Чёрная нить

Глава 15

Прошло три дня после возвращения из гаража. Или четыре — я сбился со счёта. В «Очаге» время текло иначе: без окон, без солнца, без привычной смены дня и ночи. Только лампы на проводах тускнели, когда дежурный экономил топливо для генератора.

Мы потихоньку приходили в себя.

Макс сидел в кладовке, поджав под себя ноги, и в который раз перелистывал потрёпанные бумаги Геннадия. Перед ним на полу лежал вырванный из тетради листок, куда он карандашом выписывал какие-то непонятные буквы — не то шифр, не то формулу. Сосредоточенный, злой на себя за то, что не может разгадать быстрее. Я предлагал помочь — отказался. Сказал, что одному ему легче работать.

Лёха нашёл себе других слушателей. У костра из старых досок и щепок собралось несколько мужиков — те, кто ещё не потерял способность смеяться. Лёха что-то увлечённо рассказывал, жестикулировал, изображал то ли нашего общего знакомого, то ли самого себя, попавшего впросак. Мужики периодически ржали — глухо, по-басовитому, так, что эхо разносилось по всему подземелью. Даже женщины, которые обычно держались особняком, украдкой улыбались, помешивая похлёбку в общем ведре.

А я писал.

Свою историю. Нашу историю. Во вторую тетрадь — ту, что стащил на прошлой неделе в квартире деда. Тонкая, в клетку, с облезлым корешком. Она пахла старым шкафом и нафталином. Я старался не упускать деталей: как пахла паутина в штабе, как кричал Андрей перед тем, как исчезнуть, как хрипел Коля на руках Лёхи. Потом кто-нибудь прочитает — если мы выберемся. Или если не выберемся, то хотя бы узнают, что мы пытались.

Честер уверенно шёл на поправку. Хромота почти прошла — только иногда, когда он слишком резво вскакивал с места, задняя лапа подкашивалась, но пёс тут же отряхивался и делал вид, что так и надо. Аппетит у него стал лучше — он с одинаковым энтузиазмом уплетал и кашу, и хлебные корки, и даже кусок варёной картошки, которую случайно уронил один из мужиков, сидя у костра.

Дети к нему липли, как мухи к мёду. Честер терпел: давал себя гладить, катал на себе, даже однажды позволил младшей девчушке нацепить на ухо сломанный розовый бант. Правда, потом тряхнул башкой — и бант улетел в темноту. Девчушка обиженно засопела, но Честер лизнул её в щёку, и она тут же забыла про потерю.

Дед, наш дед — ветеринар, — регулярно гонял детвору от пса.

— Вы его залюбите до смерти! — рычал он, размахивая тряпкой. — Ему покой нужен! Рана затянулась, но мышцы ещё восстанавливаются!

Дети послушно разбегались, но через пять минут снова кучковались вокруг Честера. Тот лежал с закрытыми глазами и тихо постукивал хвостом по бетону.

Повязки сняли ещё два дня назад. Дед сказал, что кожа стянулась нормально, только чёрный рубец остался. Я провёл пальцем по шерсти — пёс не дёрнулся, только вздохнул.

Хорошо. Хоть кто-то из нас живёт без новых травм.

Старая атмосфера в «Очаге» стала будничной, почти привычной. Мы больше не чувствовали себя чужаками. Но Геннадий Александрович

Великан теперь избегал подолгу смотреть в нашу сторону. Если раньше он проходил мимо, кивал, бросал короткое «здорово», то теперь делал вид, что нас нет. Но иногда я ловил его взгляд — тяжёлый, из-под нависших бровей. В нём было что-то отцовское, больное. Не злоба. Обида? Разочарование? Скорее всего, и то, и другое. Мы увели его парня. Мы не уберегли Колю.

Он не простил. И вряд ли простит когда-нибудь. Но нас не выгнал — и за это я был благодарен. Может, надеялся, что мы искупим. Может, просто не хотел терять ещё кого-то.

Однажды я попытался заговорить с ним. Подошёл, когда он проверял запасы воды.

— Геннадий Александрович — начал я.

— Не надо, — оборвал он, даже не повернувшись. — Я не держу зла. Но и простить не могу. Уходи.

Я ушёл. Больше я к нему не подходил.

Макс почти не вылезал из кладовки — той самой, где хранились продукты и снаряжение. Он уходил туда сразу после завтрака и возвращался, когда лампы уже начинали моргать. Пил воду, перекидывался парой фраз с Лёхой и снова уходил.

Я заглянул к нему однажды — просто спросить, не нужно ли чего.

Макс сидел на ящике, склонившись над дневником. Рядом горела керосиновая лампа — он выпросил её у коменданта, пообещав, что сэкономит керосин. На столе, среди банок с тушёнкой и мешков с крупой, валялись исписанные листки, какие-то схемы, вырванные из середины страницы с формулами. В углу лежала початая буханка хлеба, банка кильки и кружка с остывшим чаем — похоже, он забыл про еду.

— Что-нибудь понятно? — спросил я, присаживаясь на мешок с картошкой.

Макс поднял голову. Глаза красные, под ними тени — он почти не спал.

— Кое-что, — ответил он глухо. — Но пока ничего, что можно использовать. Дневник писал явно не один человек. Тут несколько почерков. Отец Геннадия, мой дед и ещё кто-то. Третий.

— Кто?

— Не знаю. Подпись стёрта. Наверное, тот самый учёный, который руководил проектом. Или военный. Но он всё время возвращается к одному и тому же.

Макс перелистнул несколько страниц, нашёл нужную, ткнул пальцем в пожелтевший лист.

— Вот смотри. «Образец-0». Постоянно упоминается. В конце есть фраза: «Если вы это читаете — значит, мы ничего не смогли изменить. Ищите Образец-0. Он всё ещё там, под башней. Замурован в восточной стене под плинтусом. И не повторяйте наших ошибок».

— Образец-0? — переспросил я. — Что это?

— Понятия не имею. Может, исходный штамм из которого можно сделать противоядие. Может, бомба. — Макс потёр лицо ладонями. — Но он там, под штабом. Там, где всё началось.

— Нужно будет вернуться, — сказал я.

— Знаю, — ответил Макс. — Но не сейчас. Сначала закончу. Надо понять, что именно мы ищем. Иначе просто сунем голову в петлю.

Я кивнул и вышел. На душе было тяжело. Снова туда? Снова под землю, в ту самую лабораторию, где всё началось? Но выбора не было.

Дети снова кружили вокруг Честера. Лёха, закончив свою историю, подсел к ребятишкам и теперь учил их играть в самодельные шашки — круглые деревяшки против гвоздей. Гвозди, за неимением фигурок, воткнули в картофелины. Получилось убого, но весело. Один из детей так увлёкся, что чуть не съел гвоздь вместо картошки — Лёха еле успел перехватить его руку.

Дед возился у стола, перебирая какие-то склянки с мутной жидкостью — остатками аптечки «Очага». Рядом с ним стояла пожилая женщина в потрёпанном халате — бывший фельдшер, как я узнал позже. Звали её тётя Валя.

— Это антибиотик, — ворчал дед, протягивая ей мутную ампулу. — Год назад истёк, но если припрет — можно использовать.

— Нельзя, — отрезала тётя Валя, даже не взглянув. — От него только хуже будет. А вот это, — она взяла другую склянку, повертела на свету, — это ж глюкоза, мать её. Чистая. Годна.

— Да ладно?

— Я сорок лет на скорой проработала, — усмехнулась она. — Меня не обманешь.

Дед обиженно забурчал, но спорить не стал. Они вдвоём раскладывали ампулы, бинты, какие-то порошки на три кучки: «годное», «сомнительное» и «в мусор».

Я смотрел на них и думал: вот так и живёт «Очаг». Из того, что удалось найти.

А я сел на своё место, раскрыл тетрадь и продолжил писать.

«Всё, что с нами случилось, — не ошибка и не случайность. Мы сами выбрали этот путь, когда полезли в тот люк. Но я не жалею. По-другому мы бы никогда не узнали, что такое настоящая тьма. И что свет — это не только солнце. Свет — это когда твой пёс лижет тебе руку в бетонном погребе. Свет — это когда Лёха ржёт над своими же шутками. Свет — это когда Макс не спит третьи сутки, пытаясь найти способ всех нас спасти. Это не магия. Это мы сами. И этого никто не отнимет».

Честер подошёл, положил голову мне на колени. Я погладил его по ушам, и он закрыл глаза.

В «Очаге» было тихо. Где-то капала вода. Кто-то тихо переговаривался у дальней стены — женщина убаюкивала ребёнка, напевая что-то бессловесное, колыбельное.

Время шло. А мы всё ещё были живы.

Я уже начал сворачиваться, когда это случилось.

Дверь в кладовку с грохотом распахнулась, и из неё, как чёрт из табакерки, вылетел Макс. Лицо белое, глаза горят — не от страха, от возбуждения. Таким я его ещё не видел. Даже Лёха, который в этот момент давил очередного «гвоздя» в шашках, подскочил и уронил картофелину на пол.

— Нашёл! — заорал Макс, потрясая дневником над головой. — Я нашёл!

Дед, сидевший у стены с Честером, шуганул детей, чтобы не лезли. Геннадий Александрович, который маялся у дальней стены, медленно повернулся и скрестил руки на груди. Он не двинулся с места, но его взгляд прилип к Максу.

— Чего ты орёшь? — спросил Лёха, приходя в себя. — Ты нас всех перепугал. Тут дети

— К чёрту детей! — Макс подскочил к нашему шалашу. В руках у него был лист бумаги, исписанный торопливым, почти нечитаемым почерком. Дневник он сунул под мышку — тот так и торчал, как закладка. — Я понял, как с этим бороться.

Мы с Лёхой переглянулись.

— Помните, я говорил, что расшифровал не всё? — Макс говорил быстро, сбивчиво, почти проглатывая слова. — Так вот, добрался до сути. Дневник отца Геннадия и моего деда — они писали их вместе. Там всё есть.

— Что именно? — спросил я.

— Как уничтожать эту заразу, — Макс развернул лист и ткнул пальцем в корявые строки, переписанные карандашом. — Огонь. Высокая температура. Споры гибнут при температуре выше двухсот градусов. Ни химия, ни взрывчатка сами по себе не работают без термического воздействия.

— А как же чернокровные? — спросил Лёха. — Мы же их мочили в канализации. И у дома Макса.

— Они не бессмертные, — ответил Макс. — Плесень не делает их неуязвимыми. Просто они не чувствуют боли. Не боятся смерти. Пока сердце бьётся, лёгкие дышат, мозг работает — они будут лезть. Повреди жизненно важные органы — и они свалятся, как любые люди.

— То есть в голову или в сердце — и готово? — уточнил я.

— Да. Но споры, которые уже в теле, никуда не денутся. Поэтому сожжённый чернокровный — надёжнее, чем просто убитый. Но убить их можно. И не только выстрелом в голову.

Лёха облегчённо выдохнул.

— А то я уж думал, мы зря патроны переводили.

— Не переводили, — сказал Макс. — Но есть способ проще. Уничтожить центр. Того, кто командует всей этой сетью. Без центра чернокровные потеряют управление.

— То есть если мы уберём Андрея, — медленно проговорил я, — все эти марионетки просто встанут? Или свалятся?

— Должны потерять связь, — ответил Макс. — По крайней мере, в дневнике так написано. А остатки можно будет дожечь.

Он перевёл дыхание и посмотрел на нас по очереди.

— Но это не всё.

— Что ещё? — спросил я.

— В дневнике есть кое-что про «Образец-0».

— Что за «Образец-0»? — спросил Лёха.

— Исходный штамм, — ответил Макс. — Та самая плесень, с которой всё началось. Её вывели в лаборатории под штабом, а потом замуровали, когда эксперимент вышел из-под контроля.

— И что с ним делать? — спросил я.

— Из него можно сделать антидот.

Мы с Лёхой переглянулись.

— Антидот? — переспросил я. — То есть вылечить заражённого?

— Да, — кивнул Макс. — В дневнике написано: если из «Образца-0» выделить определённую фракцию и ввести носителю, плесень погибает. Человек выживает.

— И ты молчал об этом? — Лёха шагнул вперёд.

— Я только что расшифровал, — огрызнулся Макс. — Или ты думаешь, я специально тянул?

Лёха открыл было рот, но я его перебил.

— Значит, если мы найдём «Образец-0», то сможем вылечить Андрея?

Макс посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то странное. Не удивление. Скорее осторожность.

— Если он ещё жив. Если в нём осталось что-то человеческое. И если мы успеем.

Он замолчал, потом добавил уже тише:

— Но сначала его надо найти. А потом — думать, как забирать.

Мы молчали. В голове не укладывалось. Андрея можно спасти? Все эти дни мы думали, что он потерян навсегда. А теперь — нет?

— И поэтому мы идём в штаб, — сказал я. — Забирать «Образец-0». И заканчивать с Андреем.

— Да, — ответил Макс. — Это единственный шанс.

— А взрывчатка? — спросил Лёха.

— План Б, — ответил Макс. — Если что-то пойдёт не так. Если не сможем забрать образец. Если Андрей будет уже не человек. Тогда — взрываем всё к чёрту. Но сначала — прорываемся, находим «Образец-0», забираем его.

— Или уничтожаем, — добавил я.

— Или уничтожаем, — согласился Макс. — Главное — не оставлять это здесь.

— И что, у нас есть огнемёт? — спросил Лёха. — Или мы пойдём с коктейлями Молотова на целый штаб? Им же плевать, они нас просто пулями расстреляют, пока мы бутылками кидаемся.

— У нас есть взрывчатка, — подал голос Геннадий.

Все повернулись к нему. Великан стоял, не шевелясь, и смотрел на нас из полумрака.

— Я хранил это на случай, если придётся пробивать выход наверх. — Он говорил спокойно, буднично, как о чём-то обыденном. — Аммонит. Детонаторы. Шашки. Запасов немного, но для одного мощного удара хватит.

Мы переглянулись.

— Если заложить достаточно взрывчатки в подвал штаба — или прямо под кабинетом Андрея, — Макс прикидывал на пальцах, — детонировать одновременно Вспышка будет. Температура — под тысячу градусов. Всё, что в радиусе пятидесяти метров, выгорит нафиг. Плесень, носители, споры, документы — всё.

— Включая Андрея, — тихо сказал Лёха.

В зале стало тихо. Даже капли воды, казалось, замерли.

— Андрея там больше нет, — поправил Макс жёстко, но без злобы. В его голосе была только усталая правда. — Ты сам это знаешь. Тот парень, с которым мы пили пиво, — он умер в ту ночь, когда мы нашли его на коленях у штаба.

Я промолчал. Потому что знал. Но слышать это вслух было всё равно тяжело. Мы пили с ним пиво. Смеялись над Лёхиными шутками. Вместе чуть не сдохли в том морге, когда дверь заклинило. А теперь собирались его взорвать.

Лёха опустился на ящик, обхватил голову руками.

— Взорвать штаб, — повторил он, уже не спрашивая, а примеряясь. — У нас есть план? Или мы просто зайдём туда и крикнем «Аллах акбар»?

— План будет, — сказал я, заставляя себя думать, а не чувствовать. — И путь отхода.

— Отхода может не быть, — тихо произнёс Макс.

Все замолчали. Даже дети, почуяв неладное, перестали возиться у Честера. Младшая, та самая, что цепляла бант, подошла к псу и обняла его за шею. Честер лизнул её в ухо и закрыл глаза.

— Если мы будем слишком близко, когда рванёт, — нас размажет взрывной волной. Если слишком далеко — не успеем активировать детонаторы. Лучший вариант — заложить взрывчатку, выставить механический таймер и попытаться убраться как можно быстрее.

— Или пожертвовать собой, — добавил Лёха. В его голосе не было надрыва. Просто констатация факта.

— Или так, — кивнул Макс. — Всё зависит от того, как близко придётся подбираться к Андрею.

Геннадий молча развернулся.

— Идите за мной, — бросил он через плечо.

Мы пошли за ним. Честер — за нами, чуть припадая на раненую лапу, но упрямо.

Он привёл нас в ту самую комнату с кодовой дверью, где хранил дневник отца. Только теперь откинул старый половик в углу, и под ним оказался металлический люк — поменьше тех, что мы видели в городе.

— Спускайтесь, — сказал он. — Там сухо. Я храню это подальше от случайных глаз.

Мы спустились в небольшой бетонный погребок. Тусклая лампочка под потолком едва освещала ящики. Воздух здесь был спёртым, холодным, пахло пылью, ржавчиной и чем-то сладковатым — химией, наверное.

На деревянных поддонах стояли картонные коробки с надписью «Осторожно! Взрывчато!» — красные буквы, потёртые, но ещё читаемые. Аммонит в картонных тубах, аккуратно уложенный, переложенный ветошью, чтобы не гремел. Детонаторы в отдельном ящичке, обмотанные тряпьём. В углу валялись ржавые, но на вид целые шашки — судя по маркировке, ещё советские, с восьмидесятых.

— Этого хватит, — сказал Макс, подсчитывая на глаз. — Даже с запасом.

— Хватит, чтобы разнести полгорода, — уточнил Лёха. — Нас вместе со штабом.

— А ты предлагаешь сидеть и ждать? — огрызнулся я.

— Не сидеть и не ждать, — вмешался Геннадий. Он стоял у лестницы, скрестив руки, и сверху вниз смотрел на нас. — Но и не лезть в петлю с закрытыми глазами. У вас должен быть путь назад.

— Мы работаем над этим, — ответил Макс, но в его голосе я услышал то, что он не договорил: не всегда есть путь назад. Иногда его просто нет.

Я смотрел на аммонитные шашки, на детонаторы, на осторожную маркировку и думал о том, что всего месяц назад мы обсуждали дипломы и пили пиво у Василича. Василич ворчал, вытирая кружки своей вечной тряпкой. Андрей смеялся над Лёхиными историями про военкомат. Я обещал, что мы успеем к дипломам.

А теперь мы собирались взорвать полгорода.

— У нас есть время, — сказал я, прогоняя воспоминания. — Но не так много. Каждый день Андрей укрепляет свою сеть. Строит этот свой марионеточный город. Чем дольше ждать — тем тяжелее будет пробиться.

— Значит, надо успеть, — ответил Макс.

Я кивнул. Честер, который спустился следом и теперь сидел у моих ног, лизнул мою руку — в темноте, без слов, просто «я с тобой».

Я опустился на колено, обнял пса, уткнулся лицом в его тёплую, пахнущую псиной шерсть.

— Ты останешься здесь, — сказал я ему. — С дедом. Нечего тебе туда.

Честер посмотрел на меня. В его глазах не было понимания — только преданность. Он не знал, что такое «остаться». Он знал только «быть рядом».

— Обещай, что вернёшься, — сказал Дед. Он стоял наверху, у люка, и смотрел на нас сверху вниз. В его голосе не было приказа — только просьба.

— Обещаю, — сказал я.

Мы все знали, что это ничего не значит.

— Взорвём к чёрту, — сказал Лёха, поднимаясь. — Всю эту паучью дыру. Вместе с Андреем.

Он не смотрел на меня. И я был рад. Потому что в его глазах я бы увидел то же, что чувствовал сам: горечь потери, которая уже не отпустит, и холодную, мёртвую решимость.

— Тогда за работу, — сказал Макс. — Несколько дней на подготовку. А потом — конец.

Мы поднялись наверх. В «Очаге» всё так же горели лампы, пахло тушёнкой и керосином, где-то в углу возились дети.

Геннадий закрыл люк, задвинул половик, выпрямился.

— Если вам что-то понадобится — вода, еда, патроны — скажите, — сказал он. — Я не пойду с вами. Но помочь — помогу.

— Спасибо, — сказал я.

Он кивнул и ушёл к дальней стене, к своему столу, где лежали какие-то бумаги. Спина его была прямой, но очень усталой.

Глава 16

С утра в «Очаге» было непривычно тихо. Даже дети не бегали — чувствовали, что что-то назревает. Лампы горели тусклее обычного — экономили керосин, но мне казалось, что сама тьма сгустилась вокруг, ожидая нашего решения.

Мы сидели в шалаше вчетвером: я, Лёха, Макс и Геннадий. Дед ушёл с Честером в дальний угол — пёс заскулил, когда я отошёл от него, и дед сказал: «Не переживай, вернётся твой хозяин». Я не был так уверен.

Перед нами на старой картонной коробке лежала карта — наша, собранная из трёх источников: старые схемы канализации, план штаба, который Макс нашёл в документах Геннадия, и наблюдения Коли, которые тот вёл, когда тайком выбирался на поверхность.

— Итак, — начал Макс, обводя пальцем здание штаба. — Вот это — цель. Нам нужно проникнуть внутрь, найти в подвале «Образец-0», а на третьем этаже — Андрея. Вопрос: как?

— По канализации, — предложил Лёха. — Там есть ход. Коля показывал.

— Андрей знает про канализацию, — покачал головой я. — В прошлый раз мы там были. Чернокровные нас встречали. Если мы полезем тем же путём, нас просто завалят или перестреляют в узком тоннеле.

— По верху? — Лёха кивнул в сторону карты. — Через лес и поле?

— Тоже риск, — сказал Макс. — Прожекторы, охрана. Нас заметят за километр.

Я задумался. Перед глазами всплыли чёрные фургоны, которые мы видели тогда с холма. Они увозили людей в штаб.

— А что если не идти пешком? Что если подъехать?

— На чём? — Лёха скривился. — Моей «восьмёрки» больше нет, твою Андрей угнал. У нас вообще ничего не осталось.

— На их машине, — сказал Макс. Он подался вперёд, поняв, куда я клоню. — На чёрном джипе.

В тишине стало слышно, как потрескивает керосиновая лампа.

— Ты хочешь угнать машину чернокровных? — Лёха вытаращил глаза.

— Перехватить, — поправил я. — Когда они поедут на очередной рейд. Оглушить водителя, забрать джип. У них нет навигаторов, они ездят по памяти или по команде Андрея. Но если мы будем за рулём… нас не проверят.

— Нас проверят, — возразил Макс. — Лица. Одежда. Чернокровные выглядят иначе.

— А если мы не выйдем из машины? — спросил я. — Просто подъедем к воротам. В темноте, под светом фар, кто разглядит?

Лёха почесал затылок.

— И где мы перехватим эту машину?

— Я знаю маршруты, — сказал Макс. — В последние дни я несколько раз поднимался к люку. Джипы ходят по одним и тем же улицам. Вечером, когда темнеет, они собирают людей в районе старых пятиэтажек. Там глухо, безлюдно.

— Если устроить засаду… — начал я.

— Нам нужно троим, — закончил Макс. — Двое нападают, третий прикрывает. Оглушаем водителя и пассажира. Сажаем своих. И едем.

— А с ними что? — Лёха кивнул в сторону невидимых тел.

— Закинем в багажник, — ответил Макс. — К тому времени, как их хватятся, мы уже будем у штаба.

— Или Андрей уже будет знать, — мрачно добавил я.

Макс покачал головой.

— Нет. Связь через плесень работает, но не мгновенно на расстоянии. Если мы быстро уйдём — не успеют.

Геннадий, до этого молчавший, подал голос.

— Другого пути нет, — сказал он. — Вы правы.

Он поднялся и вышел наружу. Мы переглянулись.

Через минуту Геннадий вернулся с потрёпанным армейским вещмешком. Поставил его на пол.

— Я не пойду с вами, но и отпустить с пустыми руками не могу.

Он выложил содержимое на коробку. Два пистолета — старые, но чистые Макаровы. Патроны к ним, по две обоймы на ствол. Три самодельные гранаты — жестяные банки с гвоздями и селитрой. Несколько детонаторов.

И наконец — сложенный вчетверо лист плотной бумаги.

— Коля хотел сам пройти туда до конца, — голос Геннадия дрогнул. — Он исходил ближние тоннели, нашёл проход к подвалу. А где там «Образец-0» — не знаю. Отец не оставил карты. Вам придётся искать самим.

Я взял карту. Бумага была тёплой от его ладоней.

— Коля не зря погиб, — сказал я. — Мы закончим его путь.

Геннадий посмотрел на меня. В его глазах не было слёз, только серая, тяжёлая решимость.

— И запомните, — он перекрестил нас широким старым крестом. — Боже, сохрани их. И защити. Если ты есть.

— Удачи вам, — добавил он уже по-человечески. — Возвращайтесь.

Лёха поднял с пола пистолет, сунул за пояс.

— Спасибо, Геннадий Александрович.

— Не старайтесь, — жёстко ответил тот. — Делайте.

Осталось проститься с теми, кто остаётся.

Дед сидел в углу шалаша. Рядом, положив голову ему на колени, дремал Честер. Пёс за последние дни сильно поправился — шерсть блестела, рана затянулась, только лёгкая хромота напоминала о том, что он пережил. Услышав мои шаги, Честер открыл глаза, поднял голову.

— Передумать не хотите? — спросил Дед.

— Нет, — сказал я. — Вы пса берегите.

Я опустился на колени рядом с псом.

— Честер, — тихо позвал я.

Пёс лизнул мою руку.

— Ты остаёшься здесь. С дедом. Слышишь?

Честер склонил голову набок, будто размышлял.

— Я вернусь, — сказал я. — Вы оба меня дождитесь.

Я расстегнул пряжку на ошейнике и протянул её Деду.

— Если я не…

— Не смей, — перебил Дед. — Ты вернёшься, сам наденешь обратно.

Он взял ошейник и положил рядом с собой.

— Будь спокоен. Я за ним присмотрю.

Честер внезапно поднялся, шагнул ко мне и положил морду мне на плечо. Я обнял его, прижался лицом к тёплой шее.

— Ты молодец, — прошептал я. — Ты всех спас. Теперь твоя очередь отдыхать.

Пёс тяжело вздохнул.

Я поднялся.

Дед тоже встал. Помолчал, потом протянул мне свой нож.

— На, возьми. Старый, но верный. Может, и тебя сбережёт.

Я взял клинок в чехле. Кожа потрескалась, рукоятка из дуба заметно потёрта.

— Спасибо, отец.

Он перекрестил меня.

— Ступай с Богом. Или без Него. Но возвращайся.

Честер стоял рядом с Дедом, не срываясь с места. Только глаза смотрели, пока я не скрылся за тканью шалаша.

Я не оглянулся.

Лёха и Макс ждали у выхода.

— Всё? — спросил Лёха.

— Всё, — ответил я.

Мы шагнули в темноту тоннеля.

Карта Коли вела нас по старым коллекторам, которые не были отмечены на схемах Геннадия. Узкие проходы, кирпичные своды, местами завалы, через которые приходилось пролезать на животе. Макс светил фонариком, я сверялся с картой, Лёха прикрывал тыл.