Граб

Он любил «ночную пыль», а пыль любила девочек с кожей как молоко. Но деньги все заработанное он нес домой. Примерный семьянин. Терпел. Пока Волки не стали выделять по двадцать процентов прибыли в общую кассу на войну со склепом. На убой мертвецов.

Вот они: деньги, гниющие без дела, такие нужные.

Он начал брать. На «пыль». Ведь лучшие девочки были в самых дорогих заведениях города. А потом пришел зуд. Ломка. Ледяной страх, что без сладкого дыма он просто рассыплется в прах, а мир расплывется перед глазами.

Подделывая записи, допуская «ошибки», он жрал общую кассу Волков, чтобы на пару часов стать богом.

А потом пришел он. Компаньон.

«Я видел расчеты, — голос твердый, злой. — Я знаю, куда уходят проценты. Завтра я иду к хозяину».

Не страх разоблачения. Страх ломки. Страх, что его отлучат от шелковых простыней и трубки.

Рука сама находит тяжелый бронзовый подсвечник.

Удар. Хруст кости. Кровь брызнула на книгу учета в кожаном переплете, расплываясь по цифрам. Человек упал, дергаясь.

«Я отдам это сам, придурок», — шепчет он трупу, вытирая руки о дорогой ковер.

Ломка гонит его по городу. Виски стучат. Все плывет. Нужно сдать отчет. Спрятать концы.

Резко — сырой подвал.

Свет от узкого окна под самым потолком. На полу — тени от прутьев решетки. Обе преломляются на сыром камне. Два прута отогнуты. Один вверх, другой вниз.

Я слышу его ушами. Нос зудит. Передаю свернутый в трубку отчет кому-то в темном плаще. Руки дрожат, я поднимаю очки, сдираю кожу на носу, расчесывая его до крови.

— Это для Грэма, — двигаются губы.

Грэм.

Я стоял в переулке.

Дождь смывал кровь с булыжников, превращая чернила из костяной муки в серую жижу. Тело Счетовода лежало неподвижно.

Тряска утихла, кости встали на свои места. Зуд в носу прошел, оставив после себя легкое раздражение слизистой. Ломота отступила, оставила пустым и выжженным.

Я вытер кинжал о его мокрый камзол. Сунул за пояс.

«Грэм».

Теперь у меня была ниточка. Я держал это имя в голове как нож в голенище — на месте, никуда не денется. Короткое, как щелчок засова.

Я посмотрел на рассыпанные бумаги. Цифры, долги, проценты. Вес монеты, который раздавил человека раньше, чем это сделал мой клинок.

Я повернулся и шагнул в темноту переулка, оставляя Счетовода дожидаться утренних крыс. Они не спрашивают вес твоего кошелька, их интересует вес твоего тела.

Обратно я шел через Нижний город.

У реки я даже не остановился. Она была черной, маслянистой и тягучей. Она неумолимо ползла, волоча за собой все грехи Паркина, и ей было плевать на чужие долги, на украденные проценты и на то, кто завтра пойдет ко дну. Река принимала все, что в нее попадало.

Я перешел мост, оставляя за спиной шум дождя и мысли о Счетоводе. Его жене и детях, которые утром не дождутся его. А вскоре, возможно, поплывут под этим самым мостом за чужие грехи. Потому что не вернут ни одного украденного гроша.

Склеп встретил меня привычной тишиной и запахом сырой земли. Которой так не хватало в Верхнем.

Стон ждал у двери.

Завидев меня, бросился с лаем. Подбежал, уткнулся мокрым носом в мою руку, потом в колено. Нюхал долго, внимательно. От меня пахло дождем, дорогими помоями и кровью. А в горле першил сладковатый дым «ночной пыли», которая въелась в мои легкие.

Стон не отшатнулся. Прижался теплым боком к моей ноге и посмотрел снизу вверх. Он был рад, что я вернулся. Что я — это я. Он скучал.

В склепе привычная тишина. Дверь в комнату Варлама заперта. Кабинет тоже.

Я прошел в комнату, сбросил мокрую куртку.

Сел на край кровати. Стон тут же запрыгнул, устраиваясь рядом, положив морду мне на бедро.

Я вынул кинжал, положил на тумбочку. Могильное мертвое железо.

Сунул руку в карман штанов. Пальцы нащупали твердый кружок.

Достал пуговицу. На ладони покоился волк, рвущий пасть. Старый металл, знакомая гравировка.

Положил ее на тумбочку. Рядом с кинжалом.

Там, в тусклом свете огарка, лежало четыре таких же.

Пятая легла к ним с тихим металлическим звоном.

Я посмотрел на них, потом на пса.

— Пятый, Стон. Уже похоже на стаю.

Я стоял и смотрел на них, сглатывая со слюной привкус «пыли».

— Стон. Смог бы счетовод перерезать горло младенцу? Смог бы. Но не восемнадцать лет назад.