Волны и джунгли
– Поселение высматривает знамения в небе, но не найдет ничего. Ничего, кроме начертанного в брюхе вот этой рыбы.
Ну а теперь мне пора спать, да и писать, говоря откровенно, более почти не о чем. Как майтера ни уговаривала заночевать у них в хижине, я провел ночь на борту шлюпа. Несмотря на изрядную усталость, мне до самого утра не давали покоя сны, в которых я плыл, плыл, одолевая шторм за штормом, но берега так ни разу и не увидел.
* * *Час весьма поздний. Дворец мой спит, однако я уснуть не могу. Еще недавно я зевал во весь рот, клюя носом над сим повествованием, но вот, поди ж ты! Попробую написать еще пару строк: возможно, это поможет уснуть.
Тебе, дорогая, не сомневаюсь, весьма интересно, что напророчила майтера и что сказала Мукор, наконец-то вернувшись к нам по завершении поисков Шелка.
Еще тебе наверняка интересно, в чем заключалась загадка трех рыбин. Об этом я, положа руку на сердце, не могу сказать ничего. Некоторые подозрения, конечно, имеются, но подкрепляющих их доказательств у меня нет.
Скажу, с твоего позволения, вот что. Как известно всякому знающему мореходу, любой остров – к примеру, хоть наш с тобой остров Ящерицы – что-то вроде торчащей из моря горы. Если море вдруг схлынет, мы обнаружим, что наша мельница выстроена вовсе не у подножья Утеса, а на самой его вершине. Таким образом, остров существует не только «на воздухе», но и в воде – вернее, под водой. Ниже, так сказать, уровня воздуха. К чему это все? У меня есть причины подозревать, что на острове, нареченном мною Скалой Мукор, нас было не трое, а четверо (Малыша в счет не берем). По-моему, Мукор общалась с этой четвертой особой некими способами, недоступными – или, если угодно, доступными – твоему пониманию в той же мере, что и моему. Не сомневаюсь, ты помнишь, как она являлась Шелку и прочим – в подземельях, на борту воздушного корабля и даже в собственной спальне Шелка. Возможно, здесь дело тоже в чем-то подобном.
Касательно меня пророчество майтеры сбылось от начала и до конца. Разумеется, ты можешь заметить: за исключением зверя о трех бивнях (с которым мы в скором времени разберемся отдельно), оно, дескать, уж очень расплывчато… Да, так и есть, однако при этом оно, как я уже говорил, оказалось совершенно точным. Я вправду проделал весьма и весьма долгий путь, претерпел голод и жажду, холод и зной, и устрашающую темноту, о коей ты непременно прочтешь в моей повести, если, конечно, я когда-либо доведу ее до конца. Что же до прочего… здесь, в Гаоне, я действительно распоряжаюсь огромными богатствами, а мои приказания исполняются беспрекословно.
Зверя о трех бивнях из пророчества майтеры мне довелось оседлать на Зеленом. Говоря откровенно, я и ту смертельную рану получил, сидя на его спине… однако об этом не скажу больше ни слова: напрасные волнения нам с тобой ни к чему.
Ну а насчет вестей, принесенных Мукор… нет, меня снова одолевает зевота. Повременим с развязкой до другого раза.
IV. Сказание о Пахароку
На следующее утро я обнаружил Мукор с майтерой Мрамор греющимися на солнышке у входа в хижину. Услышав мои шаги, майтера благословила меня, как обычно благословляла класс перед началом занятий в палестре, вверяя нас попечению бога, покровительствующего сему дню.
– Доброго утра, – к изрядному моему удивлению, сказала Мукор.
– И тебе доброго утра, Мукор, – ответил я. – Вернулась? Ну наконец-то! Как же я рад твоему возвращению… словами не передать! Нашла Шелка?
Мукор кивнула.
– Где он?
– Присядь.
Сами они устроились на успевшем нагреться под солнцем камне: Мукор – скрестив ноги, а майтера Мрамор – обхватив руками колени.
Я сел на другой.
– Но ты ведь нашла его? Он жив? Рассказывай, будь добра, не томи. Мне очень нужно выяснить, где он.
– Отыскав Шелка, я надолго осталась с ним. Мы разговаривали целых три раза.
– Превосходно!
Значит, он жив! В этот миг я готов был вскочить, заплясать от радости.
– Где он сейчас, он просил тебе не рассказывать. Для тебя там слишком, слишком опасно, а отыскав его, ты подвергнешь опасности и их с Гиацинт.
Голос Мукор звучал, как всегда, безучастно, но мне показалось, что в ее глазах, обычно пустых, будто стеклянных, мелькнула искорка тревоги.
– Надо, Мукор: ничего не поделаешь. Без Шелка нам тут никак, и я дал слово приложить все усилия…
Мукор мотнула головой так энергично, что ее буйные черные космы взвились в воздух.
– Я пересказала Шелку все, что ты говорил – что он очень нужен здесь, что люди зовут его править. А он ответил, что, став их правителем, просто велел бы им править собою самим. Велел бы каждому, будь то мужчина или женщина, жить собственным умом. Делать, что сам он считает нужным. В точности так и сказал.
– Но нам нужна благосклонность богов!
– Когда-то ты, Бивень, прекрасно знал, кому благоволят боги, – негромко заметила майтера. – Вспомни, чему я учила тебя, совсем еще малыша… неужели забыл?
Я ненадолго задумался и, наконец, уточнил:
– Мукор, ты пересказала Шелку все то, что услышала от меня, когда я приплыл к вам?
Мукор кивнула. Устремленный куда-то вдаль, взгляд ее потускнел вновь.
– Значит, я сам же и виноват, поскольку не объяснил положение в полной мере, как следовало. А говоря откровенно, виноват дважды: во-первых, не объяснил до конца положение дел, а во-вторых, это из-за меня некоторые нововиронцы хотят, чтоб Шелк стал их кальдом. То же самое, по слухам, творится и в Трехречье, и в некоторых других селениях – и опять-таки из-за меня. Книгу, написанную нами с женой, прочло куда больше народу, чем мы ожидали, а сколько раз переписывали… мы даже представить такого себе не могли.
– А воительницы из Тривиганта что говорят? – осведомилась майтера.
– Нет, тривигантки Шелка в кальды не требуют, хотя их мужчины, возможно, держатся иного мнения. Однако его хотели бы залучить к себе и в Урбансекунде, и в других поселениях, еще дальше отсюда. Да, я сказал, что книга написана нами с женой, но не считайте это попыткой снять с себя половину вины. Нет, ни о чем подобном я даже не помышляю: ведь наша книга, если б мне не втемяшилось в голову дописать ее, пока не умер, не увидела бы свет никогда. Крапива, увидев, как это тяжело, предложила помощь, а я с радостью ее принял, однако вину следует целиком возлагать на меня.
Тут я умолк, ожидая, что скажет Мукор, но ожидания (как и почти всякий раз) оказались напрасными.
– Возможно, моя затея была глупостью чистой воды, хотя в то время мне так не казалось. Писать я собирался о Шелке, и большей частью наша книга, «Книга о Шелке», посвящена именно ему. Однако о вас обеих там тоже сказано, как и о генералиссиме Мяте, и о майтере Розе… ах, да: наверное, мне следовало бы сказать «о вас троих».
– Вправду? – удивилась майтера.
– Ну да. И о твоем сыне, о Крови, и о Его Высокомудрии, и об ингуме, которого в Старом Вироне считали Его Высокомудрием патерой Кетцалем. И о капрале Молоте, и о патере Наковальне. Помнишь патеру Наковальню?
– Да, Бивень, помню, и еще как. Супруг мой превозносил его до небес.
Долгое время не видевшийся с ней, я уже не смог бы точно сказать, улыбается она или хмурится, и потому просто продолжил:
– Но главный там, конечно же, патера Шелк. Я, как умел, постарался отразить всю его доброту и мудрость, и как он порой ошибался, однако чрезмерная гордость никогда не мешала ему признавать собственную неправоту… и конечно же, как он, не опуская рук, не поддаваясь унынию, стремился добиться мира с Аюнтамьенто и с Тривигантом, насколько бы скверно ни складывались обстоятельства, насколько бы невозможным ни казалось хоть какое-то примирение! Понимаешь, я твердо верил, что подобная книга пойдет на пользу всякому, кто ее ни прочтет – и не только сейчас или на будущий год, но еще долгое время после того, как нас с Крапивой не станет. Крапива, рассудив точно так же, решила помочь мне в создании этакого дара, который можно оставить и детям наших детей, и даже их детям.
Рука майтеры потянулась ко мне.
– Хороший ты мальчуган, Бивень. Чересчур энергичный, обожающий всякое озорство, но сердцем добр. Я ни секунды в этом не сомневалась, даже когда приходилось вразумлять тебя розгой.
Я поблагодарил ее за похвалу.
– И еще кое-что, майтера. Мне думалось, что Шелк достоин этого… достоин книги, рассказывающей каждому, что он совершил, а если я не изложу на бумаге всего известного мне о нем, так про него вовсе никто не напишет.
– Да, дорогой, такой дани уважения он достоин вполне, – сказала майтера.
– Еще бы, – поддержала ее Мукор.
– Вот я и взялся. Потрудиться пришлось немало, а Крапиве – еще того больше: ей ведь пришлось переписывать все, что написал я, и не раз. Но когда мы закончили, я прочел нашу книгу, как прочтет ее тот, кто не знал Шелка лично, и понял, что не воздал ему по заслугам. Не смог изобразить его во всем величии. Конечно, с тех самых пор, как наша книга пошла по рукам, нам много раз говорили: мы, дескать, изрядно его приукрасили, не мог он быть настолько великим и добрым, каким описан у нас с женой… но нам-то ясно, что мы нисколько не преувеличивали – наоборот, преуменьшили.
Майтера Мрамор хмыкнула. Манера вот так выразительно, скептически, с презрением хмыкать досталась ей среди прочего в наследство от покойной майтеры Розы.
– И ты считаешь, что должен лететь, поскольку о юном патере Шелке никто не узнал бы, не напиши о нем вы с этой девчонкой?
– Да. Именно.
– В точности так же я обходилась с Магги, с нашей прислугой. Всякий раз, стоило ей оказать мне какую-нибудь невеликую любезность, я вменяла ей это в обязанность, прибавляя и прибавляя Магги работы. Понимала, что это грех, но все равно… все равно.
– Неужто, майтера Мрамор? Неужто? – усомнился я в надежде, что она, опомнившись, снова станет самой собой.
В ответ она кивнула. Что-то неуловимое в движении ее головы подсказывало: кивает мне по-прежнему майтера Роза.
– Я рассудила так: если уж она такая простушка, такая мямля, что во всем уступает мне, то и поделом ей. И оказалась права… в обоих смыслах. Бивень?
– Да, майтера, я здесь.
– Конечно же, нам с внучкой ты ничем не обязан. Вон как щедро нас одарил, а внучка ничем тебе не помогла – ответила лишь: выкручивайся, дескать, сам. Однако я вынуждена просить тебя еще об одной услуге, причем такой, в которой нуждаюсь немногим меньше, чем в новом глазе…
– Я тебе два раздобыть постараюсь, майтера.
– То есть ты все равно намерен лететь? Вопреки ответу патеры Шелка?
Разумеется, лететь я не раздумал – ведь слово дал, однако, выигрывая время, напомнил ей, что в Круговороте Длинного Солнца имеется еще множество необходимого для нововиронцев.
– На жизнь нужно смотреть трезво. Реалистически. Это тебе понятно?
– Конечно, – подтвердил я.
– Возможно, найти для меня новый глаз, а уж тем более пару, тебе не удастся. Я… я это вполне сознаю. И ты, уверена, тоже.
– А еще, – добавил я, согласно кивнув, – я сознаю, что отправиться за Шелком, в то время как он отчаянно нужен здесь, следует именно мне, поскольку это мы рассказали о Шелке всем и каждому. Добравшись до Нового Вирона, я попросил Мозга переписать для меня одно письмо, которое он мне показывал. Помнишь Мозга, майтера?
Старушечьи пальцы майтеры Мрамор расправили грязный подол черного облачения поверх тонких металлических бедер.
– Когда-то я ходила к нему за покупками дважды в неделю.
– Так вот, майтера, человек он неплохой. Наоборот, по нынешним нововиронским меркам очень, очень хороший. С тех самых пор, как я согласился отправиться обратно, за Шелком, он помогал мне всем, чем только мог, как верный, надежный, великодушный друг. Однако его писарь, пришедший переписать для меня письмо… в цепях к нам явился, майтера!
Майтера Мрамор не ответила ни слова, и я, опасаясь, что неверно понят, поспешил пояснить:
– Нет, я не об украшениях, не о золотой или серебряной цепочке на шее. Цепью оказались скованы его руки. На запястьях – железные кольца, а цепь их соединяла.
Майтера Мрамор с Мукор промолчали вновь.
– Эти цепи специально делаются короткими, чтоб тот, кто ими скован, не мог как следует стрелять из пулевого ружья. Хочешь не хочешь, а чтоб передернуть затвор и дослать в патронник новый заряд, правую руку разжать придется. По сути, ружье из рук выпустить.
– Довольно, Бивень. Дальнейшие объяснения ни к чему… по крайней мере, насчет цепей и оружия – уж точно.
Однако остановиться я не сумел: видимо, чересчур долго прожил на Ящерице, не видя почти никого, кроме тебя, дорогая моя Крапива, и наших с тобой сыновей.
– И вот трудится он, письмо для меня переписывает, а сам цепь старательно так придерживает, чтоб чернил не размазать… смотреть больно! Нет, цепь-то, майтера, вовсе не велика. Не из тяжелых, наоборот – всего-навсего короткая легонькая цепочка из семи звенышек. На тех, кто разгружает лодки, цепи куда тяжелее. Сам он, возможно, думает, что с ним обращаются мягко, и… ну, по-своему, наверное, да…
– Вполне тебя понимаю, Бивень. Продолжать незачем.
– А еще как-то раз, два-три года тому назад, разговаривал я с одним из поселенцев, и начал он хвастать, какую красивую девицу себе завел. Предлагал даже в гости к нему заглянуть, самому посмотреть.
– И ты согласился?
– Нет, – отвечал я, хотя на самом деле согласился. Бывает так в жизни: соврешь, и сам не понимаешь зачем. – Только спросил, не мешает ли цепь в любовных забавах, а он отвечает: нет, мол, нисколько, я ей руки приказываю над головой держать.
– Это тоже касается Шелка? Да. Видимо, да… – Майтера ненадолго умолкла. – Совсем как Мергель… я с ним дружила там, дома. То же самое положение, что и у твоего писаря, только в цепи его не заковывали. Хорошо, теперь я понимаю, отчего ты считаешь долгом привезти сюда Шелка. Сама бы на твоем месте, наверное, точно так же решила.
– Пусть даже он не захочет лететь? Помнится, когда мы улетали, ему очень хотелось отправиться с нами. Ты, майтера, тоже должна бы об этом помнить: он же, можно сказать, так и рвался в полет. Видимо, проникшись отвращением к множеству зла, скопившегося в Круговороте, надеялся, что на новом месте люди станут лучше, добрее…
Майтера не ответила ни словом.
– Должен признать, со многими из нас так и вышло. Мало этого, я сам – один из таких! Конечно, настолько праведными, хорошими, как ему хотелось бы, мы не стали, однако во множестве отношений изрядно переменились к лучшему. Только подумай, представь себе Чистика, изменившегося к лучшему, начав жизнь заново на новом месте! Если они с Синелью приземлились здесь…
– Нет. Они на Зеленом, – твердо, не допускающим возражений тоном оборвала меня Мукор.
– На Зеленом?! – воскликнул я, в нетерпении повернувшись к ней. – И ты с ними говорила?
Вопрос мой так и повис в воздухе, подхваченный шепотом волн у подножья скалы.
В конце концов я, пожав плечами, вновь обратился к майтере Мрамор:
– Что ж, майтера, пусть даже так: они ведь вполне могли стать лучше тех, прежних Синели с Чистиком, знакомых нам по Круговороту Длинного Солнца, и высадившись на Зеленом!
– Так вот, Бивень, что я хотела сказать. Ты можешь, очень даже можешь сделать меня счастливой, даже если не сумеешь привезти мне новый глаз.
Я подтвердил, что сделаю для нее все возможное.
– С тем, что отыскать новый глаз тебе будет весьма нелегко, мы оба уже согласились. Боюсь, моя вторая просьба окажется еще труднее. Если ты вдруг встретишься с моим мужем, с Молотом…
Тут она умолкла, не завершив фразы, но я прерывать ее размышлений не стал.
– Если он еще жив, если судьба сведет вас, будь добр, расскажи ему, где я сейчас и сколь глубоко сожалею, что обманом – да-да, обманом – женила его на себе. Еще скажи, пожалуйста, что я ни за что не отправилась бы сюда и внучку не увезла бы с собой, если б смогла взглянуть ему в глаза, и попроси обо мне помолиться. Согласишься ли ты оказать мне такую услугу, Бивень? Попросишь его помолиться за меня?
Разумеется, я пообещал исполнить все, о чем она просит.
– Пока я была с ним, пока мы… он не молился вообще. Меня это огорчало, да, разрывало мне сердце, однако я знала: со мною он честен и откровенен. Это я, я молилась… и в то же время лгала ему. Абсурд, разумеется, но… но так оно все и сложилось.
Тут я, кажется, забормотал какие-то утешения, но какие, точно уже не припомню.
– И вот, Бивень, теперь я слепа. Наказана, причем кара еще не слишком сурова. Ты ведь расскажешь ему, что я ослепла? Расскажешь, Бивень?
Я ответил: разумеется, да, поскольку очень хотел бы заручиться помощью Молота в поисках новых глаз для нее.
– И где мы с внучкой сейчас, тоже расскажешь? Расскажешь ему об этой скале среди моря?
– Скорее всего, придется, майтера: он же наверняка спросит.
Минуту-другую майтера Мрамор хранила молчание. Мукор не подавала голоса тоже. Я поднялся на ноги, оценивая силу и направление ветра. На западном горизонте признаков скверной погоды не обнаружилось: лазурь небес поражала безмятежностью и чистотой.
– Бивень?
– Я здесь, майтера. Если Мукор не расскажет мне еще чего-нибудь и не скажет патере Шелку, что я собираюсь прибыть за ним, хочет он того или нет, пора отчаливать.
– Еще минутку, Бивень. Будь добр, удели мне еще одну-две минутки. Скажи… ты ведь знал его… как по-твоему, не попробует ли мой муж, этот Молот, добраться сюда и покончить со мной? Способен он на подобное? Как ты считаешь?
– Разумеется, нет, – ответил я, а про себя подумал, что отыскать ее он, скорее всего, постарается, но вовсе не затем, чтоб причинить ей зло.
– Наверное, лучше бы – да… – голос ее слабел с каждым словом, и эту последнюю фразу я еле расслышал за далеким рокотом волн. – Я ведь по сию пору старательно делаю вид, будто забочусь о внучке, как там, на нашей крохотной ферме, и в поселении, но на самом-то деле это она заботится обо мне. Да-да, именно…
– Вовсе нет, – изрядно удивив меня, перебила ее Мукор.
– Тебе, майтера, много заботы не требуется, – заметил я, – а у твоей внучки не оказалось бы запаса бутылок с пресной водой, если б ты не сказала мне, что она в ней нуждается. Кто же из вас о ком позаботился в этом случае?
Майтера снова надолго умолкла. Секунда за секундой текли, уползали в прошлое, и когда я совсем было собрался откланяться, она наконец спросила:
– Бивень, нельзя ли коснуться твоего лица? Очень уж хочется… с тех самых пор, как ты заглянул к нам.
– Если тебя это порадует, я буду только рад, – ответил я.
Майтера Мрамор поднялась на ноги, а вместе с ней поднялась и Мукор. Придвинувшись ближе, я предоставил майтере нащупывать мое лицо самой.
– Ты куда старше…
– В точности так, майтера. И куда старше, и куда толще, и облысел здорово. Помнишь отца моего? Вот примерно настолько же.
– Но лицо все то же самое, дорогое, хотя и больно видеть… чувствовать, что с тех давних пор оно хоть сколько-нибудь изменилось. Конечно же, новых глаз либо моего мужа ты, Бивень, скорее всего, не найдешь. Это мы оба понимаем прекрасно. Но пусть даже так, ты все равно сможешь меня порадовать, если того пожелаешь. Обещай заглянуть к нам после того, как вернешься, ладно? Без нового глаза для меня, без вестей от мужа – загляни все равно. И оставь мне экземпляр своей книги: послушать порой о патере Шелке, и о патере Щуке, и о прежних временах в нашем родном мантейоне мне тоже очень, очень хотелось бы.
В ответ у меня чуть не сорвалось с языка, что наша книга для нее бесполезна, однако почитать ей вслух избранные вполне могли хоть те же мореплаватели, приезжающие за советом к Мукор. Примерно так я ей и сказал, но она возразила:
– Мне и Мукор почитает, если будет в настроении.
– Мукор, ты разве умеешь читать? – вновь удивился я.
Казалось, Мукор вот-вот улыбнется.
– Немножко. Бабушка выучила.
– Ну да, естественно, – вздохнул я, готовый влепить себе подзатыльник за то, что сам не додумался до столь очевидной вещи.
– А если попадается непонятное, чересчур длинное слово, она читает по буквам, а я объясняю, как его произнести, – добавила майтера Мрамор с такой любовью, что у меня защемило сердце.
Тут я ненадолго (на один вздох, не больше) задумался, как поступила бы на моем месте ты, Крапива, и, зная тебя столько лет, ничуть не усомнился в первом же пришедшем на ум ответе.
– Ты просишь, чтоб я привез тебе экземпляр нашей книги по возвращении из Круговорота Длинного Солнца, майтера? Из нашего родного Круговорота?
– Если для тебя это не слишком обременительно, – крайне застенчиво подтвердила майтера Мрамор и, прекратив ощупывать мое лицо, с силой сцепила пальцы. – Я… я была бы безмерно тебе благодарна.
– Ну, так долго ждать тебе не придется. Один экземпляр у меня с собой, в лодке. Потерпи пару минут, сейчас схожу, принесу.
Не успев сделать и десяти шагов, я услышал за спиной стук ее посошка и сказал, что ей вовсе незачем спускаться к воде, что книгу я принесу к хижине.
– Нет-нет, Бивень, мне самой хочется с тобой прогуляться. Во-первых, заставлять тебя снова подниматься к нам, на скалу, – это уж слишком, а во-вторых… во-вторых…
Она опасалась, как бы я не уплыл, не отдав ей книги! Пожалуй, столкнувшись с таким недоверием к моим обещаниям, мне следовало бы рассердиться, однако я в тот же миг понял: просто книга нужна ей настолько, что она не в силах вынести даже малейшего риска, а ожидание моего возвращения наверх станет для нее подлинной мукой. Подумав так, я взял майтеру за свободную руку, и мы двинулись вниз по крутой тропке вместе.
Стоило нам добраться до плоского камня, где накануне столь таинственным образом появились три рыбины, майтера принялась расспрашивать меня о шлюпе: каков он в длину, каков в ширину, как управляться с парусами и так далее и тому подобное – и все это, по-моему, только затем, чтоб отсрочить тот восхитительный миг, когда книга вправду окажется у нее в руках, раз за разом отодвигая его в недалекое будущее.
Я сообщил ей все интересовавшие ее размеры и, как сумел, объяснил азы мореходной науки – как управлять парусами в зависимости от курса относительно ветра, как ориентироваться в море по солнцу и звездам, чем в смысле управления отличается груженая лодка от порожней и прочее, и прочее, и пока я рассуждал обо всем этом, на крохотном, до сих пор остававшемся незамеченным выступе, примерно посередине тропки, появилась Мукор. Я помахал ей рукой, а она замахала мне в ответ, но не сказала ни слова.
Наконец я спустился в лодку, отпер потайной шкафчик под фордеком, прошел на корму, оперся одной ногой о планширь и преподнес нашу книгу майтере Мрамор от имени обоих авторов.
Как же глупо чувствую я себя теперь, выводя на бумаге, что лицо ее – лицо, собранное из сотен крохотных механизмов, – засияло от счастья… однако ж так оно и случилось.
– Бивень! О, Бивень! Вот… вот он, ответ на бессчетное множество молений!
Я улыбнулся, хотя она этого, конечно, не видела.
– И все они, не сомневаюсь, твои, майтера, хотя сил и времени на то, чтоб прочесть наши писания, не пожалели многие.
– А как толста-то! Как увесиста, Бивень! – продолжала майтера Мрамор, в благоговении раскрыв книгу и ощупывая страницы. – Скажи, они исписаны с обеих сторон?
– Да, майтера, с обеих, и почерк у жены довольно убористый.
Майтера Мрамор серьезно, торжественно склонила голову.
– Руку драгоценной нашей малютки Крапивы я помню прекрасно. Почерк у нее, Бивень, был хоть куда, даже в детстве. Мелкий, но аккуратный. Возможно, поначалу внучке будет трудновато его разбирать, но не сомневаюсь: вскоре она начнет читать его не хуже печатного шрифта.
Я заверил ее, что со мной так и вышло, и приготовился отчалить.
– Значит, вот здесь есть мы все, да? И драгоценная наша старая майтера Роза, и майтера Мята, и моя внучка, и я? И наш патера, и патера Щука, и вы, ребятишки из палестры?
– Там очень много о патере Шелке, – ответил я, – но о патере Щуке, если честно, совсем чуть-чуть. О большинстве других учеников из палестры, боюсь, даже не упомянуто… однако мы с Крапивой всплываем довольно часто.
Казалось бы, тут и настала пора распрощаться, но мне вдруг отчаянно – не меньше, чем ей, – захотелось еще немного отодвинуть наступивший момент расставания в будущее.
– А помнишь, как я провожал тебя до ворот виллы Крови? Как с тобой пойти хотел, только ты не позволила?
– Помню, Бивень, а как же. Ты – мальчик добрый, храбрый, однако я не могла так рисковать твоей жизнью.
– Об этом там тоже есть, – сказал я и отдал швартов. – Пора мне, майтера, в дорогу. Поминай меня иногда в молитвах.
– Разумеется! О, разумеется!
Вздохнув, я опустил в воду одно из новых весел. Видеть этого майтера, конечно же, не могла, но плеск услышала.
– Счастливого пути, Бивень! – пожелала она на прощание, крепко прижав к груди книгу. – Ты ведь еще вернешься, заглянешь к нам как-нибудь? Приезжай, очень тебя прошу!