У лошади есть конская скорость и конская сила, — помните, опор должно быть несколько; должно быть равновесие всех сторон. Можно ли бесконечно удерживать тех, кого большинство и чей груз перевесит даже конскую силу духа (если исходить из расчёта их устройства мира)? Скорее всего, лошади эволюционируют в вам подобных и поочерёдно повылазят из упряжки.
Но давайте, всё же, уделим немного внимания спокойствию: откуда оно может возникнуть в экипаже, который вот-вот рухнет вниз? Как возможно такое, что чем дальше я отхожу, тем заглушеннее становятся их вопли? – ведь обычно в мои уши доносится писк. Кажется, я догадываюсь: сильный страх искривляет их энергетику… Спокойствие как у мёртвых: то ли они падают, то ли уже упали. Или, что маловероятно, экипаж, падая, зацепился за какой-то выпирающий корень дерева и сейчас уповает на одного бога, – бога езды! Они надеются, что гуманность этого бога услышит и прибежит к ним на помощь. О, дайте мне подробное описание этого бога, чтобы его нагнать! У него были копыта и шелковисто-бархатный изгиб шерсти? Судя по всему, он пронёсся на всём скаку, по всем континентам и биомам, маскируясь то под вас подобных, то под верблюда, то под улитку, то под рогатого, то под многорукого ирода, то под, то над, то здесь, то там… полнейший зооморфизм. Его видели в виде Сет с головой окапи, в виде Вигхна с головой слона, Павора, Куа-фу…
«В виде» – да, а «без вида» – тут уж увольте…
Его бег так быстр, что он, обежав всю планету, успевает догнать марево своего хвоста!..
Бог для них — это нечто существующее, но никем не виданное и дабы придать этому невиданному существу, – который скрывается под вашими волосами на вспотевшем теле в момент испуга или страха, – явственность, они стремятся его оформить в рамках видимости и осязаемости; вклинивают его в иконы – в качестве неопровержимого доказательства его существования. Но при этом никто из них наверняка не может сказать, кем, когда и где была написана библия, – не абсурдно ли это?
Если же говорить обо мне, как о Боге — а я в себе уверен, – то мне абсолютно всё равно, что вы там калякаете; у меня нет ни времени, ни желания в этом разбираться, – можете себе вообразить, сколько у меня таких песчинок, вроде вас? Голова кругом идёт. Вы в поисках этого существа на протяжении не одной эры, – с самого основания моего клуба, – но следование по его следам все никуда не приводит – а только заводит, потому что он начал свой бег с момента зарождения планеты — маленькой песчинки – и намотал, начиная от ядра, ещё три геосферные оболочки. Его следы, расчертившие планету вдоль и поперёк, собьют с толка даже самого опытного следопыта. Однако, за учинённое им ранее, тяжкое преступление (вспомните эпизод с лошадьми), его дух навечно будет повязан с оной планетой. Для тех, кому больше не во что верить, – точно эхо из прошлого, когда лошади бросили экипаж, который только на них и мог надеяться, – он остался идеалом поклонения — таинственным и непостижимым. Ну как же было не создать для его благосклонности загоны монастырей, церквей, храмов, – надежду, что на них всё-таки ниспустится его гуманность, пацифизм, на которую все они рассчитывали, уже будучи мёртвыми (после завершения истории падения экипажа и последовавших затем, глав жизни/смерти), – точно отголосок несовершенной надежды. Все это игра в кошки — мышки.
Возможно, они забыли, а, может, на тот момент даже не догадывались, что и их планета – по которой гонял их гомункулобог, – тоже была кем-то создана; созданы и другие такие, – целые глазуньи галактик, искрящиеся зажаристой пылью диффузной среды!.. Вряд ли, если же он действительно всемогущ на такие масштабные работы в зодчестве страны Вселенная, вряд ли он мог избрать себе место на тех крохах-черепках, которые для него, судя по его «могуществу», были бы не крупнее пыли и которые изначально были занесены в клуб с интенцией увеселения.
Лишь одно моё неумеренное дуновение может содрать одежду с вашей планеты, переодев в новый век, эпоху, эру… А являясь по натуре приверженцем парафилии и эксгибиционизма, пуговицы этой одежды будут расстёгнуты не спеша; спящие вулканы зааплодируют, ветры, гудя, пронесутся на первый ряд, забронированный элитарным обществом масок; и непременно натекут океаны. В столицу всех правил станут сплываться, вихриться, струиться и пробиваться все судьи природных биомов, готовые, за долгое время обета молчания и тщательного зондажа?, вынести свои оценки происходившему с момента зарождения планеты. Возможность посещения представится многим, – а иначе для кого я это всё организовывал и составлял развлекательные номера? Но критерием отбора послужит вера и правда, которой вы мне служили. Желанными гостями станут те, кто устоял перед «обрядовыми» махинациями жителей, из последних сил терпя боль и унижения. Природа – она же ваша мать? – чистая и невинная, а не те отбросы, которыми вы её снабжали и которыми, скорее, и сами являетесь.
В интродукции будет вершиться суд; между актами — сентенциозная интерлюдия; а в довершение — каденциозная экзекуция, и, – «Та-да-да-Да-а-ам!». Таков девиз: «Мой лог — пролог, эпиграф, эпилог, – а между ними перешёптывания, суматоха и… истребленье блох».
Зрители будут принимать непосредственное участие в различных конкурсах, гуляньях, церемониях, торжественных ритуалах, награждениях и смотрах. Фитилёк вулканической бомбы решительно вздёрнут. Задания будут подбираться непосредственно для каждого участника, по его способностям.
Акт первый: всплеск свободы фейерверка смерти; текучие лавы фьордов и картинное представление подлинных ценителей искусства, – как же обвораживает лицезреть проварку негодных компонентов черепка! Все бурчит, переваривается, дезинфицируется; испорченное аннигилируется в съестное. Теперь, довольные и облюбленные зрители просят на сцену, громом оваций – бури, ураганы, смерчи, цунами, тайфуны, – дабы остудить и сдуть остатки костей – творчества планеты, – которое мне самому ещё предстоит узреть (однако это не будет иметь никакого отношения к «подлинному» творчеству).
Наступит и заключительная часть: джакузи гидротермальных источников предоставят услуги бальнеотерапии; обмоют огненную землю под контрастным душем минеральных вод, чтобы залечить рубцы, трещины и синяки, которыми её награждали гомункулы за покорное служение.
Творчество многогранно и непосредственно; теперь чаще радуют пассажи вдохновительной силы, – как спящие вулканы страсти; как абет перед бурей безумия, срывающий ещё не возделанные крыши; как движение литосферных плит; как изменения и новостройки земных рельефов, и как вся геофизика в целом! Вы только представьте, что за концерт разразится в моём животе, который будет щекотать мелодичными взрывами струнных арпеджо! Они разнесут метеоритами/метеоризмами весь мой клуб в щепки! Разнесут танцплощадку, на которой, под взрывы своих мелодий, я буду катиться со смеху, вспрыгивая антраша ножниц ног и разрезая пустоту своего войда стремительными скерцо чередований внешнего — происходящего в микроскопическом мире, и внутреннего – истерического ржания, – и так до finita la commedia!
И тогда из расселины срединной пустоты, точно между плотинами, запачканными фекалиями творений, взойдёт росток полотна из сколлапсированного корешка остаточного «рвания живота»; листики плотин отпадут трансформным разломом к его корням (компостом послужат выведенные из меня болезни). В те манускриптные криптограммы, выложенные из мельчайших элементов перегнивших клеток и атомов, – ранее бывших мутным веществом, некогда составлявшим черепки, – будут занесены мои суждения и подытоживающий вердикт обо всём увиденном. Как только из того, исчерпавшего своё назначение, манускрипта, будет вынесен – укрепившимися корнями цветка – весь компост, он свернётся в рулон туалетной бумаги и отправиться в кругосветный тур по обновлённому назначению, мерцая клубными огнями. Все на орбиты своя…
Тогда я очищусь и зацвету. Почему бы мне прямо сейчас, в таком случае, не приступить к трапезе? Нет, нет, увольте, а что же тогда останется моему великочтимейшему чтецу зоилу? Разве что малоперспективная работёнка по его специальности: просев диффамаций, профанаций, пасквилей, газетных уток, – жалкое дело, которое он будет переносить как заразу, из одного заведения в другое.
Хочу заметить, что сотов пустоты – таких как у меня – мириады, и, будучи в команде «лузеров», лучше было бы называть моё заведение не клубом, а, скорее, доходным домом. И жители этого «дома» мало того, что не проплачивают прожиточный минимум, так ещё и с меня – голопятого – тянут на свои жизни, при этом ухищряясь крушить те стены, в которых проживают; засорять тот пол, на котором топчутся и который, будучи совместно потолком, вот-вот рухнет. Моей добросердечности и самопожертвования им недостаточно: они принялись как клещи, блохи и вши высасывать кровеносную энергию, сбывая свои нечистоты в мои истончающиеся жилы и этим же лишая самих себя сил.
Мой эскорт услуг сводится к ассенизации их нечистот, при сопутствующей зашлаковке космоорганизма.
Зато, превратись я в недалёком будущем в цветок, который способен из компоста нечистот вытягивать полезные для себя компоненты… Теперь то вы понимаете, откуда проистекает истерический смех?! Он составлен из партитуры радужных красок великодушия и щедрости, однако, при виде идеальной полноценности безупречно подобранных оттенков, кто же не захочет отхватить для себя одним движением грязной кисточки частицу нажитого счастья (мгновенного удовольствия), при этом поставив себя «выше» составителя.
Истинный творец/отдающий, не ищет выгоды и никогда не станет требовать ничего взамен, потому как у него есть неиссякаемый источник – сокровищница души, – сияние драгоценностей которой и является идеально подобранной партитурой красок. Единственное, чего он хочет — это чтобы жители, которые разграбляют его богатства, когда-нибудь сыграли все разом музыкальное произведение. Но почему же до сих пор надежды на общенародный фольклор не оправдались, а вместо этого, поверх каждого нотного цвета партитуры, корёженным почерком, выведенным чёрной сажей и пеплом, указываются инициалы лиц, участвовавших в разграблении?
Представьте себе: играет духовой мотив музыки; все благоухает и наполняется любовью; и вдруг, под мелодию медлительного анданте, некие лица начинают выкрикивать на протяжении остатка произведения, угловатую зычность своих тщеславных имён. Будет литься сточная классика жанра: «Я» и «Моё». Теперь понятно, откуда берут своё начало гомункуловы имена и почему так часто употребляются слова: «присваивать», «честить», «чтить» и «обесчещивать»; «быть верным своему имени» и «держать достоинство». Одним словом — откуда берётся тщеславие-падальщик. Прав сильнейший, овцы помалкивают.
Сильнейший — он же диктатор, оратор, предводитель, главарь, тенденциозный фанатик-параноик, укрывающийся от меня в кудрях белых волос неба, при этом вгрызаясь в кокон-землю. Точно преступник в бегах (сам же себя обрёкший), в надежде сокрыться от ока моего правосудия, он разносит вирус фанатизма, укрываясь всем тем, что составляет его влиятельность, авторитет и «власть». Так он обрастает, — бултыхающаяся гусеница на шелковой нити, — коконом, который, увы, от паранойи не излечивает, а только её наращивает шелковой нитью бегства, совместно усугубляя всеобщее положение.
Для поддержания своей великовластности и великодушия, он чаще присваивает звания и титулы своим сторонникам и последователям, подкармливая своё и общее тщеславие – полным увязанием в иллюзии. А бедный музыкальный художник стоит и думает, что всё это происходит по его вине, ведь его музыка портит жителей; принимает всё на свой счёт – через музыку восприятия своего бессознательного «Я». В это время, жители перенимают его партитуру, аранжируя произведение – под властью сильнейшего – на своё эго и затем дают концерты.
Художник смотрит «из себя», а те, не имея этого «себя», играют им. Вот уже прорывается первый сдавленных вопль смеха: его просто «помотросили», дав понять, что он ничего хорошего не привнёс в мир, и мир и подавно в нем не нуждается; поставили ниже плинтуса, поглумившись над его искренностью и откровенностью. Сундук с драгоценностями захлопнут и завернут в 1001 цепь.
Вы хотели узнать, куда девается добро, открытость, бескорыстность? Какие цепи равнодушия, чёрствости, апатии и даже безумия удерживают то, о чём испокон веков более не слышно? И где находиться тот мир, который на протяжении всей жизни будет истязать себя вопросом, – «это ли мой мир»?..
У каждого свой ключ к какому-то сомнительному сундучку «открытий», однако, вас не смущает, что все сундуки мои, как и то, что миллионы миллионов лет их закрывает, точно плакучими водорослями – из тех высохших морей, где ранее бродили пиратские корабли. Собственно говоря, в сундуке этом хранятся все мои сокровища и несбывшиеся надежды; в сущности, я и есть этот сундук для сохранения и транспортировки тех драгоценностей, источником которых является творчество. Да посмотрите, ведь и сам мой клуб исполнен исключительнейшей фантазией невозможного!
Я так считал… покуда не услышал мелодии красок, которые играют переливами сияний серенад и витиеватыми взвихренями. Меня, ещё до Большого взрыва – моего становления, обуяла идея вдохновительной силы: создать мини-амфитеатр живой картины/планеты; идея, которая издревле повлияла на моё коллапсирование в сингулярность, – ей была та самая мелодия «перехода» в большой Космос. Возможно, сотвори я театр, это бы поспособствовало моему перерождению в рассвет такого Космоса, антропный принцип которого смог бы создать задел для воплощения моей нынешней мечты: гармоничного сочетания компонентов всего между всем.
И вот что я возымел!.. Верно, случился некий сбой в антропном принципе взаимодействия между жителями и окружающими их факторами… Не стану вдаваться в науку, но я и предположить тогда не мог о возможности такого катастрофического сбоя. В мои планы входили только цветы разных расцветок в морях полей; радушие радуг сияний, отражённых от цветастых лепестков; цветочные благоухания почв и мягкий климат. А вышла крайняя противоположность: старинная бутылка «Рутинезийского», которая мне передалась по наследству от почившей матушки, а той – от её и т. д.
Вот так родственники из внешнего мира пробиваются в моё сознание воспоминаниями своих прошлых лет, предшествовавших Большому взрыву Вдохновения. В душе родственников не существует, однако, эта «бутылочка по наследству», видимо, всё-таки вложила в меня интроекцию, гласящую о пиетете к старшим, – точно так же, как брать с собой в дальний путь весь хлам, которым они тебя снабдили; и ты берёшь, – просто в знак благодарности и уважения. И хоть содержимым бутылки был свёрнутый рулон манускрипта с указаниями, напутствиями, предупреждениями, слезливыми платочками и т. д., я, будучи современником Вселенной, все равно бы не смог его прочесть, из-за незнания алфавита древних.
Покинул я свой отчий дом довольно неожиданно, настолько, что даже не успел моргнуть: меня, под давлением массы родственников, – давно сформировавшихся в некий единородный организм, – выпихнуло в чёрную щель в стене. А вы как думали? Именно так, впоследствии я был приобщён к духу творчества, – благодаря основанию сетевой мегакорпорации Супервселенной со своей супругой Терезой.
Нда-а… только вспомнить… тогда я был полон своей, возможно, эгоистичной индивидуальности, которая, всё же, помогала преобразовываться из симметрий себя – в творчество. Нна-а… а сколько лет мы с супругой возделывали новые вселенные, галактики; сколько звёзд взрывалось в сим тандеме… А то!.. От возбуждения зависит моё вдохновение, а значит и расширение, зарождение, и преобразование, – целая система, механизм, который теперь, не иначе, глохнет. Не хватает той искры вдохновения, которая бы поспособствовала переменам. О, где же теперь прячется Цветолит моего детства и генератор колоссальной энергии-вдохновения?
Не поверите, я до того застопорился в своих мыслях об этом, так напрягся, что готов был сей же час взорваться. Да какие же это черепки? – это цветные бокалы и из них брызжут сладкие пенные брызги Цветолита! Поющие бокалы! Кисти рук выводят по пенным туманностям очерк музыкального произведения Вселенной. Я дирижёр и всё подчинено моему импульсу мысли! Захотел творчества, стал дирижёром приходящей музыки идей, чтобы она слилась в гармоничную симфонию единства. И в моём клубе, — а не доходном доме! – будет играть только эта симфония «Ясемь-ля», – потому как не?чего нам размениваться по мелочам!
А вот и он… туманный брат Цветолит, которого мне, наконец, удалось вызвать! Играет мелодия пианино; звучит дребезжащая фуга хрустально-прозрачных бокалов. Нужно помнить об одном: потуги в творческой непосредственности, никогда не пробудят своим холодным веянием искру в сердце, которую можно раздуть только горячим дыханием… возбуждения! Огонь, пламя, пожар; внезапность, непосредственность, откровенность породят главный компонент —страсть (однако платоническую), натянутую струной через сердце, которая облачает огнями мою жену, заливающуюся многочисленными и пухлыми румянцами удовлетворения. Струна, в этом случае, должна быть крепко натянута и ни разу не расстроится, и не опуститься, – но этого, скорее всего, и не произойдет, потому что творчество имеет ко всему своё отношение, за которое держится цветными кистями и оглядывает со всех сторон как экспонат. Да здравствует!
Планета Разнудо?лия
Итак, я станцевал крутооборотный локинг с Цветолитом и в моей голове бацнула пробка от той бутылки, ранее бывшей «Рутинезийским», которая теперь трансформировалась в бокал игристого веселья, набитого планетарной туманностью NGC 6751. Веселье заиграло ритм Оффенбаховским «Орфеем в аду», дробя мозги и нервы моего смеха. Ритм поднимался крещендо; энергия хлестала по воображаемым рёбрам. Цветолит, не унимаясь, сам развертелся волчком вокруг меня, а затем – вперёд и назад, раскачиваясь вроде разодетого фазана; он подпрыгивал на крутых разворотах, точно стреноженный козел, щекоча меня своими перьями взлохмаченного одеяния, которые всё норовили запудрить мой нос.
— Цветок, прекрати, – заголосил я. – Струны моей капельницы вот-вот лопнут! Подумай о тех малышах, с которыми ты меня неразлучно повязал!
Покуда на меня нашла тревога отцовской ответственности, я ухватился за поводья капельниц, возведя руки – горкой – вверх и натужно ими затрусил.
Мои капельницы, – думал я. — Когда-то ведь случится, что веселье канет и наша с ними связь после осуществления моего завета, должна будет прекратиться… Без «связующего» между нами, они растают, подобно весенней капели. Но что не свидимся вовек, зарекаться не стану, так как и капли – частицы моего «всеобщего» тела – всегда смогут выстроиться во что-нибудь менее принуждённое и более произвольное. Я уже предвижу ваше облегчение; словно заново оживший пагон планеты, в один прекрасный день вы оттаете банной жаровней лета; я услышу вашу писклявую полифонию – «а-а-ах», – как у светлячков, которые летают пчелиными стайками по ночному лесу, у прирусловых валов реки. И пока вы будете преображаться в иную форму материи (по крайней мере, у ваших частиц есть чувство единства: они собираются вместе и живут неразлучно каждую новую жизнь, независимо от беспутств своего хозяина), выспрашивая вакантные места у моей жены, я буду преданно повязывать для каждого из вас реликтовые шерстяные, чешуйные, волосатые, рогатые, пернатые носочки и варежки, на случай, если она отошлёт вас куда подальше, и поближе к своему составителю — ко мне, – опасаясь распространению той болезни, которая, как она полагает, передалась вам от меня.
О чём думает эта женщина?..
Болезнь — это то, что мы в тандеме с ней сотворили и что теперь явственно работает против нас, – ведь мы стареем и теряем былой энтузиазм, выносливость и увлечённость деятельностью, в основе которой неизменно лежит воспроизведение потомства — расширения сети Космокорпорации. Причём смотреть на всё, как художнику на своё раннее творение, которое давным-давно выросло до размеров теперешней Вселенной и чего уже не изменить, довольно тяжело.
Меня частенько занимают мысли об абсолютном вакууме, – как ему там живётся? Иногда, когда нахлынет самоедство и разнюненность, я восхищаюсь своими прожигателями черепков: как же всё-таки там много пустоты! Это, наверное, единственное место, которое знать не знает, что творится вокруг. Они там все словно в многоместной люльке под моим ночником; иногда капризничают, просыпаются и ревут, пробуждая своего отца. А я им опять сосочку в рот и их глазки вновь закрываются. Нет, им и подавно не известно, где они спят, и кто качает люльку в комнате, в которой царствует морок крайней неопределённости. Главное, чтобы было удобно; тепло и соска. Порой так и тянет перебраться в их кукольный домик, под одурманивающей идеей, что «они там обо мне позаботятся». С преобладанием внешней пустоты/необеспеченности, находится место для прогулок пространства души; жить же насыщенностью будней, нагромождая плечи внутреннему «Я» – это мучение, самоистязание, доставляемое душе — той, кто хрупка как стекло, но тверда как алмаз в вечных поисках пристанища и покоя.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: