Волны и джунгли

Источником постоянных тревог в эти дни для нас стала питьевая вода, хотя Взморник ее требовалось – всего ничего. Когда добрые боги посылали нам дождь, мы спускали грот, крепили его так, чтоб собрать побольше воды, и, как только намокшая парусина очистится от соли, сливали собранное в бутылки. В ясную погоду, при слабом ветре либо безветрии мы все втроем плавали возле шлюпа. Без малейшего удивления обнаруживший, что Малыш плавает куда лучше меня, я не на шутку удивился, заметив, что Взморник плавает гораздо лучше его. Ее способность подолгу задерживаться под водой приводила меня в ужас, пусть даже Взморник, оценив мою тревогу и изумление, перестала ею щеголять. Однажды ночью, целуя ее, я нащупал губами на ее шее щели жабр, три, вплотную одна к другой и неожиданно (для меня) близко к затылку, однако вопросов о них ни тогда, ни впоследствии задавать не стал.

О богине, которую называла Матушкой, Взморник поначалу не вспоминала ни словом. Спустя почти неделю я невзначай упомянул в разговоре Синель, сказав, что о лодках она ровным счетом ничего не знала, но, одержимая Сциллой, прекрасно управлялась с лодкой Ельца. Немедля ухватившись за идею одержимости божеством, Взморник засыпала меня вопросами на сей счет, да такими, что ответы у меня нашлись далеко не на все. В конце концов я заявил, что это ей следовало бы просвещать меня в подобных вопросах, раз уж ее мать – богиня.

– Сама она богиней ни разу не называлась, – совершенно серьезно возразила Взморник.

– Однако ты наверняка это знаешь.

Взморник отрицательно покачала прелестной головкой.

– Она была мне матерью.

Тут я едва-едва не спросил, не требовались ли ее матери молитвы и жертвоприношения, но в последний миг удержался.

– Когда я жил в Круговороте, мы обычно приносили богам дары, – заговорил я, взявшись за дело с другого конца, – но вовсе не потому, что они требовали от нас чего-то подобного. Уж они-то были гораздо богаче нас, но дарили нам столькое… словом, мы сами чувствовали себя обязанными хоть чем-то да отдариться.

– О да, – с улыбкой откликнулась Взморник. – Я то и дело приносила Матушке всякую всячину. Ракушки, понимаешь… кучи ракушек, красивых камешков, порой – разноцветный песок. А она говорила, что лучший дар для нее – мое лицо.

– То есть она любила тебя…

В тот миг я уже далеко не впервые почувствовал, что многое знаю о любви: казалось, сердце плавится, тает в груди.

– Да, – согласилась Взморник. – Со мной она принимала вид женщины, обнимала меня, а я думала, будто она вправду эта самая женщина, упрашивала вернуть женщину… Тебе она тоже в виде женщины показалась, помнишь?

– Еще как, – подтвердил я. – Такое не забывается.

– Ну а когда я стала старше, она просто обволакивала, охватывала меня… приятно было, совсем как когда ты меня обнимаешь, но по-другому. А что просят у богов там, в Круговороте?

– Пропитание. Покой и мир. Порой – сына или дочь.

– А золото? Матушка сказала, оно тебе понравилось.

– И золото, – признал я. – Золота хочется всякому человеческому существу… всякому, кроме тебя. Поэтому золото – лучший друг для тех, у кого оно есть. И нередко приносит всевозможные блага, ничуточки не убывая.

– А мое золото принесло тебе что-нибудь?

– Пока нет, – с улыбкой ответил я.

– Древнее… помнишь, ты говорил, что старые вещи всегда… усталы?

– Старые люди, но не старинное золото, – уточнил я, вспомнив, как объяснял ей, что она гораздо моложе меня и что это будет значить, когда мы отыщем землю и хоть кого-нибудь из людей, кроме нас. – Золото старится не так, как мы, люди.

– Мое состарилось, и еще как. Больше не блестело, и крохотные водяные червячки выстроили на нем кучу домиков. Пришлось Матушке его песком отчищать, а я ей помогала.

– Должно быть, это золото хранилось у нее очень долгое время. Возможно, все то время, что ты прожила с ней.

(Если честно, мне думалось, что это золото хранилось у Матери гораздо дольше.)

– Можно, я снова на него погляжу?

Я, выставив перед ней ящичек, напомнил, что золотом она может распоряжаться как пожелает – оно ведь ее, не мое.

Взморник, выбрав браслетик попроще, узенький, совсем не тяжелый, подняла его кверху так, что он засверкал в лучах солнца.

– Вот этот красив. Кто его сделал, не знаешь?

– Сам думаю, кто бы это мог быть, – ответил я, думая, не просветит ли она меня на сей счет. – Возможно, его привезли из Круговорота Длинного Солнца на посадочной шлюпке, но я бы сказал, что это работа Прежних, народа, жившего здесь, на Синем, задолго до появления нас, людей.

– Ты их боишься.

Прозвучало это с такой уверенностью, что я сразу понял: спорить бессмысленно.

– Да. Пожалуй, что да.

– И не только ты, все вы. Все мы.

Повертев браслет так и эдак, полюбовавшись им вдоволь, Взморник взяла его в зубы и надела на запястье.

– Круговорот Длинного Солнца был нашим круговоротом. Нашим домом, – объяснил я. – Построенным специально для нас, после чего Пас поселил нас там. Этот круговорот принадлежал им. Возможно, и выстроен был для них, но мы даже этого точно не знаем. Если кто-то из них еще жив, скорее всего, они на нас сильно обижены, и их божества – тоже. Уж боги-то их наверняка до сих пор живы: ведь боги не умирают.

– А вот этого я не знала.

– Там, где я жил прежде, величайшая среди богинь покушалась убить Паса. Люди мудрые, знавшие об этом, думали, что у нее все получилось, хотя мы, большинство, даже не подозревали о покушении. Но затем Пас вернулся. Можно сказать, посеял себя самого и вырос вновь. Скажи, Взморник, что тебе известно о семенах?

– Посевы кукурузы… да, ты рассказывал.

– Так вот, Пас будто бы заново взрастил себя самого из семени. Точно так же растут чистые сорта кукурузы. Прежде чем погибнуть, кукуруза дает семена, а когда семена прорастут, сорт возвращается к нам еще на год, таким же, как прежде.

– Думаешь, Прежний народ мог сделать то же самое?

Судя по тону, эта идея оказалась для нее внове.

– Не знаю, – пожав плечами, ответил я. – Откуда же мне знать, что они могли сделать, а чего не могли…

– Еще ты рассказывал, что семена в земле ждут воды.

– Да, дождей и теплой погоды.

Неторопливо, вперевалку подошедший к нам поглядеть, что у нас с Взморник такое в ящичке, Малыш обнюхал цепочки и перстни, брезгливо фыркнул и вернулся на место, к шпору бушприта. Я тоже, пусть мысленно, отвел взгляд в сторону. Глаза мои видели браслеты с анклетами из золота и серебра, но мысли занимал невысказанный вопрос Взморник. Допустим, Прежний народ способен каким-то образом, подобно Пасу, вернуться к жизни, но если так, что для них, Прежних, может являться теплом и дождем?

Узнаем ли мы, узнаю ли я об их возвращении? В то время я даже не представлял себе, каковы они с виду – насколько мне известно, этого не знал никто. Вне всяких сомнений, создавать собственные изображения они умели, раз уж сумели возвести огромные здания, развалины которых мы обнаружили по прибытии, однако если подобные изображения и существовали, время уничтожило их без остатка – по крайней мере, на Ящерице и в окрестностях Вирона. Под отросшими ниже пояса золотистыми волосами Взморник, на вид неотличимой от человека, скрывались жабры. Что эти жабры такое? Дар богини или отличительный признак изначальных хозяев круговорота, называемого нами своим? В то время выяснить это возможным не представлялось.

– Кажется, я вижу еще лодку.

Легко, без усилий поднявшись, Взморник указала в сторону паруса на горизонте.

– Тогда все это лучше спрятать с глаз долой.

С этими словами я начал было закрывать ящичек.

– Постой.

Рука Взморник нырнула в ящичек с быстротой птицы.

– Взгляни, Бивень! – Меж ее указательным и большим пальцами блеснуло тонкое серебряное колечко недавней, нововиронской работы. – Мне нравится. Небольшое, легкое. С золотом плавать было тяжеловато, а это мешать не будет. Можно надеть?

– Разумеется, – ответил я. – С удовольствием сделаю тебе подарок.

Забрав у нее колечко, я сам надел его ей на палец.

При легком ветерке, не усиливавшемся ни на минуту весь день, та, другая лодка добралась до нас лишь не один час спустя. Чтоб вынуть из рундука пулевое ружье, зарядить его да рассовать по карманам запасные патроны, этого времени хватило с избытком.

– Ты собираешься с ними драться? – спросила Взморник, уже слышавшая от меня о пиратах.

– Если придется. Надеюсь, надобности не возникнет. Мореплаватели – обычно народ дружелюбный. Среди нас принято обмениваться сведениями, а порой и делиться припасами. Возможно, воды раздобыть удастся… – Тут я, сделав паузу, ненадолго задумался. – Ну а если они идут к нам не с добром, немедля ныряй в море. Обо мне не тревожься – просто плыви прочь, куда-нибудь поглубже, где тебя не сумеют найти.

Взморник торжественно пообещала так и сделать, но я-то знал, какова цена сему обещанию.

Другая лодка оказалась гораздо больше моей – двухмачтовая, тупоносая, с командой из пяти человек. Хозяин ее (коренастый, средних лет, манерой разговора изрядно напоминавший Вейзера), поприветствовав нас, осведомился, куда мы идем.

– В Пахароку! – ответил я.

– Ты налегке идти есть, – заметил он, явно решив, что мы тоже купцы.

Вскоре его громадная лодка подошла к нашей борт в борт. Носовые и кормовые швартовы связали их воедино, и после взаимных представлений нас пригласили в гости.

– В этих водах не так много лодок я вижу, – хмыкнув, сказал хозяин, – но еще дальше заплыл бы, чтоб такую красавицу видеть. Целые поселения даже – ни одной женщины, как твоя жена, иметь нет.

Один из его матросов принес для нас складной стол и две пары табуретов, и я первым делом спросил, далеко ли мы от западного континента.

– Сколько лиг, ты знать хочешь? Это сказать не могу. Смотря еще, какой возьмешь курс. На северо-запад-тень-север держать нужно, если в Пахароку идти.

– А ты там бывал?

Хозяин лодки отрицательно покачал головой:

– Нет, я думаю. В месте указанном – да, я был, но в Пахароку?..

Вновь хмыкнув, он только пожал плечами.

Я рассказал о письме, перебрался на шлюп, принес переписанный экземпляр и показал ему.

– Один, тут сказано, – заметил он, ткнув пальцем в страницу. – Твою жену они привезти тебе разрешили?

– Один, – заговорил я, прибегнув к доводам Мозга, – это если все поселения, которым они разослали письма, пошлют от себя кого-нибудь и если все посланные прибудут вовремя. И то и другое мы полагаем маловероятным, и остальные, в Новом Вироне, с нами согласны. Найдутся свободные места – а мы думаем, что найдутся, – стало быть, Взморник сможет лететь со мной. А не найдется места, подождет меня в Пахароку, за лодкой нашей присмотрит.

Все это я постарался изречь как можно увереннее.

Тем временем матрос, разложивший для нас стол, принес бутылку с четырьмя стаканчиками и подсел к нам.

– Сын мой, – с гордостью объявил Стрик. – Номер два на моей лодке, так есть.

Оба мы обменялись с хозяйским сыном улыбками и рукопожатиями.

– Капитан Бивень? – переспросил хозяйский сын. – Из поселения Новый Вирон идешь?

Я кивнул.

– До этого мы не дошли еще, капитан Бивень, – также кивнув, заговорил Стрик. – Тебя искать кто-то есть, так?

Должно быть, на моем лице явственно отразилось удивление.

– Только один малый, так есть. Годами ровесник Тотеру быть.

(Тотером звали его сына.)

– Нас о капитане Бивне расспрашивал он. Один на маленькой лодке вот так идет.

Уголки губ Тотера опустились книзу, а ладони выразительно изобразили маленькую лодку, раскачивающуюся на волнах.

– Когда он спрашивал, капитана Бивня мы не знали еще, так есть.

Выдернув зубами пробку, Стрик налил каждому из нас толику напитка, прозрачного, словно вода.

– Так мы ему и сказали, и он на своей маленькой лодке дальше пошел, – подытожил он.

– А сами вы… с материка? То есть с восточного, с Большой земли? – спросил я, тщетно стараясь припомнить название поселения, из которого пришел Вейзер.

– Йа, сами мы из Дорпа. Новый Вирон мы знаем. Хороший порт, так есть. Думаешь, он тебе вести от кого-то оттуда везет?

Этого я не знал, а стало быть, так ему и ответил. Приспичило бы гадать – пожалуй, сказал бы, что Мозг, вероятно, послал за мною вдогонку гонца.

Тут Взморник спросила, долго ли еще плыть туда, где можно пополнить запасы пресной воды.

– По обстоятельствам глядя, мерфро Взморник. Такая погода есть… – Стрик сплюнул за борт. – Пять дней, так может быть. Десять, тоже так может быть.

– Мне-то нетрудно, – ответила Взморник, смерив меня вызывающим взглядом. – Он заставляет меня пить больше, чем нужно, а вот Малыша постоянно мучает жажда.

Я объяснил, что Малыш – это наш гус.

– И ты сам тоже мучаешься! – Понюхав и слегка пригубив угощение Стрика, она поставила стаканчик перед собой. – Воду в стакан наливаешь, а потом, когда думаешь, будто я не вижу, снова ее в бутылку льешь.

Я заявил, что не вижу смысла зря тратить драгоценную воду, если не хочу пить.

– Немного воды могу я вам дать, – утешил нас Стрик.

Мы оба поблагодарили его.

– Если два, три дня ты и жена на запад пройдете, большой остров, где никто не живет, отыщете, – сообщил нам Тотер. – Хорошая вода там есть. Там мы в последний раз припасы пополнили. Не большой, как Большая земля, но горы там есть. Вперед зорко смотрите, но проглядеть его трудно.

– Значит, туда и пойдем, – объявила Взморник.

Ее тон решил дело вмиг.

Миновало два дня, и сейчас я перечитываю весь этот кусок, начиная от столкновения с чудовищной «камбалой», с недоверием и отвращением. Здесь же не сказано ничего – ничего из того, что мне действительно хотелось сказать! Красота Взморник, золотые времена, проведенные нами на шлюпе до появления Крайта, водяной круговорот, в который мне довелось заглянуть с ее помощью, и еще тысяча прочих событий так и остались запертыми в сундуке моей памяти, хотя я всем сердцем хотел рассказать о них.

Впрочем, подобные воспоминания описанию не поддаются – тем более если описывать их берусь я. В этом я уже убедился.

Позволь сказать вот что. Однажды, в подражание Взморник плавая под водой, я увидел ее плывущей ко мне с неописуемой быстротой, не говоря уж о грациозности. Подобные вещи уж точно не выразить словами: нужных для этого слов просто не существует, как и слов для описания ее красоты. Она поймала меня за руку, и оба мы вынырнули на поверхность, из божественного великолепия морской лазури под слепящие лучи Короткого Солнца, и капли воды на ее ресницах обернулись алмазами.

Может быть, ты, читающий все это в год, коего мне не увидеть, посочувствуешь моим злосчастьям… да, разумеется, сражаясь с ингуми и их рабами на Зеленом, сражаясь с поселенцами, а под конец сразившись с собственным сыном, бед я хлебнул полной ложкой.

А может быть, ты позавидуешь громаде моего белого дома, с гордостью именуемого гаонцами дворцом, самоцветам, и золоту, и стойкам с оружием, и дюжине с лишком жен?

Возможно, возможно, но знай: о лучших, счастливейших часах моей жизни тебе не известно ничего. Случалось мне видеть дни поистине золотые…

В ушах моих до сих пор звучит пение Взморник – те самые песни, что она пела мне одному по вечерам, на борту нашего шлюпа. Иногда – и очень, очень часто – я вправду слышу ее, ее пение и негромкий плеск волн. Казалось бы, воспоминания, повторяющиеся столь часто, должны утрачивать остроту, но нет, напротив, они с каждым разом острее. Прибыв сюда, я обычно засыпал под ее пение, теперь же ее голос не дает мне уснуть, зовет меня.

Зовет.

Взморник, брошенная мною в точности так же, как и бедняга Малыш…

Взморник…