Волны и джунгли
– Лепешек налепил и испек, майтера, – пояснил я. – Твоей внучке тут тоже хватит, если она согласится поесть.
– Дай одну мне, – попросила майтера Мрамор.
Я вытащил из огня еще лепешку и вложил ей в ладонь.
– Вот тебе яблоко.
Отерев яблоко подолом грязного изорванного облачения, она протянула руку ко мне. Я принял угощение с благодарностью.
– А это, Бивень, будь добр, положи на колени внучке. Отыщет тебе патеру и съест.
Я, взяв второе яблоко, уложил его на колени Мукор.
Тут майтера Мрамор, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, резко, пронзительно свистнула. На ее свист из темноты по ту сторону очага, жадно глядя на яблоко, но в то же время настороженно косясь на меня, вышел молодой гус.
– Сюда, Малыш, сюда! – позвала его майтера Мрамор и снова свистнула. – Ко мне, Малыш!
Гус, громко стуча о каменный пол короткими толстыми когтями (некоторые называют их копытами), поглядывая то на меня, то на протягиваемое майтерой Мрамор угощение, двинулся к нам. Под его лютым, обжигающим взглядом мне сделалось довольно-таки неуютно, хотя опасаться нападения, пожалуй, не стоило. Помедлив, поколебавшись, гус принял предложенную еду: яблоко ухватил кургузыми пальцами передней лапы, а кукурузную лепешку проглотил сразу же, причем я сумел разглядеть его острые, пожелтевшие, едва начавшие проклевываться между губами клыки куда лучше, чем хотелось бы.
– Ну, разве Малыш не мил? – сказала майтера Мрамор, как только зверь, ковыляя на семи лапах, удалился в угол за очагом. – Подарок внучке от шкипера с какой-то чужеземной лодки.
Возможно, я вправду ухитрился дать ей какой-то подходящий ответ, хотя, боюсь, только буркнул нечто невнятное, вроде того же гуса.
– Можно сказать, у нас все равно что ребенок появился, – объявила майтера Мрамор. – Один из тех, которых любишь и жалеешь от всего сердца, поскольку боги из неких неведомых нам, однако добрых, благочестивых соображений не одарили его остротой ума. Малыш так старается порадовать нас, развеселить… ты себе просто не представляешь!
Вот это было чистейшей правдой.
– Тот шкипер опасался, как бы на остров, пока мы спим, не высадились и не напали на нас какие-нибудь злонамеренные особы, а Малыш бодрствует в основном по ночам. Судя по объяснениям нашего гостя, гусы – вообще звери ночные, вроде той птицы, что держал при себе наш драгоценный патера Шелк.
Я заметил, что сам на гусов никогда не охотился, однако рассказы сына подтверждают все это вполне.
Вздох майтеры Мрамор прозвучал, словно кто-то устало провел мокрой тряпкой по вымощенному плиткой полу.
– Посему для меня наш дорогой кроха, Малыш, бодрствует круглые сутки. У меня ведь ночь постоянно… – Еще один вздох. – Да, я понимаю: должно быть, так распорядились моей судьбой сами боги – и как могу стараюсь смириться… однако мне еще никогда в жизни не хотелось вновь обрести зрение так, как сегодня, когда в гости к нам заглянул ты, Бивень.
Отважившись выразить сочувствие, я только смутил и ее, и себя самого.
– Нет, нет, я не ропщу. Несомненно, такова воля богов, и все-таки… все-таки…
Старушечьи ладони стиснули белый посошок, словно стараясь разломить его надвое, но, тут же разжавшись, сцепились друг с дружкой в борьбе у нее на коленях.
Я возразил: на мой, дескать, взгляд, кроме богов благожелательных существуют и злые, и рассказал о собственном столкновении с кожешкуром неделю тому назад, а завершил рассказ так:
– Понимаешь, майтера, я молил хоть о какой-то компании и хоть о каком-то ветре всех богов, кто меня ни услышит. Да, то и другое получил, но вряд ли от одного и того же бога.
– Я… ведь ты, Бивень, знаешь, что я снова стала сибиллой? Должно быть, да, раз уж зовешь меня майтерой.
Я объяснил, что слышал об этом от Мозга.
– Поскольку мы с мужем расстались, и, несомненно, навсегда… ладно. Уверена, ты все понимаешь.
В ответ я согласно кивнул.
Майтера Мрамор вздохнула снова.
– Мы начали ребенка, дочку. Отыскать нужные детали или хоть материалы, чтоб изготовить детали самим, оказалось ужасно, ужасно трудно. Поэтому далеко мы продвинуться не успели, и, видимо, ей, горемычной, вовсе не суждено родиться, если только супруг не возьмет за себя новой жены.
Я, как умел, постарался принять сочувственный вид.
– Одним словом, меня ничто не удерживало. Возможности завести дочку, дитя, о котором мечтала все эти пустопорожние годы, я теперь лишена. Вот и подумала: если так, отчего бы мне снова не взяться за обучение детишек-био вроде тебя, как в те времена, когда я была помоложе? Его Высокомудрие сказал, что в исключительных обстоятельствах наподобие моих устав Капитула – с согласия Пролокутора – позволяет становиться сибиллами и замужним. Согласие он дал, я приняла обет заново. Немногим… считаным единицам из нас довелось принять его дважды…
Точно не помню, но, кажется, я лишь кивнул: большую часть моего внимания занимала Мукор, молча сидевшая у очага с нетронутым яблоком на коленях.
– Ты меня слушаешь, Бивень?
– Да, – спохватившись, откликнулся я. – Да-да, конечно.
– Не один год я учила детишек грамоте здесь, в Новом Вироне, и содержала в порядке дом Его Высокомудрия. Невероятная честь… вот только люди так нетерпимы к тем, кто на них непохож…
– Если не все, то некоторые – уж точно.
– Капитул, сколько я себя помню, боролся с этой нетерпимостью и многого, очень многого сумел достичь. Однако я сомневаюсь, что ее когда-нибудь удастся извести под корень.
С этим я согласился охотно.
– Есть у нас, Бивень, детишки весьма сродни Малышу. Не в буквальном, конечно же, смысле… просто не слишком-то развитые, однако способные любить и ценить по достоинству любые крохи любви к ним самим. Казалось бы, кому они могут прийтись не по сердцу… но вот, поди ж ты! Многим и многим.
Тут я как бы невзначай перевел разговор на Мукор, заметив, что поиски Шелка оказались неожиданно долгими.
– А как же, Бивень? Прежде всего, ей нужно добраться до круговорота, где мы с тобой жили раньше. Путь туда очень, очень далек, и ее духу, как ни быстр его лет, требуется пролететь весь этот путь от начала до конца. Затем, прилетев туда, нужно еще отыскать патеру Шелка, а, отыскав его, вернуться к нам.
Я объяснил, что Шелк вполне может быть здесь, на Синем, а то и на Зеленом.
Майтера Мрамор, покачав головой, ответила, что это только усложнит дело.
– А бедный Малыш как расстроен! Всегда волнуется, всякий раз, когда она уходит. Простые вещи понимает прекрасно, но подобного ему не объяснишь ни за что.
Да уж… мне бы кто-нибудь объяснил!
– На самом-то деле хозяйка ему она… – Костлявые старушечьи руки, снятые майтерой Мрамор с тела покойной майтеры Розы, потянулись к гусу, хотя тот успел убраться далеко за пределы ее досягаемости. – Он ее любит, и она, по-моему, любит его точно так же, как меня. Вот только трудно им здесь, очень трудно обоим, а все из-за воды.
Поначалу мне подумалось, что речь о море, но после в голову пришла еще одна мысль.
– Майтера… я думал, у вас тут родник есть.
Майтера Мрамор отрицательно покачала головой.
– Только дождевая вода со скал. Скапливается там и сям лужицами от случая к случаю, понимаешь? Моя драгоценная внучка говорит, здесь есть и глубокие расщелины, где она не высыхает долгое время. Самой мне жажда незнакома совсем. Ну разве что обычное желание напиться в жаркую погоду, но чтоб серьезная, многодневная жажда – нет, подобного я себе даже не представляю. Лишь от других слышала, насколько она страшна.
Я рассказал об источнике на вершине Утеса, порождающем ручей, вращающий нашу мельницу, и признал, что тоже, как и она, никогда в жизни не испытывал продолжительной жажды.
– Ему, Малышу, как и ей, без воды не прожить. Если на днях не случится дождя…
Умолкнув на полуслове, она сокрушенно покачала головой, а я только тут, с непростительным запозданием вспомнил, что чересчур увесистый, неловко оттопыривающий карман предмет – бутылка с пресной водой. Вручив бутылку майтере Мрамор, я объяснил, что это. Майтера Мрамор рассыпалась в благодарностях, а я заверил ее, что бутылок у меня в лодке еще много, и пообещал оставить ей хоть целую дюжину.
– Не мог бы ты, Бивень, спуститься и принести их прямо сейчас, пока внучки нет?
В голосе майтеры Мрамор слышалось искреннее нетерпение, тем более трогательное, что для нее вода не имела никакой, ни малейшей ценности. Изрядно тронутый, я скрепя сердце попросил позволения вначале дождаться Мукор и наверняка выслушать все, что она скажет по возвращении, не упустив ни слова.
– Ждать ее, Бивень, придется долгое, очень долгое время, – прежним тоном, тоном для классной комнаты, заверила меня майтера Мрамор. – По-моему, она вряд ли успела хотя бы достичь нашего прежнего круговорота. Времени, чтоб спуститься к морю и вернуться, у тебя более чем достаточно. Очень прошу: сходи за водой немедля.
Однако я упрямо покачал головой, и после этого мы около часа, если не больше, просидели в молчании – пара-другая малосущественных замечаний не в счет.
Наконец я поднялся, предупредил майтеру Мрамор, что ухожу за водой, и взял с нее обещание запомнить и в точности пересказать мне принесенные внучкой вести, если Мукор заговорит без меня.
К острову я причалил утром, однако, выйдя из хижины, обнаружил, что Короткое Солнце уже миновало зенит. Кроме того, меня одолевала усталость, однако я непреклонно напомнил себе, что никакой работой с утра занят не был. Не слишком спеша (опасная крутизна тропки спешке вообще не способствовала), я снова двинулся вниз.
В уже упомянутом месте, открывавшем прекрасный вид на бухту, я ненадолго остановился и пригляделся к плоскому камню, на котором нашел для нас рыбу. Озаренный солнцем, в то время, когда я не сумел разглядеть скачущих на нем рыбин, камень находился в тени, и я рассудил, что они наверняка прыгали там, заметил я их с тропки или нет, но тут же вспомнил их буйные прыжки. Если они и бились на суше, когда я смотрел вниз, на шлюп, то наверняка успели бы ускользнуть в море задолго до моего прихода…
Продолжая спуск к пришвартованному в бухточке шлюпу, я вдруг сообразил: а ведь были они там в то время, как я разглядывал бухту с тропинки, или нет – разницы никакой. Когда я причалил к берегу, рыбин на камне не было точно. Даже каким-то неведомым образом ухитрившись их не заметить, я наверняка споткнулся бы хоть об одну либо наступил на нее.
Мукор с тех самых пор, как я столкнулся с ней возле порога хижины, оставалась у меня на глазах. Майтера Мрамор – с тех пор, как я вошел внутрь. Кто же тогда оставил для нас рыбу на берегу?
Выжав мешок, в котором хранился улов, я уложил в него полдюжины бутылок с водой и остановился у края камня, глядя в спокойную, прозрачную бухту, но ничего достойного описания в глубине не увидел. Одна из рыбин сумела спрыгнуть в воду, и две другие, не излови я их вовремя, наверняка спрыгнули бы за ней… однако беглянке тут же пришлось выскочить обратно на берег.
Какая же сила выгнала ее из воды?
Этого я не мог себе даже представить – тем более что в глубине не оказалось ровным счетом ничего примечательного.
Майтера Мрамор дожидалась меня у входа в хижину. В ответ на вопрос, не вернулась ли Мукор, она лишь отрицательно качнула головой.
– Вода здесь, майтера, со мной, – сообщил я, встряхнув мешок так, чтоб бутылки тихонько звякнули одна о другую. – Поставлю, куда хочешь, только скажи.
– Чудесно, чудесно! Уверена, внучка будет очень тебе благодарна.
Я отважился заметить, что они с тем же успехом могли бы поселиться на Большой земле, в каких-нибудь уединенных краях, и, хотя жизнь там наверняка окажется не из легких, чего-чего, а пресной воды у них всегда будет вдоволь.
– Мы пробовали. Разве я не рассказывала? Его Высокомудрие подыскал нам как раз такое место. Мы… то есть я, кажется, владею им до сих пор.
Я спросил, не выжили ли их оттуда соседи, и майтера Мрамор вновь покачала головой.
– По соседству с нами никто не жил. Леса, скалы да звери со стороны суши, а с другой стороны – море. У меня вошло в привычку смотреть на него. Рядом имелось большое дерево, упавшее, но улегшееся не совсем ровно… понимаешь, Бивень?
– Да, – подтвердил я. – Разумеется, понимаю.
– Я обычно всходила на него вдоль ствола, как можно выше, и оттуда глядела на море – высматривала лодки или просто проверяла, какая нам предстоит погода. Напрасная трата времени… но мне это было в радость.
Я сбивчиво забормотал, что вовсе не думаю, будто она тратила время напрасно, но, боюсь, всего-навсего наговорил глупостей.
– Благодарю тебя, Бивень. Благодарю тебя. Ты очень добр… Взгляни на море, Бивень, пока есть возможность. Погляди на него, если не для себя, то хоть за меня.
Я пообещал так и сделать и немедля повернулся к морю. Со скалы открывался прекрасный вид во все стороны, куда ни посмотри.
– А вот с землей там было плоховато, – продолжала майтера Мрамор. – Песка чересчур много. Однако кое-что мне выращивать удавалось. Для внучки вполне хватало, а излишки я относила в поселение, на продажу, либо жертвовала палестре. В садике при мантейоне у меня имелся небольшой огород, помнишь? Овощи, зелень…
Об этом я, признаться, забыл, однако ее слова воскресили тот огородик в памяти – ярче некуда.
– Патера – тот растил помидоры и ежевику, но у меня-то рос лук репчатый, и лук-порей, и майоран с розмарином, и перец – хоть желтый, хоть красный. Все, что захочешь! По весне – мелкий красный редис… а латук рос до самой осени. Я пробовала выращивать все это на нашей ферме и без урожая обычно не оставалась, но внучка то и дело уплывала сюда, проводила здесь многие дни… как же я волновалась!
– Я бы тоже заволновался, – согласился я, взглянув на восток, в сторону Большой земли. – Плыть тут далековато, а сил у нее наверняка – всего ничего.
– Тогда я построила небольшую лодку. Хочешь не хочешь, пришлось: иначе как добраться сюда за ней? Нашла подходящую колоду, выскребла изнутри всю гниль, сделала нос с кормой… на самом деле, всего лишь огромные деревянные затычки, но воду они держали. Порой она отказывалась уплывать, и мне приходилось оставаться здесь, с ней, пока не согласится. Вот почему я выстроила этот домик. Вскоре после этого на нас налетел шторм страшной силы. Я думала, домик наш сдует, но нет, домик выстоял, однако лодку разбило о камни… а плавать мне, Бивень, сам понимаешь, не по силам.
С этими словами она запрокинула голову так, что солнце ударило ей прямо в лицо, и я обнаружил, что у нее больше нет лицевой панели. Принятые мной за следы увечий морщины и шишки оказались множеством механизмов, в прежние времена скрытых под лицевой панелью.
– Я могу переправить вас на Большую землю в шлюпе, майтера, – стараясь не обращать на них внимания, предложил я. – Мы с Крапивой строили его, чтобы возить бумагу в Новый Вирон, на рынок, и нас троих он поднимет легко.
Майтера Мрамор отрицательно покачала головой.
– Нет, Бивень, она не поедет, а я не оставлю ее здесь одну. Хотелось бы только… а, впрочем, упасть вниз я больше не боюсь. Стучу тросточкой о камень, видишь? – пояснила она и для примера постучала о скалу между нами, точно в дверь. – Один из приезжавших посоветоваться с внучкой смастерил мне в подарок, и край обрыва я теперь отыскиваю без труда.
– Хорошее дело, – не зная, что тут еще сказать, пробормотал я.
– Да-да, еще бы! Когда ты, Бивень, приплыл к нам, меня одолевала грусть. Бывает со мной иногда… порой по нескольку дней кряду.
Свободная рука майтеры Мрамор потянулась ко мне, и я придвинулся ближе, подставляя плечо под ее ладонь.
– Какой большой вырос! Ну и ну… всего лишь заглянул повидаться, а грусти как не бывало. Впрочем, мне ли грустить, Бивень, мне ли грустить? Я ведь прекрасно видела не одну сотню лет. Подавляющему большинству не суждено видеть жизнь в течение хотя бы четверти сего срока. Вспомни, сколько детишек умирает, не дотянув до отрочества! В пятнадцать лет, в двенадцать, в десять… да что там, Бивень, я без раздумий назову тебе по имени ребенка, умершего в любом возрасте от рождения и до пятнадцати!
С этим она ненадолго умолкла, а, вновь заговорив, заговорила голосом майтеры Розы:
– Те, другие мои глаза… Ими я владела менее сотни лет, и Мрамор следовало забрать их себе вместе с руками и множеством прочего. То есть забрать зрячий глаз: ведь второй был слеп, но…
– Но я его не взяла. Оставила глаза ей, так как не сознавала, что мои собственные изнашиваются с каждым днем. Процессор – да, забрала, а глаз… Бивень? Бивень?
– Да, майтера, я здесь. Как я могу помочь тебе?
– Ты нам уже помог: вон сколько превосходной воды для внучки с ее зверушкой привез, да как вовремя! Твоей щедрости я не забуду до конца дней. Однако ты, Бивень, собираешься домой, я ведь не ослышалась? Собираешься вернуться назад, в… в круговорот, где мы жили прежде?
Я объяснил, что постараюсь добраться до Шелка, где бы он ни был, и доставить его в Новый Вирон, в чем дал торжественную клятву, а искать его, на мой взгляд, нужно в Старом Вироне, и посему я собираюсь лететь туда – если, конечно, жители Пахароку, снарядившие в полет посадочную шлюпку, не откажутся взять меня с собой.
– Тогда у меня к тебе огромная, величайшая просьба. Согласишься ли ты, Бивень, исполнить ее, если сумеешь? – Свободная рука майтеры, покинув мое плечо, поднялась к ее лицу. – Как видишь, у меня больше нет лицевой панели. Сама же сняла и убрала куда-то… я не рассказывала?
Я, на секунду забыв, что жесты мои ей не видны, отрицательно покачал головой.
– После того самого шторма, запершего нас с внучкой здесь, на скале среди моря, один из моих глаз отказал. Отключился. Я принялась успокаивать себя: ничего, дескать, все в порядке, оставшийся, несомненно, продержится еще многие годы, а о внучке, бедняжке моей, я и с одним глазом позабочусь ничуть не хуже, чем с двумя…
В голосе ее зазвучало такое уныние, что я поспешил сказать:
– Может, не надо об этом, если не хочешь?
– Надо, Бивень. Надо. И вот, через четыре дня… всего через четыре дня после отказа левого глаза отказал и правый. Я вынула оба, поменяла местами, зная, что от этого тот, отказавший последним, с некоторой вероятностью может заработать… но нет. Не помогло. Тогда-то и сняла лицевую панель – подумалось отчего-то, будто это она мешает, будто я пытаюсь смотреть сквозь нее. Но сквозь нее же ничего не увидишь: сплошной металл… по-моему, алюминий. Как у всех.
– Ну да, – не зная, что тут еще сказать, промычал я.
– Это тоже не помогло, но я с тех пор так ее и забросила. Внучка моя, бедняжка, не жалуется, а мне самой без нее почему-то удобнее.
С этими словами она вынула из гнезда правый глаз.
– Вот, Бивень. Будь добр, возьми. Он все равно неисправен, а значит, мне от него уже нет никакого толку.
Я неохотно подставил ладонь, и майтера Мрамор, вложив в нее глаз, для верности сомкнула мой кулак сама. На ощупь ее тонкие пальцы оказались очень похожими на настоящие, живые.
– Начни я подробно растолковывать, что это, номер детали и прочее тебе вряд ли хоть чем-то поможет. А вот имея деталь в кармане, ты вполне сможешь найти еще одну такую же. Наверняка узнаешь, если где попадется.
Тут я решил приложить все старания, из кожи вон вылезти, но отыскать не один глаз, а пару, о чем и сообщил ей.
– Благодарю тебя, Бивень. Я так и знала: ты не откажешь. Ты всегда был мальчиком добрым… Порой тоска просто невыносима… однако унывать мне грешно. Вправду грешно. Боги ведь даровали мне… наверное, ты бы сказал «утешительный приз». Теперь я могу видеть будущее не хуже дорогой моему сердцу сибы, майтеры Мяты. Я не рассказывала?..
Этому я, по-моему, искренне удивился, так как всю жизнь считал, что она способна прорицать будущее, подобно всем сибиллам.
– Нет, мне это никогда не давалось, поскольку я изображений разглядеть не могла. Всем известное – что означает увеличенное сердце и тому подобные расхожие признаки, – конечно, знала, но образов, начертанных во внутренностях жертв, как драгоценная моя сиба или патера Шелк, не видела… а теперь вижу. Ну не смешно ли? Ослепнув, обрести новое, внутреннее зрение! Конечно, кишок жертвы я разглядеть не могу, пока не коснусь их, но на ощупь различаю образы без труда.
Точно так же на моей памяти пророчествовал Шелк, однако, кроме того, я прекрасно помнил, что сам он не слишком-то верил собственным предсказаниям. Конечно, обряд его завораживал, очаровывал, однако здоровому скепсису это ничуть не мешало. Памятуя обо всем этом, я спросил, согласится ли майтера предсказать мое будущее, если мне удастся изловить в дар богам подходящую крупную рыбину.
– Разумеется, Бивень! Конечно же, с радостью.
Сделав паузу, майтера Мрамор ненадолго задумалась.
– Однако для жертвоприношения понадобится другой костер. Здесь, снаружи. У меня и алтарь небольшой из камней сложен… на случай, если кому-нибудь из приплывающих в лодках захочется принести жертву.
С этим она неторопливо, постукивая белым посошком то справа, то слева от себя, двинулась вперед, и в тот миг я словно бы увидел и ее, и скалу среди моря, и Мукор глазами упомянутых ею людей, приплывающих в лодках. Две женщины на голом камне, окруженном водой… жутковатое, должен признаться, зрелище! Удивительно, что хоть кому-то хватало храбрости обращаться к ним за советами.
Подробно рассказывать здесь, как я изловил рыбу, как нес ее в бадейке наверх, в который уж раз одолевая утомительный, изрядно крутой подъем, и как мы разжигали для нее на алтаре костерок, запалив его от огня в очаге, возле которого по-прежнему неподвижно сидела Мукор, а пристроившийся с нею рядом молодой гус с хрустом жевал ее яблоко, думаю, ни к чему.
Одолжив майтере длинный охотничий нож, подаренный на прощание Жилой, я вызвался подержать рыбину. Майтера Мрамор аккуратно (не рассекая жабр, как обычно режут живую рыбу, но будто кролику) перерезала ей горло, обернулась назад, воздела тонкие руки туда, где мерцало бы серой рябью Священное Окно, располагай мы таковым, и нараспев затянула древнюю формулу.
(А впрочем, Священным Окном ей вполне мог служить пустынный простор северного неба. Разве небо – не единственное Священное Окно, имеющееся у нас здесь, на Синем? Разве не в нем мы упорно стараемся прочесть веления богов, возможно, еще не бросивших нас на произвол судьбы?)
– Примите же, о бессмертные боги, в жертву сего прекрасного ложноокуня! Примите и услышьте наши мольбы, поведайте нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно. Однако же, если вам будет угодно противное…
Стоило ей произнести эти слова, меня охватило столь необычное ощущение, что я сомневаюсь, стоит ли о нем писать – все равно ведь никто не поверит.
Да-да, драгоценнейшая моя супруга, никто. Даже ты.
Конечно, я ничего не увидел и ничего не услышал, однако мне показалось, будто все небо от края до края заполнил (и то не уместился в нем целиком) лик Иносущего, такой огромный, что не охватишь взглядом… будто я вижу его в единственном образе, доступном человеческому взору, – точно таким же, каким человек кажется муравью или, к примеру, блохе. Хочешь, считай мои ощущения полным вздором: я не раз и не два называл все это вздором сам. Но неужели же Иносущий, бог всех отверженных и одиноких, никак не мог вправду одарить благосклонностью этих двух женщин, по сути, живших в изгнании, на голой, со всех сторон омываемой морем скале? На чью, на чью долю может выпасть столько же невзгод, отчаяния, одиночества, сколько довелось пережить несчастной майтере Мрамор?
Обманывали меня чувства или нет, я преклонил колени.
Вновь повернувшись к алтарю, а стало быть, и ко мне, майтера Мрамор одним быстрым движением, внушившим мне серьезные опасения за целость моего большого пальца, взрезала рыбине брюхо. Едва я принял у нее нож, старушечьи пальцы сибиллы погрузились в брюшную полость, скользнули вдоль кишок так, словно каждый из них заканчивался невидимым глазом.
– Одна сторона для дарителя, сиречь для тебя, Бивень, и для авгура, сиречь для меня. Другая – для паствы и города. Не думаю, что…
Осекшись, она умолкла на полуслове, замерла, полуприсев, а голову запрокинув назад. Казалось, ее ослепший глаз и зияющая пустотой глазница пристально всматриваются в никуда… а может, разглядывают клонящееся к закату солнце.
– Вижу… вижу долгие странствия, страх, голод и холод, и душную, изнурительную жару. Затем – тьма. Тьма, снова тьма, ветер великой силы… богатство и власть… и ты, Бивень, верхом на звере о трех бивнях.
(Да, именно так она и выразилась.)
– Для меня… тоже тьма. Тьма и любовь… тьма, пока я, подняв взгляд, не взгляну далеко-далеко, а после… после – свет и любовь.
С этим она умолкла – и, по моим ощущениям, умолкла надолго. Колени заныли, и я, приподнявшись, стряхнул свободной рукой больно впившиеся в кожу камешки.