Волны и джунгли

От остановок в попадающихся по пути портах Вейзер советовал воздержаться, однако в подобных советах я не нуждался ничуть. Остановка где-либо запросто могла стоить мне по меньшей мере целого дня, а то и двух, и даже трех, и я твердо решил плыть на север, пока припасы не подойдут к концу, после чего, завернув в ближайшее поселение, взять курс на запад. Замысел этот продержался лишь до того, как я миновал первое. Затем мне постоянно казалось, будто на борту чего-нибудь да не хватает (особенно пресной воды), или приходило в голову, что неплохо бы обзавестись еще чем-то полезным, и мы останавливались почти в каждом поселении, попадавшемся по дороге. Малыш мало-помалу проникался ко мне доверием, и вскоре свойственный гусам ночной образ жизни взял свое: днем он дремал, но с затенью просыпался и бодрствовал до утра, что оказалось весьма кстати даже в открытом море, вдали от портов. Ветер так ровно, надежно дул с запада либо юго-запада, что я обычно крепил румпель в нужном положении, предоставляя шлюпу идти вперед под стакселем и зарифленным гротом самому по себе, а каждую ночь, прежде чем улечься спать, наказывал Малышу в случае чего-либо необычного немедля будить меня. На это Малыш согласно покрякивал (совсем как Мозг), однако, насколько мне помнится, ни разу меня не разбудил. В скольких поселениях мы останавливались, за давностью времени вылетело из головы. По-моему, за полтора месяца плавания – этак в пяти, а может, в шести.

Один из посетителей одарил меня величайшей редкостью – небольшой книжицей под названием «Врачующие грядки», отпечатанной в Круговороте более сотни лет тому назад. Представляет она собою трактат об огородничестве с особым упором на целебные травы, труд некоего врача, и хотя листать ее, изучая затейливые, раскрашенные от руки иллюстрации, пробегая взглядом избранные места, невыразимо приятно, писать я сегодня намерен отнюдь не о ней, а о влиянии, оказанном ею на эту книгу.

Полученный дар заставил меня с необычайной остротой осознать, что мой труд, сию книгу, адресованную жене с сыновьями, вполне могут читать и после того, как они, не говоря уж обо мне, уйдут из жизни. Даже Копыто с Бивнем [так!], должно быть, только-только входящие в пору зрелости, в свое время сделаются стариками вроде Мозга и патеры Реморы. О продолжительности местного года и степени ее совпадения с продолжительностью года, привычной всем нам по Круговороту Длинного Солнца, спорят по сей день, однако разница если и есть, то наверняка незначительна, а значит, лет через пятьдесят Бивень со Шкурой [так!] вполне могут умереть от старости. Спустя сто лет в живых не останется и их сыновей с дочерьми. Между тем эти слова, которые я пишу, почти ни о чем не задумываясь, ни на что не надеясь и не рассчитывая, возможно, проживут много дольше – и два столетия, и даже три, ценимые все выше и выше, хранимые заботливее и заботливее по мере того, как уходит, меркнет в глубинах истории описанный ими круговорот.

Весьма, весьма отрезвляющие мысли…

[Не стоило бы и говорить, что мы стараемся сберечь эти хроники для будущего всеми силами, заботясь как о печати с предохранением отдельных экземпляров от порчи, так и об их повсеместном распространении.

Копыто и Шкура, Маргаритка и Вадсиг]

Как жаль, что один из первых людей, заселивших Круговорот Длинного Солнца, не оставил нам хроники его освоения! Хотя, возможно, кто-нибудь да оставил, и теперь его хроника хранится в каком-либо из городов среди небесных земель, вдали от Вирона. Возможно, если такая книга действительно существует, ее – по крайней мере один-то экземпляр – привезли и сюда, на что я искренне, всем сердцем надеюсь.

В нашем городке и его окрестностях многие очень рады существованию краткого описания нашего отлета за авторством Склеродермы, а книгу, написанную нами с Крапивой, расхваливают до небес. Знаю, знаю: подобное здорово отдает похвальбой, однако это чистая правда. Они приносят нам карточки и даже то, что изготовили либо взрастили сами, потратив многие дни нелегкого труда, чтоб обменять все это на один-единственный ее экземпляр. Однако, насколько мне известно (а уж о таком-то я услышал бы наверняка), хроники основания Нового Вирона, раздела земли по жребиям и всего остального из них не начал никто. Некоторое время поразмыслив об этом, я решил сдобрить сию, собственную хронику фактами, прекрасно известными Крапиве и сыновьям: возможно, они окажутся интересными или ценными для будущих поколений. К примеру, кто б здесь, в Гаоне, даже сегодня знал о высокой стене, окружающей мантейон и обитель патеры Реморы, не упомяни я про нее?

Вспоминая наше плавание вдоль побережья, до сей, описанной мною поры кажущееся столь идиллическим, я поражаюсь, с какой быстротой здесь, на Синем, возникло великое множество новых поселений. Пассажиры каждой из шлюпок склонны обосновываться неподалеку от места посадки, поскольку разграбленную ими шлюпку в движение уже не привести, однако она еще представляет собой весьма существенный источник всевозможных припасов. Вдобавок к этому у них нет ни лошадей, ни лодок, а значит, к новому месту придется идти пешком. По этим самым причинам мы выстроили Новый Вирон в часе пешего ходу от посадочной шлюпки, доставившей нас на Синий, а пассажиры других шлюпок (кроме приземлившихся слишком близко к нам и обращенных пленителями в рабство), вне всяких сомнений, поступили в точности так же: выбор у них, как и у нас, был невелик.

Наверное, нам повезло. Там, где мы поселились, не имелось ни озера, ни реки с пресной водой, однако среди нас оказалась пара знающих свое дело колодезников, а колодец в десяток кубитов глубиной обеспечивает прекрасную (гораздо чище речной) пресную воду в изобилии. На западе у нас великолепная гавань и полное рыбы море, а строевого леса на нижних склонах восточных гор куда больше, чем когда-либо может потребоваться сотне городов размером с Вирон. Что касается самих гор, там мы, как я, по-моему, писал выше, уже добываем и железо, и серебро, и свинец.

Однако же большинству поселенцев удача так улыбнуться, думаю, не могла. К примеру, тот же Гаон от моря изрядно далек: в десяти лигах от моего кресла шумит череда стремнин, порогов и водопадов реки Нади, текущей к нам с Ханьского нагорья. Их мы зовем Катарактами. Ниже по течению находятся Малые Катаракты, далее – тропические леса да болота, а также кажущаяся бесконечной вереница чужих поселений (многие из них с нами враждуют, а некоторые враждуют со всеми вообще). В принципе доплыть от нас до моря – дело вполне возможное, однако подобного никто никогда не предпринимал и вряд ли предпримет в будущем.

Тем не менее река исправно снабжает нас пресной водой и рыбой, по берегам ее растет строевой лес, три сорта много на что годящегося тростника, камыш для плетения циновок и тому подобного, а плодородная черная пойменная земля приносит по два обильных урожая зерновых в год. Даже вблизи от поселения джунгли кишмя кишат дичью, не говоря уж о диких фруктах – собирай сколько хочешь. На первый взгляд поселение показалось мне откровенно бедным, однако теплые, толстостенные дома с громадными каменными очагами здесь попросту не нужны. Конечно, сплошь привозные металлы изрядно дороги, но в конечном счете сие обстоятельство вполне может оказаться благословением богов.

Надо заметить, богов здесь, естественно, чтят тех же самых, привычных нам по Круговороту. Куда больше жертв, чем всем остальным вместе взятым, достается Эхидне, однако изображают ее обычно в виде любящей матери, держащей на коленях слепого Тартара, тогда как прочие ее чада толпятся вокруг, наперебой добиваясь внимания. Из волос богини выглядывают одна-две змеи, а ее образ в храме украшен еще парой змей, обвившихся вокруг щиколоток. (Тут следует объяснить, что наш народ ничуть не боится змей. Их здесь почитают созданиями едва ли не сверхъестественными, если не меньшими божествами, и выставляют для них на крыльцо миски молока пополам с пальмовым вином, так что даже мать-богиня, окруженная скопищем ручных змей, отнюдь не кажется чем-то из ряда вон. Кстати, за все время моего пребывания здесь мне не докладывали об укушенных змеями ни единого раза.)

В прошлый раз взявшись за перо, я намеревался рассказать об освоении Синего, но, вижу, отклонился от темы, принявшись описывать это поселение, Гаон.

Едва не написал «этот город», однако в величине Гаон намного уступает и Вирону, и чужеземным городам, которыми я любовался с борта воздушного корабля генерала Сабы. В Вироне насчитывалось более полумиллиона жителей. Возможности точно выяснить, сколько человек живет здесь, в Гаоне, у меня нет, но вряд ли их наберется хотя бы в десять раз меньше.

Пиратская лодка выскользнула не из поселения, но из небольшой пресноводной бухточки, где до последней минуты пряталась от меня за нависшими над водой ветвями деревьев. До смерти не забуду, как она в тот момент выглядела – черная, точно смоль, на фоне теплой зелени листьев и серебристо-лазурной прохлады моря! Сплошь черная обшивка, и мачты, и реи, и темно-бурые паруса тоже казались почти, без малого черными… Вспоминая о ней сейчас, за письменным столом в собственной спальне, я ее больше не боюсь, так как сознаю: ее хозяева наверняка рассчитывали, что за нею будут охотиться, и постарались, чтоб их лодка исчезала из виду, едва солнце скроется за горизонтом. Шириной она уступала шлюпу вдвое – ну, может, чуточку меньше, зато длиной превосходила наше суденышко даже более чем в два раза, а треугольные паруса на двух ее мачтах были так велики, что крепкий порыв ветра наверняка уложил бы черную лодку на бок. Команду ее составляли, по-моему, человек восемь, если не девять, по большей части женщины. Одна из них, стоявшая на носу, закричала, веля мне спустить паруса. Вместо этого я выхватил из рундука подаренное Мозгом пулевое ружье, зарядил его, а еще несколько патронов сунул в карман.

– Спустить паруса! – вновь крикнула она.

Я спросил, что ей от меня нужно.

Ответом мне был выстрел.

Тогда я вскинул ружье к плечу. Стрелять из таких мне доводилось нечасто, однако я изо всех сил постарался вспомнить все, что когда-либо о них слышал, все советы Жилы, не считая еще сотни знатоков, – как держать пулевое ружье, как целиться, как метко и быстро стрелять. До сих пор помню, с каким трепетом в сердце щелкнул предохранителем, взял на мушку пиратскую лодку и нажал спуск.

Ружье, гневно грохнув, судорожно дернулось в руках, едва не сбив меня с ног, однако, насколько я мог судить, мой первый выстрел оказался таким же безрезультатным, как и их. Прежде чем я успел выстрелить во второй раз, у борта со мною рядом, хищно ощерив клыки, встал Малыш.

Однако грохот выстрела разбудил не только Малыша, но и мой разум. Отложив пулевое ружье, я развернул шлюп как можно круче к ветру и, изо всех сил стараясь не обращать внимания на вражескую стрельбу, подобрал грот. Оглянувшись назад, на длинное черное судно, пустившееся за нами в погоню, я обнаружил, что поступил совершенно верно: удержаться на нашем курсе (а шли мы почти прямо в открытое море) пиратской лодке оказалось не под силу.

Жутко раскачивавшийся шлюп зарывался бушпритом в волны, подбрасывавшие кверху его корму, когда ветер становился встречным. Тем не менее я вернулся к пулевому ружью и, сделав еще два-три выстрела, понял: стрелять нужно, когда корма достигает высшей точки подъема, как раз перед тем, как, ухнув вниз, уйти у меня из-под ног. Дело тут же пошло на лад. Досылая в патронник новый заряд, я с изрядным удовлетворением полюбовался, как палившая по мне женщина, кувыркнувшись через борт, с плеском падает в море.

– Курс на Пахароку! – сообщил я Малышу, перезарядив ружье выуженным из кармана патроном, а Малыш серьезно кивнул, показывая, что известие понял и принял к сведению.

Конечно, тут моя интуиция опередила рассудок, однако, выстрелив снова, я понял, что ничуть не ошибся. Лишившись одного из товарищей, команда черной лодки наверняка постарается не упускать нас из виду до затени, а ночью занять позицию между нами и Большой землей, в рассуждении, что мы идем к какому-то из северных портов и, полагая, будто за нами больше не следят, повернем на северо-восток. Что ж, мысль здравая: поступив так, с ростенью мы, если им повезет, снова окажемся у них на виду…

– Если карта Вейзера не врет, море в этом месте должно быть намного шире, – пояснил я Малышу, – и пересекать его напрямик опасно даже для лодок куда больше нашей, с командой из нескольких человек и обильным запасом провизии. Однако возвращаться назад и снова столкнуться с этой черной лодкой гораздо, гораздо опаснее, а пойдя напрямик, мы сбережем кучу времени.

Тут я едва не добавил: не нравится, дескать, моя идея – пожалуйста, прыгай за борт да плыви куда хочешь, однако Малыш так доверчиво кивнул головой, что мне сделалось не на шутку стыдно.

Пожалуй, вместо этого мне следовало бы устыдиться убийства той женщины, рухнувшей в море с борта черной лодки. Лишение жизни человеческого существа – ужасный грех, а убивать кого-либо мне не доводилось давным-давно, с тех самых пор, как мы с Крапивой (а также Мозгом, Склеродермой и многими другими) отбивались от штурмовиков генералиссимы Сийюф в подземельях под родным городом. Действительно ужасный, как в глазах разума, так и в глазах совести… однако убийство отнюдь не всегда кажется ужасным грехом. В то время я куда больше заботился о собственной жизни, чем о ее, и, будь это в моих силах, с радостью отправил бы черную лодку на дно со всей командой.

Ближе к затени ветер утих, однако и черную лодку, и берег мы потеряли из виду задолго до этого. Закрепив румпель, я лег, уложил рядом пулевое ружье и решил, проснувшись через час-другой, со всем вниманием приглядеться к морю и погоде, прежде чем снова уснуть, но когда Малыш разбудил меня, хрюкнув над ухом и легонько постучав по щеке и губам когтистыми пальцами передней лапы, на горизонте уже занималась заря.

Я поднялся и протер глаза. Конечно, я прекрасно понимал, что нахожусь на борту шлюпа, но поначалу мне показалось, будто идем мы в Новый Вирон. Ветер заметно усилился (что я в то время и счел причиной, заставившей Малыша разбудить меня), однако вчерашняя жесткая, неумолимая зыбь унялась, сменившись быстрыми волнами, качавшими шлюп мягко и плавно, отчего верхушка мачты на фоне неба глубоко, учтиво кланялась правому борту, а затем левому, а после вновь правому, словно центральная, особо чтимая фигура в некоем величавом танце.

Все это кое-что значило, поскольку невдалеке, с левого борта, маячило нечто вроде невысокого острова. Будь море спокойнее, я вскарабкался бы на мачту, чтоб лучше его разглядеть, а сейчас понимал: мой вес изрядно увеличит угол бортовой качки, а если он увеличится настолько, что мы черпнем бортом воды, шлюп может и затонуть. Пришлось вместо этого встать на один из грузовых рундуков. Фордек, конечно, заметно выше, но…

– Если это вправду остров, – сказал я Малышу, – там можно разжиться водой и разузнать что-нибудь полезное, однако вода у нас пока есть, а без неприятностей высадка, скорее всего, не обойдется.

Малыш, вскочив на крышку другого рундука (хотя подняться на две пары задних лап, как нередко поступал при возможности опереться передними о планширь, не рискнул), глубокомысленно кивнул мне в ответ.

– Сейчас прибавим парусов и пойдем ровнее, – заверил я его. – Тогда нас меньше с борта на борт будет качать.

Отдав рифы, я добрал шкот, закрепил грот по-новому, отправился на нос разворачивать треугольный топсель и обнаружил там, на галфдеке, следы крови – темной запекшейся крови, чудом спасшейся от языка Малыша в щели между досками. Оставалось ее всего ничего: не склонись я, разворачивая топсель, к самому фордеку, ярко освещенному утренним солнцем, вряд ли заметил бы хоть что-нибудь. Опустившись на четвереньки, я осмотрел фордек целиком и отыскал следы крови повсюду – на палубе, на носу, на шпоре бушприта и даже на форштаге.

Первым делом мне пришло в голову, что Малыш ухитрился изловить и сожрать какую-то морскую птицу, однако в таком случае дело не обошлось бы без перьев – хотя бы пары окровавленных перышек, а таковых я нигде не нашел.

– Значит, не птица, – сказал я Малышу. – Не птица, а также не рыба. Конечно, запрыгнуть на борт рыба вполне могла, но где же тогда чешуя? Уж чешуя-то от нее, надо думать, наверняка бы осталась. Кого же к нам занесло?

Малыш слушал, не сводя с меня глаз, и я почувствовал, что он прекрасно все понимает, пусть даже не подает виду.

Подняв топсель, я перебрался к румпелю и отвернул слегка в сторону от невысокого острова, замеченного по пробуждении. В воде, как зачастую невдалеке от берегов Ящерицы, колыхались длинные, более или менее зеленые плети водорослей, удерживаемые на плаву пузырьками величиною примерно с посевной горох. Подобно всем, живущим у моря, мы собирали эти водоросли возле кромки воды и сушили на растопку, и тут мне вспомнилось, что запасы растопки, не говоря уж о дровах, подходят к концу. Конечно, без дров от растопки пользы нет никакой, но если зорко поглядывать по сторонам, из воды можно выудить и два-три куска плавника. Набрав солидную охапку водорослей, я разложил их на вощеных парусиновых полотнищах поверх рундуков, стряхивая в море крохотных крабов, уцепившихся за стебли. Крабам, успевшим разбежаться по лодке и попрятаться в воде под сланями, повезло куда меньше: этих Малыш вскоре переловил и одного за другим сожрал целиком, смачно, с явным удовольствием хрустя клешнями и панцирями.

Глядя на него, я сообразил, что, заподозрив, будто он изловил и съел какую-то живность, чья кровь обнаружилась на фордеке, попал пальцем в небо. Мелкой его добыча оказаться никак не могла, а значит, если он слопал ее, то слопал всю без остатка – со шкурой, костями и со всем прочим, однако Малыш был очевидно голоден. Рассудив так, я бросил ему яблоко, а еще одно яблоко съел под его быстрое звучное чавканье сам. Слышать, как Малыш расправляется с костями, мне к этому времени доводилось не раз и не два, и посему я нисколько не сомневался: пожирая какую-либо, пусть даже довольно мелкую живность, он непременно разбудил бы меня.

Таким образом, ночью почти наверняка произошло вот что: некая тварь решила вскарабкаться на борт со стороны носа, возможно, каким-то образом ухватившись за бушприт, как сделал я, когда забирался в лодку, спасаясь от кожешкура. Однако Малыш, бросившийся на нее, ранил незваного гостя, и тот рухнул в море. Цоканье когтей Малыша разбудить меня не могло, поскольку с тем, что он расхаживает взад-вперед, пока я сплю, я давно свыкся. Всю кровь, какую сумел отыскать, Малыш слизал, совсем как позже слизал спекшуюся кровь, извлеченную мной из щелей между досками острием ножа Жилы, но…

Но кто же, серьезно раненный, истекая кровью, свалился обратно в море? В воображении тут же возник образ подстреленной мною женщины, преследующей нашу лодку, одолевающей вплавь лигу за лигой, вознамерившись отомстить. Сочиняй я сказку для ребятишек, собравшихся вокруг очага, так бы оно, вне всяких сомнений, и вышло, однако я вспоминаю действительные события и прекрасно знаю, что в действительности подобное совершенно невозможно. Подстреленная мной женщина, скорее всего, погибла, а если и не погибла, то лишь потому, что команда черной лодки успела вовремя подобрать упавшую за борт.

А вправду ли незваный гость вообще явился из моря? К примеру, ингуми умеют летать, и, хотя собственной крови у них нет, их раны, полученные вскоре после насыщения, могут источать (и источают) чужую кровь в изобилии, как и случилось в подземельях Вирона с ингумом, которого мы считали патерой Кетцалем. Определенно, на ингуми Малыш бросился бы тут же, без промедления, а вот сумел бы изловить его и одолеть или как? Взрослый, крупный гус справиться, наверное, мог бы, но Малышу-то еще расти и расти!

Значит, скорее всего, море… Кто из тварей морских мог пожаловать к нам на борт? Еще один кожешкур? Кожешкур, даже маленький, наверняка задрал бы либо серьезно изранил любого гуса, отважившегося напасть на него, а Малыш выглядел целым и невредимым. Поразмыслив обо всем этом, я решил после полудня вздремнуть, а после затени постеречь лодку с ним вместе.

Шлюп больше не качало с борта на борт, да и нос он к этому времени задирал куда меньше, чем после того, как я поднял топсель. Вскарабкавшись на мачту, чего давненько уже не проделывал, и отметив, что задача эта, вопреки моим воспоминаниям, не так-то проста, я огляделся вокруг. Сверху остров, замеченный мною по левому борту, несмотря на изрядное расстояние, оказался виден как на ладони. Среди плоской зеленой равнины чуть выше уровня моря темнели пятнышками кусты и невысокие, покачивавшиеся на ветру деревца.

Стоило повернуться к правому борту, мне показалось, что там, в волнах, виднеется еще один остров наподобие первого.

– Если это части одного и того же материка, возможно, мы отыскали западный континент куда быстрей, чем рассчитывали, – сообщил я Малышу, хотя понимал, что надеяться на такую удачу не стоит.

Дело мало-помалу шло к вечеру. С течением времени морская трава в воде становилась все гуще и гуще, но плавника в ней не попадалось.

Однажды на берегу реки мной овладело ощущение, что мы со Взморник здесь не одни, что рядом есть некто третий, но кто? В голове сразу же промелькнуло с полдюжины догадок, самыми очевидными и убедительными из которых оказались две: что нас, не обнаруживая присутствия, сопровождает Мукор и что за нами в силу каких-то собственных соображений крадется оставивший шлюп Крайт. Согласно же самому невероятному (честное слово, рассказывая о нем здесь и признаваясь, что в самом деле едва не принял его всерьез, я горю от стыда) домыслу, этим третьим был незримый демон, пущенный по нашему следу шаманом, чьей помощью мы пробовали заручиться накануне вечером, похвалявшимся, будто проделывать подобное ему доводилось не раз. Более часа провел я в нешуточном беспокойстве и лишь после этого наконец сообразил, что чую всего-навсего Малыша, которого в силу какой-то оплошности разума перестал считать за обычного зверя.

Впрочем, к этому вполне мог иметь какое-то отношение и тот шаман, поскольку народы запада, в отличие от нас, не разделяют все живое на людей и зверей. К примеру, стригведь с их точки зрения – личность, причем личность немаловажная, а Малыша они вовсе считали кем-то вроде нашего сына – приемного сына либо по меньшей мере воспитанника. Узнав об этом, я невольно заулыбался: ведь таким образом их с Крайтом следовало считать братьями.

Точно так же вышло и в тот день. Задремавший в тени фордека, я чувствовал, что со мною в лодке идет к западу еще один мореход, а значит, пока море спокойно, можно отдыхать. Если потребуется, он возьмется за румпель, а в случае надобности возьмет на гроте еще риф-другой.

Проснувшись, я обнаружил, что солнце касается горизонта. Ветер ослаб до легкого дуновения, и стаксель, спущенный (в чем я почти не сомневался) мною собственноручно, прежде чем лечь, оказался поставлен снова. Отдавая последний риф грота (хотя я полагал, будто взял два) и добирая шкоты, я объяснял Малышу, что и для чего делается, но Малыш, если даже понял хоть что-нибудь, не ответил ни словом, ни даже звуком.

– Хочешь поспать? Давай, твоя очередь, – сказал я ему.

К немалому моему удивлению, Малыш, совсем как я, улегся под крохотным фордеком, однако меньше часа спустя проснулся и поднялся. После этого мы несли вахту вдвоем.

Впрочем, следить было особенно не за чем. Казалось, вокруг все спокойно… только водоросли сделались гуще прежнего: я чувствовал, как они замедляют наш ход, расталкиваемые форштевнем, точно плавучие льдины. Разморенный спокойствием и тишиной, я клевал носом у румпеля, но вдруг Малыш, возбужденно захрюкав, с разбегу прыгнул за борт.

Как я уже говорил, плавал он, обладавший четырьмя парами прекрасно приспособленных для этого сильных коротких лап, быстрее и увереннее любого известного мне человека. Минут десять, если не больше, я глядел ему вслед, любуясь неярко мерцающим зеленоватым следом, оставляемым им на поверхности, а затем темное пятнышко его головы затерялось среди невысоких волн. После стольких дней все менее сдержанного, напряженного товарищества меня, оставшегося на борту в одиночестве, охватила странная грусть: казалось, я в одночасье осиротел.

Еще этак через полчаса Малыш вернулся к шлюпу. Греб он по-прежнему мощно, но вперед на сей раз продвигался гораздо медленнее, так как толкал грудью небольшое деревце с корнями и даже листьями. Я-то надеялся наловить плавника в виде обломка бревна либо нескольких сучьев, а тут… словно все боги разом решили прийти мне на помощь!

Втащить деревце в шлюп не удалось: для этого оно оказалось слишком уж велико. Принайтовив его к борту, я принялся рубить ветки, пока не наполнил наш небольшой дровяной ящик доверху. Большой, увесистый охотничий нож Жилы позволял не только резать, но и рубить, пусть даже с трудом. Топорик (тут я с нешуточной ностальгией вспомнил тот самый топорик, которым Шелк пользовался, чиня крышу нашего мантейона, а после оставил на вилле Крови) был бы намного удобнее. Подумав об этом, я решил при первом же случае пополнить таким же хозяйство шлюпа, однако сие решение, при всей его мудрости, нисколько не помогло мне, перегнувшись через планширь, отсекать от ствола гибкие, пружинистые ветви, еще полные сока и убранные зеленой листвой.