– О, я вам верю, – сказала Хадсон. – Просто не могу этого понять. Как и допустить, чтобы вы продолжали подобную практику. Это слишком опасно.
Пирс пожал плечами:
– Теперь мы можем идти?
Он поставил сумки на заднее сиденье автомобиля.
– Мне еще нужно кое-что сделать в лаборатории.
Хадсон заняла кресло рядом с водительским.
– Отгоните мою машину назад, – велела она охране. Затем повернулась к Пирсу: – Я бы хотела взглянуть на вашу работу.
– Уже довольно поздно, – заметил он.
– Я привыкла работать по ночам, – отмахнулась она, и Пирс не смог больше придумать ни одной отговорки.
Когда они шли к лаборатории по затихшим ночным коридорам, он размышлял, что она, безусловно, почувствовала исходящий от него запах крови, дешевого мыла и дезинфицирующего средства, но не подала вида.
– Я обдумал ваше предположение, – начал он, – о роли стволовых клеток. Изменения в них, должно быть, стали частью мутации Картрайтов.
Она кивнула.
– Тогда они должны производить больше эритроцитов, тромбоцитов, лейкоцитов для самих Картрайтов, а попадая при переливании в организм раненого или пожилого человека – для него.
– Конечно, – согласился он. – Не знаю, почему сам никогда об этом не думал.
– Иногда те, кто изучает проблему с самого начала, к ней слишком близко, чтобы заметить альтернативу, – предположила она. – Возможно, вы подумали о зародышевой хордомезодерме[10 - Хордомезодерма – многоклеточный зачаток будущих хорды и мезодермы, расположенный на поверхности зародыша позвоночных животных на стадии бластулы.].
– Думаете, дело в ней?
– Она запускает процесс развития всех органов тела, а когда эмбрион полностью разовьется, ее активность замирает. Но что, если ее можно было бы снова активизировать с помощью какого-нибудь механизма обратной связи, чтобы восстановить поврежденный орган или дать толчок к образованию нового – новой печени, почки, сердца, даже новых артерий – из имеющихся тканей?
Они добрались до лаборатории, и, введя код, он естественным жестом приложил ладонь к панели. Ему не хотелось, чтобы Хадсон знала о принятых им дополнительных мерах предосторожности.
Подняв крышку прибора, в котором шел эксперимент, он показал гостье свои образцы.
– Я проверяю, могут ли фрагменты молекулы ДНК, с которыми я сейчас работаю, отсрочить или совсем прекратить апоптоз[11 - Апопто?з – регулируемый процесс программируемой клеточной гибели, в результате которого клетка распадается на отдельные апоптотические тельца, ограниченные плазматической мембраной.].
– Апоптоз? – переспросила Хадсон. – Столько времени прошло с окончания медицинского.
– Точно меньше, чем у меня, – сказал он.
Они оба рассмеялись, и их глаза встретились. Пирса посетило странное ощущение, что ему кажется привлекательной женщина, которой он годится в дедушки, а может, даже в прадедушки. И дело не только в этом. Она может быть одной из тех, кого поставили следить за ним. Он поспешно продолжил:
– Но тут у меня преимущество, потому что в ходе исследования многое пришлось учить заново. Апоптоз – это необъяснимое явление, вызывающее смерть клетки. Если обеспечить клеткам достаточное питание и очищение от побочных продуктов жизнедеятельности, они будут функционировать приблизительно сорок пять циклов, так что дело не в недостаточной циркуляции, вызванной плохим питанием или накоплением шлаков и свободных радикалов. Может быть, это встроенная функция прекращения деятельности, смертный приговор, который нельзя отменить.
– Ну и как, здесь есть какие-нибудь подвижки? – поинтересовалась она, снова глядя на экспериментальные образцы, стоящие перед ними.
Пирс закрыл крышку.
– Еще рано говорить, – объяснил он. – В любом случае это просто тренировка на случай, если мне каким-то чудом удастся раздобыть немного настоящей крови Картрайта.
Она накрыла его руку своей и попросила:
– Берегите себя, Рассел.
– Расс, – поправил он. – И вы тоже.
После ее ухода он вернулся к эксперименту. Ему показалось, что у всех культур, кроме двух, уже заметны признаки отмирания. Двух. Будь культура одна, это могло бы оказаться иллюзией, но две, возможно, указывали на то, что мутация изменила больше одного сегмента ДНК Ван Клив.
Он вернулся в свою квартиру со второй сумкой в руках и прицепил плаценту зажимами к полке холодильника. Затем отрезал пуповину чуть выше того места, где перевязал ее ранее, для того чтобы кровь стекла и с нее, и с плаценты в поддон из нержавейки. И впервые за много лет отправился в постель счастливым.
А проснулся в панике. Трезвонила сигнализация, и где-то выла сирена. Пирс перевернулся, посмотрел на время – 5:38 – и на ощупь нацепил брюки, рубашку и белый больничный халат. Надев туфли на голые ноги, он уже двинулся к двери, как вспомнил о бесценном сокровище, лежащем в холодильнике, и об эксперименте, идущем в лаборатории. Слишком много совпадений.
Он пошел медленнее и спокойно открыл дверь. Одетые как попало жильцы носились взад-вперед по коридору, выкрикивая вопросы, остающиеся без ответа. Том Барнетт ждал рядом с его дверью.
– Быстрее, Расс, – поторопил он, – нужно выбираться отсюда!
Пирс запер дверь на два оборота, прежде чем снова повернуться к Барнетту:
– Что ты здесь делаешь, Том?
– Беспокоился о вас, Расс.
– Ты живешь на другой стороне комплекса.
– Я рано встал и тут услышал тревогу. Боялся, что вы проспите ее.
– У стариков сон чуткий, Том, – сказал Пирс. – Идем.
– А как быть с лабораторией? – спросил Барнетт.
Пирс пожал плечами:
– Понадеемся на ее собственные меры безопасности.
Когда они подошли к дальнему выходу, им навстречу, с выражением облегчения на лице, вышла Джулия Хадсон.
– Доктор Барнетт, не так ли? Расс, я беспокоилась.
Она была полностью одета, но без макияжа. И все равно показалась Пирсу невероятно привлекательной.
– Тоже рано встали? – спросил он.
– Перебирала бумажки, – криво усмехнулась она, – да и поспать я не особо люблю.
Когда они вышли наружу, следуя за другими жильцами, решившими, что жизнь дороже имущества, Пирс спросил Хадсон: