Волны и джунгли
Вейзер серьезно, без тени улыбки кивнул.
– Не то место, которому хочется… найденным быть, так есть. Купцы воровать вернутся… так они думают, да. Близко окажешься, тебя их друзья с дороги собьют нарочно.
– Но они ж сами предлагают нам прислать кого-нибудь одного – хоть мужчину, хоть женщину, чтоб слетать обратно, в Круговорот Длинного Солнца, и вернуться сюда, – вмешался Мозг, съевший за ужином немногим меньше Вейзера. – Ты их письмо читал. Переписано слово в слово. Это ты как объяснишь?
– Они, может, и объяснят. Их спрашивай, так. Все, что этому малому сказать хочу я, – чтоб осторожен он был. Боишься, наговорю я так много, что он не захочет плыть, так?
– Нет, – буркнул Мозг, а я еще раз подтвердил, что от дела не отступлюсь.
– У тебя я вот что спрошу… – Раскрутив бокал со скудными остатками вина, Вейзер уставился на его дно, словно мог бы прочесть в самой середке пурпурного водоворота будущее. – Назад может один человек вернуться. Так в письме твоем сказано есть. Ты сюда этого малого, Шелка, привезти хочешь. Вас двое выходит.
– Да, – кивнул я, – об этом мы с Мозгом и прочими главами поселения уже говорили. О патере Шелке известно множеству человек. Стоит ему назваться, его, мы уверены, пустят на борт без возражений.
Вейзер лишь молча приподнял бровь.
– По крайней мере, все мы очень на это надеемся, – добавил я.
– Надеетесь, – фыркнул Вейзер.
– И еще как, – твердо ответил Мозг. – В нашу посадочную шлюпку пассажиров вместилось больше пятисот. По-моему, их приглашения вряд ли соберут даже две сотни человек из других городков, но допустим. Допустим, что соберут. Или, скажем, соберется к ним сотня, а к ней прибавится еще четыреста пассажиров из их собственных жителей. Шлюпка благополучно достигнет Круговорота Длинного Солнца, и первая сотня разбредется на все четыре стороны: каждый отправится в родной город.
Вейзер нахмурился.
– Это ты еще не все сказал. Так есть.
– По-твоему, вся эта сотня соберется у шлюпки, когда придет время лететь назад?
Вейзер отрицательно покачал головой:
– Нет. Не сотня там соберется, так.
Мозг удовлетворенно хмыкнул себе под нос.
– А если так, отчего им не уступить Шелку одно из освободившихся мест?
– Оттого, что их не окажется ни одного. Я же сказал: не сотня. Может, все две. Так. Когда про это ваше поселение я спрашивал, что оно, мне сказали, такое есть? Ты знаешь? Сказали: первым было. Первая шлюпка из Круговорота пришла и здесь села. Это так есть?
– Нет, – ответил я. – Первой была другая, ушедшая незадолго до нашей, с партией, возглавляемой человеком по имени Чистик. Все они тоже виронцы. Тебе о них слышать не доводилось?
Вейзер отрицательно покачал головой.
– Еще где-то сели, может.
– На Зеленом, – подтвердил я. – По крайней мере, мне говорили, что на Зеленом. Кроме того, в одно время с нашей ушла еще одна шлюпка. Одна всех не вместила, а карточек у нас вполне хватало на две, вот мы две и заняли. Вторая села здесь же, рядом, а вот что сталось со шлюпкой Чистика, нам до сих пор неизвестно.
Вейзер, опершись о стол локтями, склонился ко мне. Обветренное, обожженное солнцем до красноты, от вина его мясистое квадратное лицо раскраснелось сильнее прежнего.
– Ты слушай. Здесь ты уже двадцать лет. Я – девять. Там, дома, где Длинное Солнце, – с этим он ткнул пальцем в потолок, – как и что есть, ты не знаешь. Как там жилось, когда улетал я? Пас всех выгнать оттуда хочет. Штормы посылал. Бури. Ночи длиной в неделю. Даже меня вон выкурил! Всех! А шлюпки там есть какие? Хлам! Хлам! У вас, ты говоришь, карточек хватило. Вставили по местам, шлюпка полетела. Так есть?
Я кивнул.
Вейзер перевел взгляд на Мозга.
– Шлюпки у вас здесь есть, так говоришь. Но провода повыдерганы есть, сиденья тоже. Карточки, трубки стеклянные, все такое. Снова взлететь – нет, не выйдет. Вам починить не под силу. Те шлюпки, там? С ними что есть, как думаешь? Вы улетали первые, значит, забрали лучшие. Та, на которой летел я, какая она, как думаешь? Сорок восемь сидений для нас осталось. Сорок восемь на шесть сотен с тридцатью четырьмя. Это я не забуду до смерти. Взлетели мы – пятнадцать погибших. Так есть. Еды, кроме той, что с собой, – нет. Воды – нет. Трубы, краны, на что каждый день садиться – ничего этого нет. Ничего. Пока мы сюда добрались, как наша шлюпка провоняла? Младенцы хворают. Все они – кто хвор, кто мертв есть. Ужасно, так есть. Ужасно. Тогда зачем летели? Пришлось. Деваться некуда.
Вновь повернувшись ко мне, он ткнул в мою сторону толстым коротким пальцем:
– Не все вернутся назад, так ты думаешь. Значит, сидений, думаешь, будет больше. Так. Может, вернутся не все. Но те, кто… Родные там, дома, у тебя есть?
– Отец, если он еще жив. Дядюшка. Две тетки, сестры да братья двоюродные… хотя они к этому времени тоже могли улететь.
– А могли и нет. Друзья?
– Да. Пара-другая найдется.
– Отец. Дядька. Тетка. Друг. Брат двоюродный. Плевать мне кто. Пусть, скажем, отец. На колени падает. Плачет. Что тогда сделаешь ты? Насчет этого тебе надо подумать. Умоляли они тебя когда-нибудь? Отец на колени перед тобой падал раньше? Плакал? О чем-то тебя молил?
– Нет, – согласился я, – никогда.
– Двадцать лет. Тогда ты молодой очень был. Может, мальчишкой еще улетел, так есть?
Я вновь кивнул.
– На отца своего ты смотрел, отца видел. Человек совсем не такой, как ты, он был. Со мной, когда сам я был мальчишка, быть… так же. Но больше нет! На этот раз ты собственное свое лицо видишь, только старый ты есть. Не сильный, как двадцать лет назад. Теперь он слаб, так есть. Плачет, молит. Слезы по щекам текут. «Бивень, Бивень! Кровинка родная моя! Меня с собой забери!»
На этом Вейзер ненадолго умолк, не сводя взгляда с моего лица.
– Не будет там лишних мест. Нет. Не будет ни одного, – подытожил он.
Мозг снова крякнул.
– Да, понимаю, – ответил я. – Действительно, трудно там может прийтись… очень трудно.
Вейзер, откинувшись на спинку кресла, прикончил остатки вина.
– Но в Пахароку ты все же идешь? Все-таки не отступишься?
– Нет. Не отступлюсь.
– Упрямый, как я, ты есть. Счастливого тебе плавания. Так. Мозг, у тебя… на чем чертить есть?
Мозг, кликнув своего писаря, велел ему принести бумагу, перо и склянку чернил.
– Гляди. Большая земля тут есть, – заговорил Вейзер, аккуратно вычерчивая на бумаге волнистую линию. – Мы на Большой земле есть тут. А тут у нас острова есть, – продолжил он, набросав контуры полудюжины. – Северный – Ящерица.
Нарисованный им, наш остров оказался крохотным чернильным пятнышком среди бескрайнего моря.
– Ящерицу ты знаешь?
Я сообщил ему, что там, на острове Ящерицы, и живу.
– Хорошо, так есть. Домой завернуть сможешь, еще раз сытно поужинаешь!
Лукаво сощурившись, Вейзер подмигнул мне, и только тут я впервые с удивлением, даже с некоторым испугом заметил, что глаза у него голубые, в точности как у Шелка.
– Нет, – возразил я и обнаружил, что произнести это «нет», вопреки всем моим ожиданиям, оказалось не так уж трудно. – Заходить домой я, пожалуй, не стану вообще… ну если только чего-нибудь очень нужного в дорогу взять не забыл.
Мозг одобрительно крякнул.
– Да, лучше ты… нет. Камни там… хотя их ты должен знать, – пробормотал Вейзер, дополняя карту прибрежными поселениями. – Островов чересчур много есть, чтоб рисовать, но вот эти камни и вот эту песчаную косу тебе я показать должен. Опасно… и то и другое. Может, ты их и увидишь, а может, ничего.
Хмыкнув, он вновь лукаво сощурил глаз.
– По-моему, ничего не увидишь ты. Так?
– Да, – согласился я. – Уж я-то знаю, как просто напороться днищем на камень, которого не видать под водой.
Вейзер кивнул, соглашаясь с собственными мыслями.
– Зеленый подходит. Море – вот так, вверх-вниз. У нас, в Дорпе, говорят: приливы. Про приливы ты знаешь?
– Да, – повторил я.
– Насколько Зеленый воду поднимает, насколько потом отгоняет, я сказать не возьмусь. Пока самому кто-то не объяснит. Но так оно есть. Эти приливы ты всегда держать в уме должен. Пойдешь, вода все выше подниматься будет. Ни на минуту это не забывай. Безопасную стоянку нашел, бросил якорь – через час, два часа она уже не безопасна, так есть.
Я кивнул.
– Еще все эти поселения, что тебе я показываю. Во все эти поселения даже Вейзер заходить не стал бы. Но тебе может там что-то понадобиться. Какие из них рехнувшись, я не покажу. Все рехнувшись, так есть. Ты меня понимаешь? Рехнувшись, как этот ваш, все, так есть. Только всякий по-своему.
– Законы и обычаи от поселения к поселению разнятся? Да, понимаю.
– Вот потому, если ничего не понадобится, проходи лучше мимо. Теперь эти два, вот тут… – Обведя упомянутые поселения кружками, Вейзер подул на чернила. – Где они, там иди… поперек. Потому что здесь… – сверху вниз потянулась вторая, куда менее подробная волнистая линия, оборвавшаяся, не доходя юга, – еще одна Большая земля, так есть. Может, свое название имеет. Я не знаю.
– Затень? Западный материк? – подсказал я.
– Может быть. А может быть, просто большой остров. Вейзер не так смышлен, чтобы сказать тебе, что он есть. Может, и остров, но большой остров, так. Вот этот берег? От него ты лучше держись в стороне.
– Уверен, ты совершенно прав.
– Два или три поселения… – Обозначив их, Вейзер аккуратно убористо приписал внизу и названия. – Что я тебе здесь пишу, это так их зову я. Может, ты скажешь как-то иначе. Может, они сами. Здесь большая река течет…
Реку он зачернил с особенной скрупулезностью.
– Чтобы увидеть, смотреть тебе надо зорко. Что для глаза слишком большое, не заметить легче всего, так есть.
Я сообщил, что совсем недавно думал в точности о том же самом.
– Мудрая поговорка, так есть. Кто мудрый, те всюду одинаково говорят. Это ты знаешь?
– Наверное, так и есть, хотя об этом я раньше никогда не задумывался.
– Мудрость везде есть одинакова. Про мужчин, женщин, детишек. Про лодки, еду, лошадей, собак… про все. Про все везде одинаково. «Не ищи птицу в старом гнезде», – так мудрые говорят. И про доброго петуха из рваного мешка. И еще: «Вор вора видит издалека». И еще: «Мясо от богов, стряпухи от демонов». Все это повсюду, во всех поселениях говорят. Вы, молодые, смеетесь, но мы, старичье, знаем. Впередсмотрящий на вахте мелочи замечает всегда. Почти всегда, потому как, чтоб разглядеть их, надо зорко смотреть. Большое – оно для пристального взгляда чересчур велико, вот его и не видит никто. Так есть.
Раз в десятый, не меньше, обмакнув в чернила перо, он разделил реку надвое.
– Большая река по правому борту есть, так? Маленькая – по левому. Эта, маленькая, быстро течет. Наверх идти трудно, так? Но все равно, тебе туда идти надо.
Вычертив на неизведанных землях стрелку, он принялся рисовать рядом с нею деревья.
– Да, – секунду помедлив, кивнул я. – Пойду, а как же.
Покончив с деревьями, Вейзер разделил надвое и реку поменьше.
– То же самое тут: тебе идти маленькой. Лодка твоя велика есть?
– Гораздо меньше твоей, – ответил я. – Я с ней в одиночку без труда управляюсь.
– Это хорошо. Хорошо есть! Ты жди хорошего, сильного ветра. Понимаешь? Тогда под парусом вверх сможешь пойти. Пойдешь, держи ближе к берегу. Иди осторожно и не забывай легенду. Смотри зорко. Пахароку – он иногда здесь есть.
Нарисовав на карте чернильный кружок, он начал по букве вычерчивать возле него: «ПАХАРОКУ».
– Иногда? Хочешь сказать, он не всегда там? – переспросил я.
Вейзер пожал плечами.
– Поселение это не такое, как ваше есть. Если дойдешь туда, сам увидишь. Иногда есть тут, иногда вон там. Если скажу я, ты мне не поверишь. Что ты идешь, они будут знать и, может, снимутся с места. Или из другого резона. Или без резона вообще. Не как мой Дорп, Пахароку есть, – проворчал он, ткнув пальцем в Дорп, обозначенный на карте кучкой крохотных домиков. – Не как любое другое поселение, Пахароку есть.
Мозг, далеко перегнувшись через стол, пригляделся к карте.
– Эта река от нас почти точно на западе.
Вейзер, приняв равнодушный вид, отложил перо в сторону.
– Не мог бы Бивень сберечь время, пойдя отсюда к западу напрямик?
– Так кое-кто, может, и делает, – ответил Вейзер. – Бывает, доходят в порядке. Бывает, нет. Что я здесь начертил, так Вейзер делает. Да.
– Но ты ж торговать ходишь, от поселения к поселению, а Бивню торговли вести не надо, – возразил Мозг.
– Если я, как ты предлагаешь, пойду отсюда прямо на запад, то со временем упрусь в берег этого большого острова, или материка, весьма любезно начерченный для нас Вейзером. Да, хорошо, но как мне, не видя устья реки, разобраться, на юг поворачивать, или на север?
Мозг неохотно кивнул, признавая мою правоту.
– При всем моем величайшем почтении к капитану Вейзеру, карта наподобие этой, вычерченная от руки, вполне может увести в сторону… э-э… лиг этак на пятьдесят и даже больше. Допустим, я счел ее точной и повернул на север. Пятьдесят лиг, держась у берега… такой переход легко может занять неделю. Допустим, в конце этой недели я поверну обратно, искать реку на юге, тогда как устье реки находится пятью лигами дальше, севернее того места, откуда я повернул к югу. До каких пор я буду его искать?
Вейзер заулыбался.
– Да, понимаю, о чем ты, – нехотя отозвался Мозг. – Вот только они собираются отбыть, как только шлюпка будет готова, а она уже почти готова. Письмо ты читал, так что знаешь: кто не успеет к отлету, тех дожидаться не будут.
– Я сознаю, что времени даром терять нельзя, но порой лучше всего, как говорится, поспешать медленно, – ответил я, а про себя рассудил, что мне никто не мешает взять из обоих планов лучшее, пройдя на север лиг этак сто и свернув к западу гораздо южнее тех мест, где советует повернуть Вейзер.
Рассудил и решил: да, так я и поступлю.
V. Тварь на зеленой равнине
Какими же давними кажутся эти события! С тех пор произошло столько всякого… пусть даже порой и возникает ощущение, будто случилось все это с кем-то другим.
Тем не менее Вейзера я помню отчетливо. Что, если он завтра войдет во двор? Наверняка ведь спросит, добрался ли я до Пахароку, и что я смогу ответить? «Да, но…»
Но прежде чем я продолжу, позволь мне кое-что разъяснить. Доверять Вейзеру полностью я не спешил. Казалось, он не слишком-то отличается от дюжин прочих купцов, плавающих взад-вперед вдоль нашего берега, начав, к примеру, с партии железной кухонной утвари, кухонную утварь обменяв на медь в чушках, а медь – на нашу, нововиронскую бумагу и лес, рыщущих в постоянном поиске груза, обещающего баснословные прибыли, стоит только продать его дома, в родном порту… Одним словом, я опасался, что Вейзер вполне мог соврать, притворяясь путешественником куда более опытным, чем на самом деле, или даже из каких-то собственных соображений, не желая, чтоб сюда прибыл Шелк. Во всем этом я, как выяснилось, подозревал его зря и очень, очень перед ним виноват. В Пахароку он действительно побывал, а помогая мне советами, ничего не утаивал и не солгал ни единым словом.
* * *Некоторые обвиняют нас с Крапивой в сочинении выдумок. Разумеется, это чистой воды оговор, однако некоторые беседы мы вправду сочиняли сами, в общих чертах зная, что было сказано и что решено – к примеру, разговор между генералиссимо Оозиком, генералиссимой Мятой, советником Потто и генералиссимой Сийюф. Помня и манеру разговора каждого из четверых, и результат их беседы, мы рискнули описать происходившее во всех подробностях, дабы изобразить участников переговоров как можно достовернее.
Будь этот труд чем-то схожим, а не задуманной мною простой, без прикрас, хроникой событий, я попросту объяснил бы, отчего не поверил Вейзеру, и предоставил читателю гадать, оправдаются ли мои подозрения. Нет, во лжи я его подозревал напрасно, а посему хочу прямо сказать здесь: если не брать в расчет легкого утрирования береговых ориентиров да отсутствия множества мелких островков (особенно того ужасного острова, где меня угораздило провалиться в яму), начерченная им карта отличалась отменной точностью – по крайней мере, в отношении областей, которые мне пришлось преодолеть в долгих поисках неуловимого Пахароку, отчего-то зовущегося поселением.
В тот вечер я, прежде чем вернуться на лодку, купил небольшой ларчик из промасленных, на совесть пригнанных одна к другой плашек пустынника и палочку сургуча, а взойдя на борт, первым делом изучил карту во всех подробностях, после чего спрятал ее вместе с копией письма в ларчик и залил расплавленным на огне фонаря сургучом каждый шов, причем Малыш наблюдал за всем этим с необычайным интересом, подобного коему я не ожидал бы ни от одного зверя или птицы, кроме разве что Орева.
Да, Малыш оказался на месте, хотя я всерьез подозревал, что к моему возвращению он сбежит. Тем вечером я впервые оставил его в лодке одного.
Под свежими впечатлениями об учиненном надо мною разбое я едва ли не радовался, что он со мной. Да, прежде мою лодку, оставленную у пирса без присмотра (хотя случалось такое нечасто), не грабили ни разу, однако о кражах у других я слышал – слышал даже, что некоторые оставались вовсе без лодок. Откровенно признаться, по возвращении к шлюпу в тот, первый вечер я не на шутку обрадовался, обнаружив, что ущерб и утраты не так уж велики: могло быть гораздо хуже. Обычно мы брали с собой в поселение Жилу или (куда как чаще) близнецов, чтоб кто-то присматривал за шлюпом, пока мы с Крапивой обмениваем бумагу на то, в чем нуждаемся, но не можем вырастить либо изготовить сами, или попросту на спиртное, провизию и одежду для расчетов с лесорубами.
– С утра отчаливаем, – предупредил я Малыша. – Отбываем в плавание. Желаешь сойти на берег – сейчас самое время.
В ответ Малыш только хрюкнул и удалился к фордеку. В чем в чем, а в упрямстве он, думаю, мог бы посостязаться с самим Вейзером. Казалось, на его насупленной морде крупными буквами выведено: «Ну нет, дудки, без меня ты не уплывешь!»
Естественно, мне приходило в голову, что отплыть можно сразу же, тем самым вечером, однако я жутко устал, а ветра почти не чувствовалось, и вся эта затея, скорее всего, обернулась бы лишь кучей напрасных трудов…
А кроме того, могла бы самым коренным образом изменить ход событий, если б внезапно окрепший ветер позволил миновать Ящерицу в темноте.
Впрочем, как знать, как знать?
* * *Час крайне поздний, но, по-моему, нынче ночью мне нужно написать еще хоть несколько строк, продолжить повествование, к которому я не прикасался вот уж три дня кряду, или забросить его вообще. Насколько ж, однако, странно, раскрыв его при свете лампы, читать, как я, вместо того чтоб уйти из Нового Вирона, улегся спать! Я ведь в то время был твердо уверен, что шлюпка из Пахароку улетит, как только будет готова к отлету, и, согласно обещанному, благополучно вернется в Круговорот, и что я улечу на ней, если только поспею вовремя… Во все это я верил, будто малый ребенок, а Мозг с прочими – казалось бы, взрослые люди, как и я сам, – сыграли роли детишек чуть старше, поднатчиков, подстрекателей, рисковавших гораздо меньшим.
Бури усиливаются. Сегодняшняя оказалась сквернее некуда, пусть даже к тому времени, как стрелки моих часов сошлись вместе, почти улеглась. Говорят, почти все наши финиковые пальмы погублены, и не хватать их нам будет ужасно. Не забыть бы выяснить, сколько лет саженцу нужно расти, прежде чем он начнет приносить урожай. Десять? Все двенадцать? Будем надеяться, не так долго. Окружающие – даже штурмовики из моей личной охраны – не на шутку встревожены. Сегодня вечером, пока снаружи бесновалась буря, я собрал некоторых вокруг себя и сказал вот что:
– Похоже, кое-кто из вас думает, будто ингуми, переправляющимся к нам через бездну во время конъюнкции, придется убраться восвояси, прежде чем она завершится. Не тут-то было! С чего бы, когда нас так много? Когда крови для них здесь – хоть отбавляй? Я вам скажу вот что: да, некоторые, застрявшие здесь на долгие годы, во время конъюнкции круговоротов уйдут, вернутся на Зеленый, чтобы оставить потомство, но большинство останется тут. Кто-нибудь сомневается?
Штурмовики, пристыженно опустив взгляды, не возразили ни словом.
– В прошлом году их – вы сами о том рассказывали – здесь шастало множество. В позапрошлом тоже. Вопрос: сейчас жизнь опаснее? Разумеется, нет! Да, к нам явятся новые, но мы будем настороже, будем ждать их, а они, куда менее опытные, не так уж для нас страшны. Кому из вас захочется спать на посту, когда изловят и заживо предадут земле на рыночной площади первого? Второго? Третьего? Надеюсь, никому. И по завершении конъюнкции – а она скоро кончится – расслабляться тоже не стоит.
Эти мужественные слова послужили генеральной репетицией множества речей, с которыми мне придется выступить на протяжении следующих двух-трех месяцев.
Не откопать ли все-таки одного из ингумированных посвежее, не отпустить ли, чтоб предостерег остальных, – вдруг да на пользу пойдет? Идея эта приходит в голову уже не впервые.
А ведь если бы яйца ингум вызревали в нашем климате, возможно, род людской ожидала бы скорая гибель! Как причудливо и жестоко шутит порой Природа… если, конечно, ингуми порождены ею…
Впрочем, кем же еще? Кем еще, если не природой Зеленого? Соседям создавать таких опасных тварей определенно было незачем.
* * *Прошлой ночью я собирался продолжить рассказ, однако не сумел продвинуться вперед даже на толщину пальца. Непременно исправлю сию оплошность нынче же днем.
Отчалил я, как и замышлял, с ростенью. К немалому моему удивлению, в порт, проводить меня, да не просто так, а с двумя прощальными подарками в виде пары небольших, однако увесистых ящичков, пришел Мозг. Ветер дул с юго-востока, с самой благоприятной для меня стороны, и потому мы обменялись рукопожатием, Мозг обнял меня, назвал «сынком», а я отдал швартовы и поднял грот.
Подобно Мукор, подождавшей, пока я не отойду подальше, а стало быть, уже не смогу без труда отказаться от ее дара, прежде чем одарить меня Малышом, и Жиле, дождавшемся примерно того же самого, прежде чем швырнуть в лодку свой драгоценный нож, Мозг тоже подождал, прежде чем сделать мне третий, последний подарок. Подарок этот оказался его тростью, брошенной на дно шлюпа в подражание Жиле (о ноже я ему рассказал), стоило мне отойти подальше от пирса. Я заорал в ответ, благодаря его, и, кажется, даже залихватски повертел его подарком над головой, хотя сразу же невольно вспомнил о том, как Кровь одолжил Шелку трость с набалдашником в виде головы львицы.
Не напрасно ли я вспомнил об этом? Разумеется, дурных черт у Мозга хватает, и я нисколько не сомневаюсь, что он признается в этом первым. У Крови, сына майтеры Розы, как неизменно утверждал Шелк, также хватало добрых, достойных черт, и я опять-таки нисколько не сомневаюсь, что Шелк, не ошибавшийся почти никогда, не ошибался и насчет этого. Глава крупного предприятия – пусть даже преступного предприятия – не может быть скверным абсолютно во всем, иначе его пособники не станут ему доверять. Орхидея подписала врученный им документ не читая и приняла от него деньги на покупку того самого желтого дома, прекрасно зная, что он выжмет из нее и ее девиц все, что сумеет, но разорять, губить ее не станет.
Выточенную из какого-то тяжелого, едва ли не до черноты темного дерева трость Мозга (о которой мне следовало бы рассказать несколько раньше) украшало серебряное кольцо с его именем, поблескивавшее чуть ниже набалдашника. По-моему, расставаться с тростью Мозг не собирался до последней минуты, отчего и сам он, и его поступок понравились мне еще больше. Продемонстрировав Малышу, что теперь у меня есть чем стукнуть его как следует, я в шутку приказал ему поднять стаксель, но Малыш только смерил меня злобным взглядом. Пришлось мне поднимать стаксель самому, но вскоре после этого я не на шутку удивился, увидев его задумчиво теребящим фал.
Помнится, остров Ящерицы мы миновали вскоре после полудня: курс строго на север, ветер умеренный, с юг-тень-запада. Данное себе слово обойти его, не приближаясь, я сдержал, а вот обещание не глядеть на берег в надежде разглядеть там Крапиву или близнецов, как выяснилось, мало чего стоило. Проходя мимо, я не сводил с острова глаз, и даже поднялся на планширь, и помахал рукой, но все без толку, поскольку не смог разглядеть никого.
Заметил ли меня хоть кто-нибудь? На это определенно следует ответить «да». Жила, заметив наш шлюп, спустил на воду нашу старую лодку, на починку и переоснастку которой после моего отплытия, несомненно, потратил не один день. Увы, я ни его, ни ее не заметил, а ничто из сказанного им при расставании даже не намекало на возможность этакого поступка.
Прочие подарки Мозга оказались небольшим ящичком с серебряными украшениями для обмена и еще меньшим ящичком серебра в слитках. Оба я постарался спрятать как можно надежнее, дав себе слово не тратить их содержимого иначе как в крайнем случае. Пока я ищу Шелка (думалось мне), в Пахароку кто-нибудь присмотрит за моим шлюпом, а по возвращении мы с Шелком вернемся на нем обратно, в Новый Вирон, и серебро можно будет оставить себе за хлопоты либо, если потребуется, поделиться им с Шелком.