Волны и джунгли

– Надеюсь, погреться у огня нынче же ночью ты не рассчитывал, – заметил я, оглянувшись на Малыша. – Твою добычу еще сушить и сушить… иначе не загорится.

Малыш принялся философски жевать сочный зеленый прутик.

– А знаешь, на минуту мне показалось, будто я вижу кого-то за бортом… – Прозвучало это так глупо, что я устыдился собственных слов, пусть даже их не слышал никто, кроме маленького гуса. – Будто там, под водой, виднеется невероятно бледное лицо. На самом деле это, наверное, была рыбина или всего-навсего бревно… обыкновенный топляк.

На морде Малыша отразился явный скепсис.

– У некоторых деревьев кора белая, – счел нужным пояснить я и, чувствуя, что он еще сомневается в моей правоте, продолжил: – Не все они, видишь ли, бурые или черные… или зеленые. Белые встречаются тоже. Вот ты, прежде чем тебя изловили, наверняка жил в горах, а стало быть, не раз видел там снежную березу, а еще, надо думать, знаешь, что древесина под корой множества деревьев именно белая либо чуть желтоватая. Ну а бревно, долгое время плававшее в воде…

Тут я прервал этот дурацкий спор, так как над волнами разнеслось пение. Нет, пела вовсе не Взморник, чья песнь терзает меня часами и по сей день, а Матерь, и пела она без слов – по крайней мере, я ни единого слова из ее песни понять не сумел.

– Слушай, – велел я Малышу, однако уши моего спутника, обычно прижатые к темени, и без того поднялись, развернулись, точно паруса, отчего с виду его голова увеличилась без малого вдвое.

Есть такой музыкальный инструмент, по сути, игрушка – у нас, в Вироне, его называли цитрой Мольпы. Струны его, расположенные определенным образом, туго натянуты поверх пустотелого корпуса из тонкой фанеры, усиливающего звуки, издаваемые ими на ветру. До того как мы отправились в подземелья, Бивень смастерил их для младших братьев и сестер около полудюжины. Мастеря их, я мечтал как-нибудь после сделать еще один, много лучший, созданный со всем знанием и заботой, какие вложил бы в сию задачу великий мастер, достойный дар Мольпе… но, как ты уже догадываешься, ничего подобного до сих пор не сотворил и, видимо, не сотворю никогда. Да, ремеслом я к этому времени, может, и овладел, однако познаний в музыке, необходимых для такого дела, не обрел и не надеюсь обрести впредь.

Но если б мне удалось создать такой инструмент, звучал бы он примерно так же, поскольку я постарался бы добиться сходства его звуков с голосом человека, насколько это возможно, а, будучи великим мастером, каким некогда мечтал стать, сумел бы достичь многого… и тем не менее от полного сходства остался бы очень, очень далек.

В точности так же обстояли дела и с голосом Матери. Звучал он прекрасно и жутковато, словно цитра Мольпы, и, хотя в действительности, насколько я мог судить, доносился отнюдь не из дальних далей, в нем чувствовалось нечто потрясающе, невообразимо далекое. С тех пор мне не раз думалось, что отделяло нас от него не пространство, а время, что тем теплым, погожим вечером нам довелось услышать песнь древностью даже не в сотни – в тысячи лет, звучавшую точно так же во времена юности Короткого Солнца Синего, принесшую к нам из-за пустынного моря боль утраты, тоску, всей глубины которой не выразить, не передать моими убогими словесами.

Нет, нет, не передать ни за что, даже если б я смог прошептать их вслух и шепот мой донесся бы к тебе, в будущее, а уж тем более – так, как мне приходится разговаривать с тобою сейчас, при помощи безотказного черного пера из крыла Орева.

С подобной задачей не справиться перу ни одной птицы, когда-либо летавшей по небу.

Больше той ночью не произошло ничего – по крайней мере, ничего, заслуживающего подробного описания. Пение мы с Малышом слушали не один час, а сейчас, когда я вспоминаю обо всем этом, мне кажется, будто продолжалось оно не менее половины ночи. Как бы там ни было, до утренней зари оно стихло, и даже не просто стихло, но завершилось, словно певица умолкла, допев песнь до конца. Примерно в то же время окончательно утих легкий ветерок, с каждым часом все медленнее гнавший нас сквозь заросли морской травы, после чего шлюп замер практически без движения, лениво поводя носом то вправо, то влево, и перестал даже отзываться на повороты румпеля. Я, как и задумывал с самого начала, просидел с Малышом до ростени, а после большую часть утра продремал, вытянувшись под фордеком. Малыш, следовало полагать, уснул тоже, но спал так чутко, что шлюп, можно сказать, не оставался без присмотра ни на минуту.

Проснувшись, я обнаружил, что мы куда ближе к невысокому зеленому острову, чем мне представлялось.

«Дунет ветер как следует, пойдем дальше, на поиски Пахароку, – решил я, – но если Мольпа, что куда вероятнее, расщедрится только на легкое, неустойчивое дуновение, свернем к острову, причалим и подождем перемены погоды».

До острова мы, порой подгоняемые непродолжительными легкими бризами, а порой (не менее часто) одолевая другие, чинящие нам препятствия, мы добрались только к полудню. Выпрыгнув из шлюпа, чтобы ошвартоваться, я оказался на влажном упругом дерне – на дерне, только не травяном, тянувшемся ярко-зеленым ковром не просто к кромке соленого моря, но и за ее пределы, уходя под воду там, где его разорвал и примял наш форштевень, на значительную глубину. Вокруг – ни деревца, ни пенька, ни камня… как же крепить швартовы? Поразмыслив, я заострил пару зеленых сучьев, раздобытых вчера вечером на дрова, при помощи третьего вогнал их поглубже в дерн и пришвартовал шлюп к ним.

Остря и вбивая сучья, я спорил с самим собой насчет Малыша. Безвылазно проторчавшему в заточении, на борту, не одну неделю Малышу явно не терпелось сойти на берег, а я, хоть поначалу решил оставить его на страже, глядя вокруг по меньшей мере на целую лигу, никого, способного покуситься на наш шлюп, не замечал. Наконец я решил соблюсти осторожность вопреки всем соблазнам, строго-настрого наказал Малышу не сходить с места, вынул из рундука пулевое ружье и отправился на прогулку один.

В глубину острова я шел с полчаса или около, но, не найдя пресной воды и не увидев ничего, кроме пары невысоких деревьев вдали, вернулся к шлюпу, с угрожающей легкостью выдернул из дерна колья, отчалил и шел вдоль странного зеленого берега почти до вечера.

«Шел»… Нет, зачеркивать написанного я не стану, однако мы скорее не шли – дрейфовали, за три, если не четыре часа вряд ли одолев хотя бы пол-лиги.

– Таким образом мы с тобой помрем от жажды за десять лет до того, как увидим западный материк, – сказал я Малышу и снова повернул к берегу.

Здесь зеленая равнина сделалась чуточку разнообразнее, украсившись холмиками и долинками той самой величины, что так нравится ребятишкам, редкими деревцами, кустиками. Пришвартовавшись, как прежде, к кольям, я сошел на берег, однако на сей раз взял Малыша с собой.

Озадачивало меня одно: отчего столь богатый зеленью остров настолько пустынен? Нет, я вовсе не хочу сказать, будто не знаю, что представлял собой этот зеленый ковер под ногами. Сорвав клок зелени, я попробовал ее на вкус, пригляделся к крохотным хилым стебелькам и сразу узнал в них, отделенных от необъятной упругой губки, по которой брели мы с Малышом, ту самую тину, какой полно на любом берегу после каждого шторма, чересчур соленую для коров и даже для коз, не говоря уж о прочей домашней скотине.

Нет, все-таки как это глупо, как непрактично! Подумать страшно, сколько растительного материала пропадает зря! По-моему, Пас, выстроивший Круговорот, организовал бы дело много разумнее… так думал я, даже не подозревая, что вскоре столкнусь с одним из богов Синего, круговорота, который мы называем своим, хотя до нашего появления он просуществовал сам по себе не одну эпоху, а мы явились сюда едва-едва поколение тому назад.

На этот раз мы шли в глубину острова час с лишним, и тут-то, едва собравшись кликнуть опять умчавшегося вперед Малыша (время от времени он убегал на разведку, да так далеко, что я терял его из виду минут на пять) и повернуть обратно, я углядел между пары крохотных пологих холмиков серебристую гладь воды.

Вначале я подумал, что достиг дальнего берега острова, и поспешил вперед, проверить, верна ли моя догадка, но вскоре увидел за серебристой водой новую россыпь зеленых возвышенностей и понял: отыскали мы всего-навсего озерцо, озерцо дождевой воды, угнездившееся меж холмов по той же причине, в силу которой подобные озерца появляются в здешних горах либо в горах к востоку от Нового Вирона. Подхлестнутый надеждой, что вода в нем еще достаточно пресна для питья, я зашагал вперед быстрее прежнего.

Увы, надежды рухнули прежде, чем я подошел к озерцу: опередивший меня Малыш, окунув морду в воду, немедля отпрянул прочь и с отвращением отряхнулся. Однако я, твердо решив проверить находку сам, упрямо продолжил путь, увлекаемый вперед смутными соображениями, будто мы, люди, привычнее к соли, чем гусы, а если нет, возможно, Малышу просто не так сильно хочется пить, как мне. Вообще-то здравый смысл должен был отправить меня назад, к шлюпу, и в таком случае я почти наверняка лишился бы Малыша уже спустя минуту-другую, но жизнь повернулась так, что на грани гибели оказались мы оба.

Склонившись к воде, чтоб попробовать ее на вкус, я заметил нечто громадное, встрепенувшееся в глубине озерца: казалось, у самого его дна, мерно покачиваясь, изгибаясь волнами, дрейфует к берегу обширное полотнище зеленой тины, оторванное от общей массы. Зачерпнув воду горстью, я поднес ладонь к губам и тут сообразил, что колышущаяся тина мчится ко мне.

Возможно, я крикнул Малышу «берегись» или еще что-нибудь в этом роде – не знаю, с уверенностью утверждать не могу. Помню только, что поспешно попятился прочь от воды, сорвал с плеча пулевое ружье и передернул затвор, досылая заряд в патронник.

Казалось, взвившаяся над водой тварь не прыгнула – стремительно полетела к нам, однако, стоило мне выстрелить, рухнула вниз и затонула на мелководье. Произошло все это так быстро, что в памяти запечатлелся лишь смутный образ: нечто громадное и в то же время плоское, черно-белое, с огромными желтыми глазами и немигающим взглядом.

Ясное дело, Малыш не на шутку перепугался. Щетина на его загривке поднялась торчком, отчего он сделался крайне похож на горбатый шипастый, будто репей, бочонок, походка, всегда отличавшаяся живостью, превратилась в танец на восьми лапах, а уж клыками он скрежетал без остановки. От озерца он пятился шаг за шажком, пока его бешено машущий из стороны в сторону хвост не хлестнул меня по коленям, однако остановился между мной и напугавшим нас обоих страшилищем. Да, сам я тоже здорово испугался, но, как бы ни уверял себя, будто испуган куда меньше Малыша, это он – он встал на мою защиту.

Шагая обратно к берегу моря, я, должно быть, раз сто оглядывался, но не увидел ничего примечательного. Поднявшись на гребень округлого взгорка (стоит перевалить его, он заслонит от нас воды жуткого озерца), я остановился и обернулся назад. Потрясающе яркие воспоминания об увиденном в тот момент не оставят меня даже за гранью смерти.

Громадная плоская тварь, в которую я стрелял (и к этому времени успел убедить себя, будто покончил с нею), поднималась над мелководьем – поначалу довольно робко, нависнув над берегом и тут же вновь скрывшись в воде. Однако спустя пару секунд она вновь поднялась из воды, выбралась на берег и с невероятной быстротой помчалась по мягкой зеленой тине, перебирая широкими кожистыми крыльями, как лапами, словно нетопырь. Черная сверху, белая снизу, странно плоская, о чем я уже упоминал, величиной она превосходила ковер в приемном зале Дворца Кальда. Как только она устремилась к нам, я выстрелил, судорожно дослал в патронник новый заряд, и тут чудовищное создание опрокинуло меня навзничь. На ощупь его крылья оказались не мягче рашпиля, однако окутали, захлестнули меня, точно флаги, и потянули к разинутой белогубой пасти.

Спас меня Малыш, бросившийся на исполинскую камбалу (или что это вообще могла быть за тварь) и распоровший клыками жесткую кожу одного из крыльев. Благодаря этому мне удалось, высвободив руку, выдернуть из ножен нож Жилы, и я принялся лихорадочно колоть «камбалу» – еще, еще и еще, пока она не сделалась скользкой от собственной крови.

Здесь мне очень хотелось бы написать, что я прикончил ее ножом Жилы, но на самом деле… нет, отчего она сдохла, так и осталось загадкой. Ружейная пуля – снаряд серьезный, настолько, что единственный выстрел (сам видел) чаще всего наповал убивает лошадь либо четверорога, а осмотрев труп твари из озерца, я обнаружил, что оба мои выстрела поразили ее не дальше ладони от головы. Вне всяких сомнений, урон оба попадания нанесли немалый, однако первая рана нисколько не помешала ей, едва оправившись от удара, броситься за нами в погоню.

Кроме этого, не стоит забывать и о стараниях Малыша. Ран, нанесенных им врагу в течение пяти-десяти секунд, наверняка хватило бы, чтобы прикончить с полдюжины человек.

И все же сердцем я верю, что точку в этом бою поставил именно длинный охотничий нож Жилы, что, лихорадочно вонзая его куда придется, мне удалось случайно поразить какой-нибудь жизненно важный орган. Повторюсь: я верю, что так оно и случилось, однако наверняка ничего утверждать не возьмусь.

После я пристально осмотрел нож и обнаружил, что, рубя сучья на дрова, несколько затупил лезвие, но не настолько, как опасался. Кстати, подробно я его до сих пор, кажется, не описывал и посему опишу здесь, сейчас. Клинок – ладонь с двумя пальцами в длину и два пальца в ширину, весьма толстый и прочный в обухе. Нож этот – с одним лезвием, не кинжал, – предназначенный для свежевания и разделывания дичи, выковал из цельной стальной плашки нововиронский кузнец, руководствуясь наброском, вычерченным моим сыном, Жилой. Уверен, во время работы за спиной Воркушки незримо стоял сам Гефест, меньший бог, считавшийся в Старом Вироне покровителем всех, работающих с огнем. Слышал я россказни о клинках лучше этого, но сам таких в руках не держал никогда.

Ну и натерпелся же я нынче страху! По настоянию храмовых жрецов, похоже, решивших, что крупное, немалой цены животное обеспечит знамения куда лучшие, чем овца либо козел, мне пришлось приносить в жертву богам слона. Увидев меня ожидающим у алтаря со священным мечом в руке, слон, очевидно, понял, что мы затеваем, вырвал из рук плачущего погонщика повод, затрубил, замахал хоботами, словно парой мускулистых бичей. Когда он бросился на меня, я замер не хуже каменной статуи, зная: стоит только шевельнуться, тут мне и конец. Прежде чем слона вновь привели в повиновение, он, сбив меня с ног, учинил множество разрушений, а я прослыл человеком сверхчеловеческой храбрости, но, оставшись один, затрясся, разрыдался, будто малый ребенок.

То же самое случилось со мной и после победы над тем морским дьяволом. Возможно, окажись рядом еще кто-либо из людей, я вел бы себя спокойнее, сдержаннее, но жизнь распорядилась иначе, и руки мои тряслись так неудержимо, что мне едва-едва удалось попасть ножом Жилы в ножны. Обыкновенно мы (во всяком случае, я-то уж точно) тешим себя уверенностью, будто собственные руки и ноги нас не подведут ни за что, но в таких случаях убеждаемся, как глубоко ошибались. Мои руки дрожали, колени утратили всю силу, а слезы, которые я никак не мог сморгнуть с глаз, всерьез угрожали смыть со щек кровь морского дьявола без остатка. Как ни пытался я шутить с Малышом, преуменьшая серьезность случившегося, зубы стучали так, что он решил, будто я зол на него, и долгое время держался от меня в стороне, плелся сзади, дабы на всякий случай, спокойствия ради, держать меня под присмотром.

Разумней всего было бы вернуться к озерцу и вымыться там. Однако эта мысль переполнила меня таким ужасом, что я поклялся вымыться в море, и потому, вернувшись с Малышом к шлюпу, предстал перед Взморник, дожидавшейся нас на борту, весь перемазанный кровью. По-моему, ее поведение в тот момент свидетельствует о недюжинной храбрости: другая бы при виде нас наверняка с истошным визгом прыгнула обратно в воду.

Сам я вполне готов был поверить, что страх и схватка с чудовищной рыбой-нетопырем повредили мой разум. Дабы увидеть ее моими глазами, нагую, если не считать золотых украшений да длинной, до пояса, мантии волос (местами также золотистых, местами же зеленоватых), представь себе для начала долгие дни и ночи посреди моря, а после двухчасовую прогулку по безликой, однообразной зеленой равнине, внушающей стойкое ощущение, будто во всем круговороте нет никого, ничего живого, кроме нас с Малышом!