Граб
— Я говорил, в прошлый раз, — начал я. — Что меняюсь. Что впитываю что-то, когда забираю жизнь. Вливается вся грязь, все чувства, весь этот груз. И в тот момент, когда я... — Миранда. Ее имя встало поперек горла. — Это все вырвалось наружу. С цепи сорвалась стая. Я не контролировал ситуацию.
Я поднял со стола пуговицу. Держал между пальцами.
— Я шел за ним. Чутье вело. Я нашел его — и он меня ранил. Потом я его. Потом Стон, и они ушли.
— Да. — Варлам кивнул медленно. — В тот день Стон выл на весь склеп как волк. Я думал, он поднимет мертвых. — Маленькая пауза. — Мне сообщили о жнеце, который двигается в сторону Верхнего города. А там мне было тяжелее тебя отыскать, тем более после происшествия с бедной девочкой. Я не знал, какую игру они затеяли. Я отпустил его — знал, что он найдет. А за ним отправил Мики. Псаря. Вы уже знакомы.
— Надежный человек, — сказал я. Не саркастически. Он действительно был надежным, пах псиной, говорил с присвистом и провез меня через ворота среди дохлых собак. Есть разные способы быть надежным.
— Лина, — сказал я. — Ее не было в берлоге той ночью. Я уверен, что она жива. И она что-то знает о них. — Я положил пуговицу обратно. — Кто они, Варлам?
Он поднял бокал. Медленно отпил. Посмотрел на пуговицы. Потом на меня.
— Граб, я уже говорил: культ — это тень. Наша сила в том, что нас нет. — Он опустил бокал. — Эти люди хотят нас уничтожить. Они — остатки старой гвардии. Элиты, не согласной с нынешними порядками. Волки — политическая сеть. Аристократы, чиновники, купцы и им подобные. Они очень надежно ушли в подполье и хорошо скрываются. — Пальцы его постучали по столу. — Я давно веду против них борьбу, Граб. Но проблема в том, что я так и не вышел на зачинщика. Не знаю, кто стоит за ними. Не знаю головы этого зверя.
Я смотрел на него.
— Варлам. Я все равно не понимаю — при чем тут мы и политика? Склеп и аристократы. Это разные миры.
— Власть в этом городе принадлежит культу. — Он произнес это спокойно, но уверенность в его тоне была весомой. — Аркан — это мой старый приятель, если можно так сказать. Кампания по смене власти была организована нами. Он сидит на троне, потому что мы его туда посадили.
Я молчал. Дал этому осесть.
— А сейчас ее пытаются отнять. Вонзить в спину нож. — Он откинулся назад. — Эти слабаки лают как шакалы. У них нет сил противостоять смерти — понимаешь, Граб? Ты ее лик. И этим жестом в берлоге, этим посланием — они объявили самой смерти войну. — Улыбка расползлась по его лицу медленно, неудержимо. Я никогда не видел его таким. — Глупцы. Они объявили охоту на смерть. А охота на смерть — это уже не охота. Это добровольный путь в другой мир.
Его улыбка не уходила. Она была слишком широкой, слишком живой для его обычного лица.
— Они объявили охоту на тебя, Граб.
Он поднял бокал. Я поднял свой. Мы выпили.
Горечь прокатилась по горлу.
Я опустил бокал и посмотрел на свои руки. Потом поднял взгляд.
— Варлам. На конце кладбища — детские могилы. Небольшие. — Пауза. — Где ребенок Марти?
Он засмеялся. Не зло — легко, почти добродушно, услышав простительное заблуждение.
— Детские могилы, Граб. — Он покачал головой. — Там лежат собаки с псарни. Как те, что сопровождали тебя в пути домой.
Я уставился на него.
— Собаки. На кладбище.
— Да, Граб. Собаки заслуживают лежать в земле больше, чем кто-либо в этом городе. — Он произнес это без иронии, с полной серьезностью. — А ребенок Марти умер при рождении. Так бывает. У смерти свои великие планы.
Я смотрел ему прямо в глаза. Теперь или никогда.
— Калисия. Кто это?
Что-то дрогнуло. Едва — почти незаметно. Не в лице, не в позе. Только в левом глазу. Крошечное движение, быстрое, как тень от взмаха.
Он сделал глоток.
— Калисия, — повторил он спокойно. — Это дочь Аркана.
Пазл. Вот оно. Кусочки, которые я собирал по переулкам и темным комнатам, легли на место. Не все — много щелей еще оставалось — но контур уже просматривался, и в этом контуре было что-то, от чего холодело не снаружи, а изнутри.
Я поднял руку, коснулся шрама на шее.
— Варлам. Я хочу найти того, кто это сделал.
Он смотрел в бокал. Постучал пальцами по столу. Один раз. Другой. Остановился. Медленно поднял взгляд на мою шею — на шрам, на эту улыбку, которая всегда смотрит в зеркало.
— Мы найдем его, мальчик мой, — произнес он. — Мы найдем их всех. — Взял бутыль. Наполнил оба бокала. — И его мы найдем.
Молчание.
Он смотрел на меня поверх своего бокала.
— Ты говоришь, что там, в берлоге, с тобой что-то произошло, — продолжил он. — Расскажи мне подробно, мальчик мой. Возможно, это и есть те утраченные сведения, которые я ищу долгие годы. Расскажи все.
Я сделал большой глоток. Поставил бокал. Подумал секунду.
И рассказал. Про холод кинжала, когда тот вошел в нее. Про тепло — странное, не от крови, другое, глубже. Про голоса — не слова, просто гул, как шум города за закрытым окном. Про след, который я чувствовал в темноте берлоги, чутьем, не глазами. Все.
Кроме одного.
Кроме того, что я вижу в момент угасания жизни.
Этого я не сказал. Не потому, что хотел скрыть — просто это было моим. Единственное, что принадлежало только мне. Мотивы, которые входят в меня вместе с последним выдохом чужой жизни — это правда, единственная настоящая правда, которую никто не может ни украсть, ни подделать, ни переписать. За нее я плачу кровавые монеты. Она живет внутри меня теперь. Это то, что осталось от всех, кого я забрал. Кожевник. Девушка с корзиной. Тот господин с блестящей пуговицей на манжете. Волк в берлоге. Каждый из них — кусок меня теперь. Я их несу.
Это. Мое.
Бутыль опустела незаметно. Варлам слушал так, как умеет только он — неподвижно, не перебивая, не отводя взгляда. Когда я говорил, у меня было ощущение, что он не просто слушал — он проникал. Что он там, в темноте берлоги, рядом, чувствует тот же холод и то же тепло. В глазах его горел ровный, тихий огонь.
Когда я закончил, в голове немного плыло. Мир слегка покачивался — не резко, просто стены жили своей жизнью. Варлам медленно поднялся. Облокотился о стол руками, наклонился чуть вперед. Голос его был ровным, но под ровностью что-то клокотало — сдержанное, как котел под крышкой.
— Значит так, мальчик мой. — Он смотрел прямо на меня. — Мы найдем их. Вместе. Они объявили нам войну, и мы начинаем охоту. — Пауза. — Ты начинаешь охоту. Пусть город захлебнется кровью, но мы узнаем, кто за этим стоит.
Он выпрямился.
— Что касается той девушки, Лины. Не обольщайся. Я подозреваю, что она с ними заодно. Возможно, именно по ее вине произошли последние события. — Он взял бокал, сделал последний глоток. — Если у тебя больше нет вопросов — нам нужно отдохнуть. Завтра мы начнем охоту на зверя.
Вопросы были.
Я не задал ни одного.
Встал. Голова плыла, ноги держали неуверенно. Я поднял взгляд на Варлама, на его лицо с этим неугасающим огнем в глазах, на его руки, которые зашивали меня той ночью и держали ладонь на ране как что-то ценное и дорогое. Он смотрел на меня с чувством, которое я знал всю жизнь, но никогда не мог назвать правильно. Не отцовским. Не дружеским. Чем-то, у чего нет слова — что-то между верой и владением.
Я кивнул. Вышел.
В коридоре было тихо. Факелы горели ровно. Сырой камень под пальцами был холодным и реальным.
Я шел к себе. Медленно, потому что бок напоминал о себе — тупо, без злобы, просто напоминал. Стон услышал шаги и встретил меня у порога, ткнулся мордой в ладонь. Я почесал его за ухом.
В голове крутилось.
Власть в этом городе принадлежит культу. Аркан посажен на трон ими. Волки — это остатки тех, кого выдавили. Они хотят взять обратно. И чтобы сделать это — им нужно убрать нас. Убрать меня. Начали с послания: Миранда на стене, гвозди, зашитый рот. Потом взялись напрямую — волк в берлоге и кинжал в бок.
А Варлам не знает, кто стоит во главе. Не знает зачинщика.
Значит, это знаю не я один.
Значит, в этой охоте мы оба слепые. Разница только в том, что он ведет меня вперед уверенной рукой, а я не знаю, куда именно мы идем.
Лина. Жива или нет — другой вопрос. Но ее не было в берлоге. А это значит что-то. Варлам говорит: заодно с ними. Может. Но я видел ее лицо в той комнате. Страх на нем был настоящим — не отыгранным, не показным. Страх, который идет изнутри. Я знаю, как выглядит страх изнутри.
А Калисия — дочь Аркана.
Имя звенело в тишине. Треснувший колокол, который бьет не в такт.
Я лег. Закрыл глаза. Стон устроился рядом — моя тень, мой верный друг.
За стенами склепа продолжал дышать Паркин. Гудел. Жил своей гнилой, неостановимой жизнью.
Завтра начнется охота.
Я еще не знал, на кого именно. Но чутье, то самое, что вело меня по берлоге в темноте, уже шевелилось. Поднимало голову. Принюхивалось.
Зверь где-то там.
И у зверя есть имя.
Глава 18. Старый склад
Варлам нашел меня в коридоре у двери в свой кабинет. Я стоял, прижавшись плечом к холодному камню, и слушал, как где-то в глубине склепа сестры поют заупокойную. Молитва просачивалась сквозь стены и камень, а склеп подпевал им мертвым холодом и безжизненным эхом.
— Ты рано поднялся, — сказал он из-за спины.
— Не спалось.
— Это хорошо, проходи. — Отворил дверь, пропуская меня вперед.
Он не стал ходить вокруг да около. Положил на стол передо мной лист бумаги и придавил его медной чернильницей. Никаких напутствий, никаких «будь осторожен» или «смерть не ошибается». Только факт, сухой и тяжелый, как надгробная плита.
— Крысятники засекли хвост. Кто-то дважды появлялся у границ склепа, смотрел, слушал, а потом растворялся в городе, оставляя после себя лишь смутное ощущение чужого взгляда на затылке.
— Старый склад у второго канала. Он сейчас там. — Варлам откинулся на спинку кресла. — Волки действуют. Значит, у нас мало времени.
Я стоял в кабинете, вдыхая знакомый запах пергамента, и знал лишь одно: охота начинается. Варлам давал мне возможность самому решить, что делать с этой информацией. Он не приказывал убить. Он просто сообщил, где искать тень. А тени в Паркине, как известно, исчезают при ярком свете — или при встрече с кем-то более темным.
— Волк будет не один, — добавил он, уже уткнувшись обратно в свои записи. — Охрану я беру на себя.
Это было все. Ни вопроса, готов ли я. Ни ответа: я готов.
Он и так все слишком хорошо знал.
Я вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. В коридоре уже было тихо, факелы потрескивали, развлекая себя пляшущими тенями. Прошел мимо своей комнаты. Дверь была закрыта, Стон там, внутри. Слышал его ровное дыхание сквозь дерево. Он знал, что я ухожу, и не скулил или царапался. Преданно ждал. Это доверие давило сильнее любого приказа.
Сегодня я хотел оставить его здесь. Боялся, что пес снова увидит во мне. После «Берлоги», после той ночи, когда чужие голоса рвали мое тело изнутри, он смотрел на меня по-другому. Он чувствовал грязь и осадок, который оставался после каждого трупа. Я не хотел, чтобы он видел, как это снова поднимается со дна. Пусть лучше ждет в тепле, на моей кровати, чем бежит рядом с существом, которое само не знает, где заканчивается оно и начинается стая мертвецов.
Шел дальше. К выходу, к городу. К тому, что ждало меня в погоне за ответами.
Сегодня город был таким же, как и всегда, гнилым и шумным. Оставался равнодушным ко всему, что перемещалось по его венам. Но для меня он изменился. Раньше улицы были просто дорогой, пространством между точками. Теперь каждый переулок, каждый закоулок был полон смыслов, запахов, воспоминаний. Город стал картой моих грехов и чужих смертей. Я шел по Нижнему, стараясь не выделяться, сливаясь с толпой нищих, мастеровых и пьяниц. Капюшон наброшен, лицо скрыто тенью, руки спрятаны в складках плаща. Кинжал за поясом молчал, но металл был теплым, я это чувствовал. Он не предвкушал крови. Ее предвкушал я.
Второй канал заявил о себе вонью нечистот, которые стекали сюда с окрестных заведений. Здесь, на окраине, город казался брошенным, недоделанным. Дома стояли слепыми пятнами, окна местами заколочены или зияли черными дырами. Брусчатка сменилась утоптанной грязью. Не заметить склад было нельзя — огромное здание из черного дерева и ржавого железа. Крыша местами провалилась, стены поросли мхом и склизкой плесенью. От него веяло забвением и давно протухшей рыбой.
Я остановился в тени соседнего дома, прислушиваясь и присматриваясь. Городской шум сюда почти не долетал, заменяясь ветхой тишиной. Но тишина была обманчивой. Внутри было то, ради чего я шел. Еще двое у входа, скрывались за штабелями старых досок.
Я не стал приближаться. Нужно ждать. Варлам сказал, что берет это на себя. И я верил ему, потому что знал, его крысятники не подведут. Они — тени под городом, его глаза и уши. В сознании с неба упало тело, так это было тогда, под мостом.
Время в ожидании медленно ползло, прошло около десяти минут, а может и меньше. А потом произошло то, что должно было произойти. То чего я ждал.
Охранники. Широкие, в черных плащах, с мечами на поясах. Я успел их рассмотреть мельком — и только потом краем глаза заметил движение на крыше. Два силуэта, быстрых и почти неразличимых на фоне темного неба. Крысятники шли сверху.
Все произошло быстро и тихо, почти без звука. Петли упали одновременно, накинутые точно, как на скотобойне, умело и без лишних движений. Охрана дернулась, схватились руками за горло — но петли уже тянули их вверх, к краю крыши, медленно и неотвратимо, как будто сама крыша их поглощала. К концу подъема они уже не дергались. Силуэты растворились, словно их и не было.
Я мысленно поблагодарил Варлама. Отметил внутри это тихое, безупречное исполнение. И двинулся вперед.
Внутри было темно, сквозь щели в крыше и стенах пробивался слабый, серый свет. Воздух был наполнен годовой пылью витающей в мире гнилых стен, а пахло еще хуже, чем снаружи. Многолетняя прель, которая въелась в дерево и уже никогда из него не выйдет. Ящики были везде: громоздились вдоль стен, стояли в несколько рядов посередине, некоторые рассыпались — из щелей торчали клочья соломы, почерневшей от сырости, остатки давно забытого товара, точнее того что от него осталось.
В дальнем конце склада из-за ящиков отражался слабый дрожащий огонек.
Я продвигался между ящиками осторожно. Не торопясь, давал глазам и ушам время. Нельзя спугнуть зверя. Слышал, как тихо скрипит прогнившая доска под сапогом. Слышал, как за стенами плещет вода в канале. И тихое царапанье пера по бумаге.
Остановился за последним рядом тары и смотрел.
Человек сидел за столом, собранным из двух ящиков и уложенных сверху досок, на котором горела единственная свеча. Пламя едва колебалось, освещая его лицо снизу вверх, вырисовывая из темноты резкие черты, глубокие тени под скулами, блеск глаз. Жилистый и невысокий, с крепкими руками, в простой одежде без украшений. Больше походил на наемника. Перстня с волком на пальце не блестело.
Перед ним лежал лист бумаги. Что на нем не видно, но видел, как не торопливо, с остановками, двигается перо. Человек думал на бумаге, что-то составлял, там было все его внимание.
Я начал обходить его по дуге, держась за спиной. Три шага. Четыре. Пять — и в этот момент нога задела пустую бутылку.
Она покатилась по деревянному полу, и звук этот, в молчании склада, был как удар сотни ложек о металлическую посуду в столовом зале.
Человек за столом подскочил. Развернулся резко, одной рукой схватившись за рукоять меча, другой уперев в крышку стола — готовый вскочить. Глаза — живые, быстрые, прищуренные.
Я сидел за ящиком и не дышал.
Он смотрел на бутылку, которая докатилась до стены и остановилась. Потом медленно расслабил руку на шпаге и вытер проступивший пот со лба.
— Чертовы крысы, — произнес он себе под нос.
Он повернулся обратно. Взял перо.
Я немного выждал, перевел дух, перо снова зашуршало по бумаге, плечи человека расслабились и вернулись назад в прежнюю позу, мысли вернулись туда, откуда их неожиданно выдернули. И тогда я поднялся.
Три длинных, быстрых шага к цели.
Нож вышел из сапога в ту же секунду, когда я уже стоял за его спиной, удар был прямым и точным, металл прошел через плоть ладони, насквозь, уперся в дерево импровизированной столешницы.
Увидел то, что искал, сразу. На манжете, у самого края раны, блестели клыки.
— Ааа! — он дернул рукой, но нож держал намертво, и дергание только усилило боль — он сдавленно выругался. — Ты кто, мать твою?! Ты что творишь?! Дик! Джо!
— Никто не придет, — сказал я, не отпуская рукояти и обходя вокруг стола.
Он перевел взгляд с потекшей собственной крови по доскам на меня. И в этот момент его зрачки расширились.
— Ты? — произнес он.
— Знаешь, кто я?
Пауза была короткой. Потом стиснув зубы, он плюнул мне на рукав, и тем же тоном, которым до этого говорил о крысах:
— Да чтоб ты сдох. Чтоб вы все сдохли и сгнили, адские отродья.
— Зачем следил за склепом? Кто тебе приказал? — Начал я свой допрос.
И для убедительности, медленно повернул нож в ране. Самую малость, только чтобы почувствовал и понял, кто здесь добыча.
— Ммм! — он выдохнул через сжатые зубы. Кровь стекала по доске стола и капала на пол — тихо, ритмично, отсчет до неизбежности.
— Я выбирал, какую из красоток трахну первой, пока вы будете гореть в аду.
В другое время, и в устах другого человека — это прозвучало бы как, правда. Сейчас это прозвучало как то, чем оно и было, попыткой не дать боли выйти наружу, заткнуть ее чем-нибудь грубым и не сломаться. Я не ответил.
Обошел стол, медленно, встал за спиной. Достал из-за пояса «дар смерти», череп на навершии ликовал при свете свечи, который, лезвие жаждало поглотить. Запрокинул его голову, не встретив сопротивления, он уже понимал, сырая земля ближе, чем он того хотел. Приложил лезвие к горлу. Наклонился ближе.
— Я все равно узнаю правду, — шепотом сказал ему на ухо.
Пусть это будет последним, что он услышит, и оставит без ответа.
Кинжал прошел через горло. Свежая кровь брызнула на манжету. Я стоял над ним, сжимая рукоять, и ждал удара в виски. Ждал чужого страха, чужой ярости, чужого последнего вдоха, который разорвет изнутри.
Ничего не пришло.
Рука осталась моей. Пальцы на рукояти — мои. Дыхание не сбивается. Сердце бьется в привычном ритме. В голове тишина. Абсолютная, звенящая пустота, в которой не шевелилось ни одно воспоминание, ни одна эмоция.
Я смотрел на умирающего волка и видел только форму. Тело, которое покидает жизнь. Кровь, которая вытекает по законам тяжести. Мышцы лица, расслабляющиеся в агонии. Никакого отвращения или ликования. Злости, жалости, вообще никакого отклика. Его смерть не касалась меня. Она происходила рядом, как падение в пропасть.
Внутри него не было ничего. И оно вошло в меня.
Оно заполнило подреберное пространство. Не ознобом или грузом. Просто заняло место. Вытеснило все, что было моим: имя, память, тепло Стона, ненависть к волкам, даже вопрос «кто я». Все исчезло. Осталось только тело, стоящее над трупом, и рука, сжимающая нагревшийся кинжал.
Я был инструментом. Без ручки. Без воли. Приказ приходил — мышцы сокращались. Следующий приказ — следующий импульс. Между ними не было паузы для мыслей. Не было пространства, где могло бы родиться что-то вроде «нет» или «зачем». Только сигнал приказа и выход действия.
Так он жил. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Просыпался, выполнял, засыпал. Еда была топливом а сон восстановлением. Люди вокруг были крысами. Убийства, работой. Ни гордости от выполненного. Ни отвращения к содеянному. Ни страха перед наказанием или надежды на прощение. Просто функция. Бесконечная, ровная линия существования без единого изгиба.
Эта линия тянулась сквозь меня. Я ощущал ее гладкость. Ее стерильную правильность. В ней не было трещин, куда могла бы просочиться личность. Не было изгибов, где запуталась бы совесть. Только прямой путь от приказа к исполнению, повторяющийся до бесконечности.
И вместе с этой пустотой пришел образ.
Впечатался в сознание, как клеймо на теле. Подвал. Низкий каменный потолок, покрытый копотью. Стол из грубых досок, на нем свеча в жестяном подсвечнике. Люди в темных плащах сидят вокруг, лица скрыты капюшонами, видны только подбородки и руки. Голоса перебивают друг друга, накладываясь слоями:
«раздавить, как крысу»
«сжечь, зло в человеческом обличии»
«надежный план, нужен надежный план»
Слова не имели значения. Они были шумом. Помехами. Единственное, что осталось в памяти, — решетка на окне под самым потолком. Кованая, черная. Два прута отогнуты, один вверх, другой вниз. Кто-то начал ломать и не закончил. Или так нужно было. Знак. Метка.
Эта деталь, оказалась ценнее чьей-то жизни. Она и есть ответ. Точка на внутренней карте, которая теперь существовала во мне так же реально, как доски под ногами.
Мир вернулся.
Тишина внутри осталась. Но теперь, как и все остальное, она стала моей, без согласия на это. Я снова чувствовал вес собственного тела, тяжесть смерти в руках, запах крови и мерзостей. Снова знал свое имя. Знал, что Стон меня ждет. Что Варлам сидит в кабинете. А волк — носит перстень.
Но отпечатанная пустота никуда не девалась. Она была на дне. Кромешная. Ждущая своего часа.
Я вытер кинжал о плащ мертвеца — тщательно, от острия к нагретой рукояти. Может, дерево держало тепло дольше стали, а может, дело было в чем-то другом, о чем я не хотел сейчас думать.
Вытащил нож из доски. Рука на столе безвольно качнулась, кровь на дереве уже темнела и загустевала по краям лужи. Обтер лезвие об рукав, натянул пуговицу и аккуратно срезал. Повернул к свету свечи, пустые глаза смотрели в ответ. Положил в карман. Скоро там будет стая.
Столкнул ногой безжизненное тело на пол и сел на его место.
Взгляд упал на лист бумаги. Я взял свечу, поднес ближе. Схема. Нарисована уверенной аккуратной рукой: прямоугольник склепа, пунктир кладбищенских дорожек, отметки у ворот, стрелки путей отступления, цифры — расстояния или время. Подготовка к нападению. Детальная, терпеливая.
Я свернул лист, убрал за пазуху. Выдохнул. Склад молчал. Только вода за стеной, гнилой запах и свеча, которую я не стал тушить. Пусть догорит сама.
В склепе Варлам сидел на том же месте, где я его оставил. Будто и не двигался. Я подошел, встал перед столом.
— Удалось узнать что-нибудь важное? — Без прелюдий начал он.
— Волк был не шибко разговорчив, — ответил я. — Но, кое-что мне удалось разузнать. Есть одно место, там был отдан приказ к действию. Нужно найти подвал с решеткой на окне.
— Подвал? — Он наклонился ко мне.
— На ней будут отогнуты два прута — один вверх, другой вниз.
— Уже лучше! — губы расплывались в скупой улыбке, а золотые глаза сужались. — Это уже что-то.
Я достал из-за пазухи свернутый лист. Он развернул его, поднес к лампе. И долго смотрел на него — дольше, чем требовалось, чтобы просто рассмотреть. Потом поднес к носу и понюхал бумагу.
— Очень хорошо, мой мальчик, — сказал, наконец, тихо и без интонации. — Очень. Значит, решетка.
Я не стал спрашивать, что именно «очень хорошо» — карта или то, что запах бумаги ему что-то сказал. Варлам не объяснял, если не хотел.
Стон ждал у двери.
Когда я вошел и присел, он поднялся и сразу опустил нос к моим рукам. Нюхал и утыкался в них мокрым носом. Начал чесать его за ухом, и он отошел. Лег и чуть-чуть отвернулся.
Я смотрел на него и понимал: он чует, что я снова в себе что-то принес. Не кровь, ее он знал и не боялся. Пустоту, которая еще не выветрилась, и вообще неизвестно, случится ли это. Стон был умным по-своему, глубже, без слов. Он не знал, что случилось на складе, но чуял, что его хозяин вернулся не тем, кем был утром. И показал это.
Я лег на кровать не раздеваясь. Смотря в низкий каменный потолок.
В голове стояла пугающая пустота Волка.
Мысль колупала изнутри. Человек прожил жизнь, выполняя чужие приказы, и внутри не осталось ничего своего. Он никто. Ни гордости, ни сожаления, ни эмоций в моменте выполнения приказа. Был как меч в ножнах: снаружи форма есть, а внутри, только холодный металл для хозяина.
А у меня? Вопрос возник сам собой. Есть ли у меня что-то внутри, кроме этой охоты? Кроме перстня, которого я еще не нашел? Кроме имен, которые нужно вычеркнуть из невидимого списка?
Я подумал о тайне, что живет на моем горле, о вопросе «кто», а главное «за что?» Это было моим. Значит, что-то есть. Значит, я не такой, как тот, кто лежит перед столом из ящиков и кормит собой крыс.
Но вопрос не уходил. Потому что интерес — еще не ответ. Интерес — огонь, который горит, пока есть что жечь. А что будет, когда все сгорит?
Стон лежал и смотрел на меня. Глаза в темноте — две тускло светящиеся точки.