Волны и джунгли

Люди, командовавшие черной лодкой, наверняка ограбили бы меня, если б смогли, и вдобавок, скорее всего, лишили бы жизни, но убивать привлекательную девушку не стали бы ни за что (если, конечно, я хоть немного разбираюсь в преступниках и их повадках). Ее принудили бы остаться при них, как, несомненно, принудили к тому же самому других женщин, включая ту, застреленную мной. Одежду у Взморник они (как мне представлялось) отняли, чтоб не сбежала, однако она сбежала от них, но прежде, не найдя, во что бы одеться, решила прикрыть наготу хотя бы золотом из их добычи… или я вправду сошел с ума.

«Я – одна из вас», – отрекомендовалась она…

Тут-то и надо было ее поприветствовать, но вместо этого я, о чем теперь сожалел всем сердцем, спросил, откуда, с какой лодки она к нам приплыла, а она, указав за борт, ответила: «Оттуда».

Ясное дело: ее лодка затонула возле нашей, а она в ожидании нас ныряла под воду, чтоб осмотреть затонувшее судно. Когда же я сказал, что хочу взглянуть на него, она сочла это согласием последовать за ней и первой нырнула в море, а там что-то помешало ей выплыть.

Подумав так, я с леденящим кровь ужасом вспомнил о рыбе-нетопыре. Конечно, обитала она не в море, а в озерце, но озерцо наверняка каким-то образом соединялось с морем, поскольку вода в нем оказалась слишком соленой для питья, да и маловато оно, пожалуй, для такой громадины, как дьявольская тварь, обнаруженная нами на его дне…

Наживив с полдюжины крючков, я привязал их к поплавкам, разбросал вокруг шлюпа, спустя приблизительно час вынужденного безделья (каковому в то время был весьма рад) поймал довольно крупную рыбину, а после выпотрошил и разделал ее тем же самым ножом, которым прикончил рыбу-нетопыря. Оставалось лишь, воспользовавшись невеликим запасом сухого хвороста, развести в ящике с песком небольшой костерок, обвалять ломти рыбы в кукурузной муке с маслом для жарки и зажарить первую порцию в крохотной сковородке с длинной ручкой, имевшейся на борту специально для таких случаев.

– Ты собираешься это есть?

Нет, сковородку я все же не выронил, но, видимо, наклонил ее так, что ломоть рыбы соскользнул в огонь.

– Ты вернулась?!

Оглянувшись, я едва не свернул себе шею, а при этом еще и встал – очевидно, тогда-то сковородка и накренилась.

– Она велела.

Обнаружилась Взморник не со мной, не в шлюпе, а за бортом: ухватившись уцелевшей рукой за планширь, она без единого всплеска подтянулась кверху и глядела на нас во все глаза. Мелодия ее голоса разбудила Малыша. Снова отметив, как Взморник боится его, я заверил ее, что Малыша опасаться не стоит, а Малышу с подчеркнутой строгостью велел не трогать и, упаси боги, ничем не пугать гостью.

– Можно мне?..

– О чем ты? – не понял я. – Делай все что угодно, а я, если позволишь, тебе помогу.

– Можно мне взять один из тех?

– Из этих? – переспросил я, вынув из миски сырой ломоть рыбы.

Она кивнула.

– Разумеется, можно. Хочешь, поджарю и для тебя.

Взглянув на сковородку, я обнаружил, что ломоть, предназначавшийся для меня, горит на углях, и добавил:

– Стряпать я, правда, не мастер, но…

Взморник, взглянув на ломоть рыбы в моей руке, облизнула губы. Лицо ее приняло поразительно жалобный вид.

– Ты прямо так его съесть хочешь? – спросил я. – Да, знаю, некоторым нравится есть рыбу сырой…

– Нет, этого ей не давай.

Казалось, этот новый голос принадлежит самому морю. Еще миг, и поверхность воды дрогнула, расступаясь перед теменем говорящей, а после она легко, без усилий поднялась над маслянистой зыбью до самого пояса. Этого постепенного, плавного вознесения мне не забыть никогда. Подобно лику Киприды в стекле воздушного корабля генерала Сабы, оно – фигура женщины по меньшей мере втрое выше меня ростом, в переливчато-алом облачении с капюшоном, восстающей из моря на фоне заходящего солнца, – остается в моей памяти ярким, отчетливым по сей день.

Опустившись на колени, я склонил перед нею голову.

– Помоги дочери подняться в лодку.

В моей помощи Взморник нуждалась едва ли, однако я послушно помог ей взобраться на борт.

– Приготовь эту рыбу, как приготовил бы для себя. Будет готова – дай ей.

– Слушаюсь, о Великая Богиня, – ответил я.

После этого богиня (ибо я сразу же понял, и сейчас в том уверен, что мне явилась одна из Прежних богов Синего), обратившись к Взморник по имени, велела ей:

– Ступай к своему народу. Житье со мной для тебя кончилось.

Взморник смиренно кивнула.

– Ко мне больше не возвращайся. Ради собственного блага я оставила бы тебя при себе. Ради твоего велю: уходи.

– Понимаю, Матушка.

– Этот человек может причинить тебе зло.

Я тут же поклялся не делать ничего подобного.

– Если так, ты должна все снести, подобно другим женщинам. То же самое – если ты причинишь зло ему.

С этим богиня вновь обратилась ко мне:

– Не позволяй ей есть сырое мясо и ловить рыбу руками. Не позволяй ничего такого, что не в обычае у ваших женщин.

Я пообещал, что не стану.

– Защищай ее от своего зверя, как защищал бы одну из ваших женщин.

Прощальные слова она снова адресовала Взморник:

– Меня для тебя больше нет. Ты остаешься с ним. Сама по себе.

В волны она погрузилась гораздо быстрее, чем поднималась к нам. На миг под водой (хотя, возможно, мне это только почудилось) мелькнуло нечто громадное, темное, служившее ей опорой, а после море за бортом вновь сделалось прежним.

– Ты вправду собираешься причинить мне зло? – спустя какое-то время, как только я немного пришел в себя, спросила Взморник.

– Нет, – отвечал я. – Нет, никогда.

Конечно, тут я солгал, но солгал от чистого сердца.

Стоило мне умолкнуть, под фордеком отрывисто хрюкнул Малыш. Уверен, он обещал то же самое, что и я, но на лице Взморник снова отразился испуг.

Присев на корточки, я обмазал ломоть рыбы смешанной с маслом кукурузной мукой, уложил его на сковородку и принялся поджаривать над огнем.

– Малыш тебя не тронет, не бойся, – сказал я. – Сейчас поджарю еще ломоть для него, потом для себя, и поедим все вместе.

Тем временем Малыш, выбравшись из-под фордека, придвинулся ближе к огню.

– Малыш, не смей трогать…

Тут я попробовал произнести названное богиней имя, и девушка, носившая его, нервно рассмеялась.

– Не выговорить, – посетовал я. – Можно, я буду звать тебя «Взморник»?

Взморник согласно кивнула.

– Это Малыш, очень храбрый, хотя и еще маленький гус. Он защитит тебя, если потребуется, от кого угодно. Я тоже. Меня зовут Бивнем.

Взморник кивнула снова.

– Должно быть, ты любишь цепочки и кольца, – продолжил я, вспомнив о серебряных украшениях, полученных от Мозга для обмена. – У меня кое-что есть, хотя и не такой тонкой работы, как твои. Хочешь взглянуть? Что понравится, бери себе.

– Нет, – возразила Взморник, – их любишь ты.

– Я?

Изрядно удивленный, я перевернул ее ломоть рыбы, подбросив его кверху и ловко поймав сковородкой.

Взморник вновь рассмеялась.

– Ну да, я знаю. Знаю от Матушки. Она подарила мне все это, чтоб я пришлась тебе по сердцу.

С этими словами она сняла ожерелье и протянула мне, но я заверил ее, что сама она нравится мне куда больше, чем ее драгоценности. В конце концов мы сложили ее золото в ящичек с серебром, а я вручил ей узорчатый гребень, нашедшийся среди украшений. Еще я смастерил для нее что-то наподобие юбки из куска старой парусины, обернутого вокруг пояса и заколотого серебряной булавкой.

В тот вечер, пока мы, наблюдая за тоненькой струйкой темного, чадного дыма, любовались плясками искр над зелеными дровами, она примостила голову Малыша к себе на колени, что мне даже в голову бы не пришло. Глядя, как Взморник гладит его меж ушей, я заметил засохшую кровь в складках кожи, венчавших культю ее правой руки, и понял, отчего она так боялась Малыша и чья кровь испачкала настил фордека.

– А ведь пела нам вовсе не ты, – заметил я. – Пела богиня. Поначалу я думал, что ты, но, послушав ее, узнал голос.

– Да. Чтоб я пришлась тебе по сердцу.

– Понимаю. И золото тоже. Ей очень хотелось найти для тебя новый дом. Матери все таковы.

Конечно, Взморник отрицательно покачала головой, однако я ни на минуту не усомнился, что в основном прав.

По-моему, точно так же вышло и в случае, описанном посланниками из Скани. Женщина, погибшая, когда их посадочная шлюпка покидала Круговорот, доводилась невесте родной, кровной матерью. Бедная женщина, называющая себя матерью невесты ныне, удочерила ее, или, по крайней мере, считала, будто удочерила, а когда та достигла зрелости, подыскала ей новый дом в особняке человека весьма состоятельного и высокопоставленного. Каждая говорила то, что полагала правдой, и, чтоб рассудить их спор, требовалось выяснить, какова в действительности степень означенного «удочерения». Имели ли место попытки письменно известить о нем представителей власти? Считают ли родные дети бедной женщины (если таковые имеются) невесту сестрой? Вошло ли у бедной женщины в привычку называть ее дочерью… и так далее и тому подобное.

Положение Взморник отличалось тем, что она считала морскую богиню матерью, причем, надо думать, в куда большей мере, чем богиня считала Взморник за дочь. Приняв золото, я принял и Взморник: то было ее приданое. Однако песнь богини являла собою не плату, но некоего рода чары (чары в самом широком смысле этого слова), призванные смягчить наши сердца и в следующий раз обеспечить Взморник более дружеский прием.

Много ли из сего вышло толку? По-моему, я с радостью принял бы Взморник и без этого, но… а принял бы? Я ведь вполне сознавал, что по меньшей мере в некотором смысле изменяю Крапиве, но как, как мне следовало поступить? Оставить увечную, одинокую девушку среди открытого моря саму по себе?

Той ночью ее мучил страх и боли в заживающей культе. Я обнял ее, она прижалась спиною к моей груди – так мы и скоротали ночь, время от времени на час-другой забываясь сном.

Пожалуй, я чересчур часто, прежде чем продолжить писать, лишь мельком гляжу на последнюю страницу и полагаю, будто продолжаю повествование с того самого места, где остановился накануне. Или – случается порой и такое – неделю тому назад. Сегодня я, читая все, что написал о Взморник, все сильней и сильней стыдился собственной бездарности. Вижу, придется мне начинать заново.

Взморник, как уже было сказано, дожидалась нас в шлюпе. В Вироне, еще мальчишкой, услышав от Синели, из ее собственных уст, как она расхаживала голой по подземельям, я тут же возмечтал взглянуть на нее в таком виде. Кажется, в написанной вместе с Крапивой книге мне удалось описать Синель – девицу рослую, мускулистую, широкоплечую, большегрудую, с тонкой, отчетливо выраженной талией и полными, округлыми бедрами – довольно красочно… а обнаженных женщин я к тому времени не видел еще никогда, даже Крапиву, только груди Крапивы, случалось, гладил.

Так вот, увидев Взморник на борту шлюпа, я будто бы снова стал тем же самым мальчишкой, трепещущим перед этаким дивом. Возможно, виной тому чары пения морской богини, хотя мне так не кажется. Если во всем этом и имелось некое волшебство, то заключалось оно в нежности, плавности очертаний тела Взморник, в ее лице, а главное, во взгляде. Женщина, она еще не знала, что стала женщиной, что оставила детство позади, взяв с собою все самые привлекательные его черты. Глядя на нее глазами того самого мальчишки, я отдал бы все – целый круговорот, лишь бы она меня полюбила, но знал, чувствовал: любви ее мне не видать.

Вскоре мне предстояло узреть своими глазами морскую богиню Прежнего народа. Возможно, то была Сцилла – только в ином обличье, отчего нет? Шелк ведь однажды поведал мне, что Киприда мало-помалу становится еще одним обликом Иносущего, заговорившего с Шелком устами многих ипостасей, хором, словно толпа народу, в тот незабвенный полдень, посреди дворика для игры в мяч, причем две из них нашептывали нечто ему прямо в уши…

Тут мне невольно вспомнился Квадрифонс, божество Оливин, бог о четырех ликах. Может ли статься, что он – не еще одна ипостась Иносущего? Памятуя об Оливин и ее житье, о жизни наподобие призрака, обретавшегося во Дворце Кальда, я так не думаю. А если Квадрифонс (кстати, не его ли символ, перекресток, стал Пасовым знаком сложения?) в конечном счете есть не кто иной, как Иносущий, что мне теперь кажется несомненным, отчего бы Матери не оказаться Сциллой?

По-моему, дело вполне возможное.

Однако я не слишком-то в это верю. Как гласит расхожая поговорка, в одном поселении один сапожник, а в другом другой, но ведь оба они – не один и тот же сапожник, хотя работают схожими инструментами, и работу выполняют схожую, и, может быть, даже похожи друг на друга с виду.

Я думаю вот как, хотя наверняка утверждать ничего не могу.

У обладавших морем, какового не имелось у нас, в Старом Вироне, Соседей имелась и морская богиня. Возможно, она же была для них и богиней воды, как наша родная Сцилла, сие мне, разумеется, неизвестно.

Может статься, все боги и богини очень велики: Эхидна, показавшаяся нам в Священном Окне, уж точно выглядела огромной. Наши боги, боги Старого Вирона, обитали в Майнфрейме. Майнфрейм я видел вместе с Крапивой и многими другими, и даже то, что сумел увидеть, поражало величиной, хотя большая его часть, как мне объяснили, располагалась под землей. Возможно, наши боги являются нам только посредством просветлений, либо вселяясь в кого-нибудь, поскольку они чересчур велики, чтоб представать перед нами воочию: ведь даже мелкие божки, посылаемые ими к людям, в большинстве своем поистине грандиозны. Вот, например, некоторым нравятся насекомые. Бывают такие люди, я видел. Любитель насекомых может приносить им дары – скажем, хлебные крошки, вымоченные в меду, или еще что-то вроде. Однако, прогуливаясь, погулять вместе со своими любимцами, насекомыми, ему не удастся. Для этого человек слишком велик.

Точно так же, по-моему, обстоит дело с Матерью. Матерь обитает в море, а Взморник рассказывала, как время от времени пряталась в ее чреве, словно речь шла о поисках убежища в Великом Мантейоне, во Дворце или в другом столь же огромном здании. Возможно, поклонявшиеся Матери бросали предназначенные для нее жертвы в волны, а не сжигали на алтарях (но это, конечно, только мои догадки). Несомненным представляется, что Прежний народ – «Соседями» я их в то время еще не называл – поклонялся ей, и что народ этот исчез, но исчез вовсе не без остатка.

Матерь ждет.

Чего ждет? Не знаю. Быть может, возвращения почитателей. А может, нашего обращения к ней – отчего нет?

А может, просто-напросто смерти. По-моему, некогда она принимала образ женщины из Прежнего народа, чтоб Прежние полюбили ее. Теперь здесь живем мы, и посему она вылепила для меня образ женщины нашего, людского рода, да такой, рядом с которой Синель – что ребенок, умеющей петь и говорить со мной. Однако за этим обличьем таилась древняя богиня моря, не принадлежащая ни к нашему роду, ни к роду Прежних, еще незнакомому, неизвестному мне в те дни.

Когда-то была у меня игрушка, деревянный человечек в синем плаще – тянешь за нитки, движется. Играя с ним, я заставлял его ходить, кланяться, говорил за него… практиковался, пока не возомнил себя великим искусником. Но однажды увидел, как за палочки с нитями взялась мать, и мой деревянный человечек принялся салютовать младшей из сестренок куда искуснее, чем в моих руках, и неудержимо смеяться, запрокидывая назад голову, и плакать, пряча лицо в ладонях. Да, с матерью я об этом ни разу не заговаривал, но как же зол был, как посрамлен!

С тех пор как я в последний раз брался за перо, прошло довольно много времени. Сколько, точно сказать не смогу. По просьбе посланников отправившись в Скани, я большую часть лета провел там, а ныне вернулся в роскошный, просторный дом, выстроенный для меня согражданами, а за время моего отсутствия вдобавок изрядно расширенный. Западное крыло, как мне сообщили, разнесло в щепки бурей, однако, отстроенное заново, оно куда больше и прочней прежнего: идешь вроде бы знакомыми комнатами и чувствуешь себя так, будто за время отлучки ссохся.

Бури усиливаются. Зеленый в небе просто огромен. В народе говорят, точно глаз демона… а на мой взгляд, он так велик, что, глядя на него, я невольно вспоминаю былые дни. Порой мне даже кажется, будто ноздри щекочет вонь гнили, а всюду вокруг снова деревья, что пожирают деревья, пожирающие деревья. Что же до буйного пения ветра, оно неизменно напоминает другие времена, заставляет вспомнить, как мы с тобою, Крапива, строили себе дом и мельницу…

Мальчишкой я грезил, мечтал о тебе. Затем ты разделила со мною жизнь, а я разделил жизнь с тобой, и вместе мы дали начало новым жизням. Кто может сказать, чем все это закончится? Только он, Иносущий. Он мудр, Крапива, так мудр… и посему справедлив.

Вот и сейчас за окном моим поет ветер. Ставни распахнуты настежь. Огонек лампы мерцает, коптит. Сквозь открытое окно виден Зеленый, но через час или около он скроется с глаз, уползет за край рамы. Хочется крикнуть тебе: жди, дескать, приливных волн, но приливы, вне всяких сомнений, уже начались. Возможно, пока я пишу эти строки, бревенчатые стены нашего домика кувыркаются, пляшут в воде. Время есть море куда больше, просторнее нашего моря. Ты понимала это задолго до моего отплытия, а я понял здесь. Токи его сметают с пути любые стены, а того, что сметено волнами времени, заново не отстроишь.

Ни большим.

Ни меньшим.

Ни даже таким же, как было.

Вижу, перед тем как отбыть в Скани, в это славное, однако изрядно прогнившее поселение, я описал, как мы со Взморник спали, уютно устроившись под фордеком шлюпа, а Малыш спал у нас в ногах или порой притворялся спящим, чтоб побыть с нами рядом, и успел рассказать, что спать нам довелось недолго.

Да, так оно и случилось. Помню, как лежал на боку, а после перевернулся на спину, чтоб слушать в оба уха. О пении ветра я писал тоже, но не уверен, что вправду слышал его хоть раз до той самой ночи, сколько б ни полагал, будто слышал. Чтобы воистину услышать песнь ветра, как я той ночью, ее, наверное, нужно слушать в точности так же, лежа на спине в приплясывающей, качающейся лодке посреди необъятно широкого моря, возле женщины куда младше тебя годами, спящей под боком.

Ветер тоже принимал облик женщины. Порой становился женщиной наподобие генералиссимы Мяты, невысокой, с опрятным, чистым, открытым лицом, женщиной в развевающихся черных одеждах верхом на белом скакуне невиданных статей, поющей на скаку, слово пламя, увлекая за собой тысячу свирепых бойцов, скачущих либо волчьим наметом бегущих следом, паля и перезаряжая оружие без остановки, а останавливаясь лишь затем, чтоб принять смерть.

Порой же ветер оборачивался женщиной наподобие рослых гордых тривиганток, галопом мчащихся вдоль Солнечной улицы, подняв головы и склонив вперед пики; женщин, поющих своим чудесным коням, коням из тех, которых нужно лишь сдерживать и вовсе не требуется подгонять… а иногда – поющей женщиной вроде лежавшей рядом со мной, женщиной из моря, поющей, как ее Матерь, женщиной, которой никому не постичь до конца, с могучими серебристо-лазурными волнами в глазах.

Чем дольше я слушал ветер, тем сильней он казался мне этими женщинами, всеми тремя, не считая миллиона прочих, пришпориваемых – быстрее, еще быстрее! – рокочущим гласом Паса. Вдруг шлюп подо мною, подхваченный рукой великана, швырнуло вперед так далеко, с такой силой, что врезавшаяся в меня Взморник в страхе вцепилась в мою рубашку, а у румпеля жалобно взвизгнул Малыш. Выброшенный из-под фордека, я тут же промок до нитки. Непроглядную темень рассеивали лишь вспышки молний, легшему на борт шлюпу всерьез угрожала потеря мачты. Я бросился было рубить швартовы, пока лодку не утащило под воду, но обнаружил, что в этом нет надобности. Колья, вбитые мною в берег, вмиг выдернуло из мягкого дерна, и налетевшая буря погнала полузатопленный шлюп вперед, словно упущенный ребенком кораблик либо обломок плавника. В надежде выправить курс и держаться кормой к волнам я поднял штормовой стаксель, но стоило мне закрепить его, крохотный парус тут же сорвало и унесло прочь.

Писать в подробностях обо всем, что случилось той ночью, я не стану, поскольку большая часть описания окажется интересной одним только морякам, а их так далеко от моря, скорее всего, не сыщешь. Сооруженный мною плавучий якорь несколько ослабил пляску шлюпа на волнах, из дьявольской обернувшуюся всего лишь безумной, а после мы со Взморник отчерпывали, отчерпывали, отчерпывали воду со дна… казалось, руки вот-вот отвалятся, однако шлюп не затонул, и больше не черпал воды, и даже не потерял ни единой деревяшки. Ни одним творением собственных рук, даже мельницей, я не гордился сильнее!

Однако всякому, кто, возможно, прочтет мою повесть, мне хотелось бы рассказать вот что. Во вспышках молний, не один час освещавших все вокруг лихорадочными, прерывистыми, практически не угасавшими сполохами, я разглядел, как зеленая равнина расступается перед нами, разорванная надвое буйством волн, и, увидев ее поднятой кверху исполинским валом, а секунду спустя вновь рухнувшей в море, понял, что это такое.

В том месте, посреди моря, дно отстоит от поверхности отнюдь не на многие лиги: как подтвердила Взморник, до дна там не более двух-трех чейнов. Со дна тянутся кверху громадные растения (не знаю, как еще их назвать) – по природе своей не деревья, не трава и не папоротники, но нечто среднее между теми, другими и третьими. Их спутанные ветви, лежащие на поверхности, покрывает ровный слой живой зелени – по ней-то и бродили мы с Малышом. Возможно, она растет на колоссальных ветвях, как местные гаонские орхидеи на деревьях, а может, как те лианы, что душат, губят деревья, пожирающие друг дружку на Зеленом. Возможно, морские травы покрываются ею сами, как деревья на суше плодами с листвой. Сие мне неизвестно. Однако я точно знаю, что «зеленая равнина» устроена именно так, поскольку сам убедился в этом той ночью. Поскольку увидел с изнанки то самое, что раньше считал островами, сорванными с мест и, точно листья банана, унесенными волнами в морскую даль.

Той ночью к нам на борт забралось некое существо – не зверь, но и не человек, не морская тварь, не сухопутная и даже не летучая вроде тех же ингуми. Долгое время я не отваживался писать о ней, так как знал, что мне не поверят, но, обстоятельно поразмыслив, решил: надо. Сколько таких путевых повествований, изобилующих мудрыми советами и достовернейшими сведениями, выброшены на свалку истории лишь потому, что среди тысяч их строк нашлись две или три, не снискавшие читательского доверия?

Если уж не поверишь в это, поверь хотя бы, что сам я своим глазам верю твердо. Вдобавок Взморник тоже все видела и подтвердила мою правоту, хотя говорить о случившемся ей не хотелось отчаянно. Малыш также видел ночного гостя и бросился на него, но тот сгреб Малыша за шкирку, словно человек – болонку богатой дамы, и, полагаю, швырнул бы его за борт, в разбушевавшиеся волны, не помешай ему Взморник. С виду он походил на человека о множестве рук и ног, давным-давно умершего, сплошь покрытого крабами, обросшего мелкими раковинами и морской травой, однако ж двигался и обладал недюжинной силой, хотя шторма, по-моему, боялся не меньше, а то и сильнее, чем мы. Не знаю, откуда такая чудовищная тварь могла взяться, но, размышляя об этом снова и снова, в конце концов остановился вот на каком объяснении. Сумеешь найти лучшее – что ж, поздравляю.

Представь, что один из Прежних добился изрядной благосклонности одного из богов своего народа – тех самых богов, которых среди нас называют (или, по крайней мере, считают) исчезнувшими. Допустим, бог этот предложил приверженцу щедрый дар – какой угодно, но только один. Шелк, полагаю, сказал бы, что в действительности любимцем бога этот Прежний вовсе не стал, но попросту счел себя таковым. Сколько раз наши боги, божества Круговорота Длинного Солнца, карали разгневавших их людей богатством, властью и славой, в итоге губившими облагодетельствованных!

Удостоенный этакого дара, мог ли тот человек из Прежнего народа не пожелать вечной жизни? Говорят, бессмертные боги ею наделены… Ну а получив выбранный дар, он, может статься, прожил многие сотни лет, наслаждаясь изысканными блюдами, женщинами – короче говоря, изведав все возможные удовольствия. Надо думать, в конце концов все это ему приелось, а может, он попросту обнаружил, что сам умереть не может, однако породившая его раса уменьшается, тает год от года, или, к примеру, под конец решил остаться с благоволившей ему богиней… и, как бы там ни было, бросился в море.

Конечно же, все это лишь домыслы. Вне всяких сомнений, я выставил себя на посмешище даже перед теми, кто верит мне. Помни, пожалуйста, не забывай: над теми, кто мне поверит, смеяться не стоит – я видел то, что видел.

Насколько я мог судить, буря налетела с северо-востока. Покинула она нас по-прежнему в открытом море – судя по расположению звезд следующей ночью, гораздо дальше к югу от тех мест, где нагнала наш шлюп. Определить, далеко ли нас отнесло на запад, возможности не представлялось, и мы взяли курс на запад-северо-запад, каждый день надеясь увидеть впереди землю.