слышал его впервые. Или не впервые? Где-то в глубине памяти, там, где нет слов, только ощущения — может, я знал его раньше. Может, это имя ждало меня, как ждала та дверь в южный зал, которая сегодня была закрыта.

Стон вздохнул во сне. Я закрыл глаза.

Завтра я убью человека. Большого человека. Того, кто связан с Арканом, с властью, с тем, что происходит в Паркине. Я сделаю это так, чтобы никто не понял, что это убийство.

А послезавтра, может быть, я узнаю, что случилось с девушкой, которая смеялась за обедом. И кто такая Калисия. И почему в склепе есть комнаты, которых будто никогда не существовало.

Лина. Волки. Перстень.

Кинжал за поясом был холодным. Но Стон, свернувшийся калачиком у моего горла, был теплым. И этого хватало, чтобы не провалиться в темноту окончательно.

Я уснул под его дыхание. Ровное, живое, обещающее, что утро наступит.

Даже если оно принесет смерть.