На грани вымирания

Глава III. Одни

Боль в теле заставляет поморщиться и издать глухой стон. Левая рука, пострадавшая сильнее всего из-за рваной раны и потери небольшого количества крови, побаливает, но благодаря шву, успешно наложенному, удалось избежать тяжёлых последствий. В плече образовались лишь отёк и синяк, а вместе с этим появилось и ощущение адской рези. Правой руке повезло чуть больше: на месте царапины, что затянется с течением времени и оставит шрам, жжёт и зудит.

В горле засуха, а на зубах ощущаются частички земли. Слюны не хватает, чтобы хоть как-то утолить жажду. Как иронично бы сейчас не прозвучало, но девушка готова даже упиться кровью своих врагов для утоления жажды.

Мерелин горько усмехается, чувствуя, как рана, недавно затянувшаяся на губе, расходится.

Несмотря на ненависть на бренный мир, дарующую лишь жалкую иллюзию прилива сил, Мерелин собирается сдаться. Как бы глупо это ни было, вот только бороться больше незачем. Она потеряла всё, что искала и к чему успела привязаться. В один миг. Друзей, семью, дом. Место, где прошла её сознательная жизнь, просто исчезло, а вместо него теперь — разруха и хаос.

Через пару лет всё там порастёт мхом, и её дом вовсе перестанет существовать. Ей больше некуда вернуться: никто не ждёт и не волнуется. Одна. Одиночество, которое так страшило, отталкивало, а сама мысль пугала, теперь ласково приглашает в свои объятия. Неужели, это конец?

Конечно, нет. Стоит ей сдаться и все те жертвы оказались бы напрасными, но для чего теперь эта борьба? Жгучие и солёные слезы заливаются в уши, доставляя дискомфорт, но это ничто по сравнению с болью от потери близких. Абсолютная пустота. Словно их никогда и не было. И как бы ни хотелось опровергнуть сей факт и обнадёжить себя мыслью, что кому-то, но удалось уцелеть, эта глупая вера сломает после ещё сильнее.

— «Девочка моя, ты должна бежать. Слышишь меня? Оставь всё в прошлом и беги как можно дальше. Мерелин, убегай», — эти последние слова отца, как обухом ударяя по голове, вынуждают, кусая губы, заскулить.

Обречённая умереть здесь и сейчас, она бежала, как настоящий трус, бросив последний взгляд на умирающую мать и не готового сдаваться без боя отца. Бежала, а ведь могла оказать хоть какую-то помощь, но выбрала самый простой на вид способ — способ спасти свою жалкую жизнь. А для чего беречь то, что отнимут днём позже? Не думали же они, что она спасётся одна в этом будто проклятом лесу? Никому до этого ещё не удавалось ничего подобного. Многие умирают, а всё из-за собственного глупого убеждения, что в одиночку спасаться легче.

Ничего подобного!

Один ты или с кем-то — смерть всё равно настигнет, но в компании можно хоть попытаться дать отпор.

— Дура, жалкая дур-ра, — Мерелин шепчет сквозь слёзы, ударяя кулаком о землю, ощущая резкую боль в ребре ладони. Мелкие царапины на внутренней стороне начинают щипать от соприкосновения с ногтевой пластиной.

Амалия… светлый человек, который дарил надежду на лучшее будущее и верил в победу людей над нависшей проблемой, как и все остальные, — отдала свою жизнь и умерла на поле боя, спасая подругу. Этот человек не заслужил такой участи. Она была достойна бо́льшего, но теперь её душа спокойна на небесах, и её перестанет терзать весь этот прогнивший мир, где почти не осталось ничего святого. Только одна Амалия из всех видела даже в смерти хорошее, и однажды двое друзей встретятся. Но сколько пройдёт до этого времени — сложно сказать, но они могут быть уверенными лишь в том, что обязательно ещё увидятся, пока их души не опорочены и не залиты кровью.

— Да почему же вы все так грезили мыслью, что надо спасать меня или кого-то ещё, но только не самих себя? — в пустоту летит слабый голосок. — Моя жизнь ничто по сравнению с вашими...

Вымоталась. Устала. Она это прекрасно понимает. Просто устала и, вроде, не помешал бы хоть десятиминутный сон, но это слишком большая роскошь на данный момент. Надо держаться, надо прислушиваться к округе, ведь солнце, с трудом проглядываемое сквозь широкие кроны, спряталось за облаками, а это значит, что все эти живые мертвецы станут более активными, чем ранее. Тем более — в ночное время.

Пора выбираться отсюда как можно дальше.

Слабый ветерок колышет ветви деревьев. Стоит гробовая тишина, позволяющая хищникам услышать приближающуюся к ним жертву. Цветные краски природы померкли и теперь не вызывают никаких эмоций. Разве что только состояние апатии. Воздух стал более тяжёлым и влажным от приближающейся грозы. Вдали слышится первый раскат грома, и хмурое небо ослепляет ломаная молния. Земля размякла, лужи после предыдущего дождя ещё не до конца высохли, а всё это мешает беспрепятственному прохождению по территории. Увязнуть в подобной жиже легче простого, и Мерелин впервые задумывается, как же ей удалось всё же добраться до этого места почти без особых трудностей. Если, конечно, сплав по реке можно не считать особой трудностью.

Приподнявшись на едва согнувшихся в локтевом суставе руках, девушка вдыхает настолько глубоко, насколько позволяет боль в районе рёбер. Немного приходит в себя, позволяя телу привыкнуть к неприятным ощущениям, что едва притупились, как тут же больные мышцы приходится побеспокоить. Но нельзя же сидеть на одном месте, считая, что, спрятавшись в зарослях на данный момент, можно и не предпринимать попытки уйти как можно дальше. Размяв шею, заставив ту хрустнуть, выдохнув и открыв глаза, предпринимает первую попытку подняться на ослабшие ноги, однако удержаться оказывается куда сложнее, чем она изначально предполагала.

Стиснув зубы, скрипнув, Мерелин остаётся стоять, хоть это и даётся с большим трудом. Позволяет вестибулярному аппарату прийти в норму, чтобы мир не кружился.

Тошнота противно подкатывает к горлу, и без того пустой желудок начинает очищаться, заставляя всё же юное тело припасть коленями. Отхаркивая кровавые сгустки и роняя слёзы, Мерелин сжимает влажную почву. Образ отца, желавший, чтобы его дочурка жила, заставляет взять себя в руки. Поэтому, превозмогая недуг и собравшись с последними силами, поднимается в очередной раз. Стирает стекающую с губы кровавую слюну, размазывая по подбородку, и начинает движение, отдаляясь подальше от тел любимых ей людей и дома.

Куда только ей теперь идти? Где её ждет спасение и прекращение этого бессмысленного существования? Далеко ли она уйдёт одна и как долго сможет избегать врага, если тот буквально дышит в затылок? Есть ли вообще шансы уйти из этого места живой? Может ли она ещё встретить кого-то в такой местности?..

Одежда после реки противно липнет, потому что на то, чтобы она высохла, просто не было времени. Дыра на ткани джинсов левого бедра оголяет кожу, которую тут же заставляет покрыться мурашками порыв ветра. Колени счёсаны на обеих ногах.

Оттянув края футболки вниз, чтобы не так сильно сдавливало раны на теле и ткань не прилипала к ним, девушка, пошатываясь, движется на запад. В надежде найти хоть какое-то временное убежище, где можно высушить бельё и переждать надвигающуюся грозу. Придерживая кровоточащую рану с правого бока, приходится двигаться не так быстро, и тошнота ни на минуту не оставляет свою жертву, став ей незаменимым спутником в череде несчастий и напасти. Ей ещё повезло, что ноги не получили сильных травм.

Вот так и начинается новая страница в её бренной жизни, когда нет никакого желания продолжать всё это. Как бы Мерелин хотела сейчас оказаться рядом с матерью и отцом, которые могли бы убедить её в том, что не всё ещё потеряно в этом мире. Но, увы, всё здесь насквозь прогнило и только из-за таких же, как она, простых людей.

***

Ничего не видно. Туман густой пеленой обволакивает стволы деревьев, скрывается меж ветвей лиственных кустарников, проворно проскакивает в узкие щели и прохладой обдаёт сильные ноги лошади. Она мягко ступает по мокрой траве, устало водит мордой, рыская испуганными глазами. Юноша дёргает поводья, вынуждая кобылицу остановиться и недовольно фыркнуть. Впереди слышится странный звук. Деймон откровенно боится, так как недавно они узнали новость о смерти своих родителей и вынуждены были бежать из того пепелища, в которое превратился родной дом.

Парнишка спереди хрипит, отхаркивает сгусток слюны и жалобно скулит, облокачиваясь на его грудь. В горле дерёт, Деймону хочется только одного — хлебнуть глотка свежей воды и получить от этого незабываемое наслаждение. Прочувствовать, как прохлада сладостно протечёт по глотке. Ноги немеют, меж них ужасно болит после долгого сидения в седле. Шорох со стороны заставляет Леона что-то неразборчиво промычать.

Гортанный крик вороны, сидящей поодаль на ветви, пугает обоих парней. Леон от страха хватается за грудь в районе сердца, сквозь покрытую пятнами грязи и пота футболку, тяжело выдыхая.

— Я чуть копыта не откинул, — говорит Леон, слыша позади себя несдерживаемый смешок. —Тебе весело, да? Урод…

Леон, затихнув, будто уйдя в себя, хватается за голову, сжимая до побеления костяшек. Деймон мягко прикасается длинными перстами взлохмаченных прядей, начиная поглаживать.

— Успокойся, — умиротворённый бас убаюкивает, позволяет забыться и прикрыть уставшие веки. — Тебе надо отдохнуть, — ласково произносит, аккуратно откидывая его голову себе на плечо, позволяя удобнее умоститься, невзирая на собственные проблемы и мысли.

Туманные облака продолжают густыми потоками снижаться к земле. Деймон тянет узду гнедой кобылы, трогая ту с места. Стук копыт эхом разносится по округе, исчезая в обворожительной дымке, больше походившей на пар, исходящий от горячего источника. Вокруг всё кажется нереальным и невообразимым. Ветки кустарника, бледно-зелёные листочки которого уныло обваливаются на поверхность мокрой земли, задевают длинные ноги лошади. Она фыркает, брыкается, отказываясь ступать дальше, потому что не видит ничего, не может прочувствовать, а пугающие до глубины души звуки будоражат даже её маленькое сознание.

Впереди ничего. Только серая прослойка, сквозь которую даже с помощью фонарика невозможно было бы подсмотреть. Шелест листвы слышен повсюду: они будто перешёптываются между собой, передавая таким способом таинственные послания. Странно, думает Деймон, снова не слыша пения прекрасных обитателей здешних лесов.

Разных окрасов, размеров и голосов пернатые птицы заполоняли собой всё пространство, и без их сопровождения пройти было практически невозможно. Сейчас тяготящая тишина угнетала, дышать становилось сложно с каждым движением парнокопытного; начинало нещадно сосать под ложечкой.

Сознание плывёт, в горле стоит отвратительный ком от голода, а жуткое урчание в желудке заставляет недовольно поёжиться. Голова болит. Размеренный цокот прерывает ужасающее безмолвие. Недовольно морщась от тяжести на левом плече, он грубо стонет, пытаясь вытерпеть свою неподвижность и назойливое покалывание мелкими иголочками в онемевающей зоне. Винтовка неаккуратно висит сбоку, болтается, но прикрепить её кожаным ремешком он не может, потому что одному из них и вправду нужно отдохнуть, если они планируют выжить… А планируют ли? На данный момент, это слишком сложный для него вопрос. Он потерял слишком многое, но не готов пока дать точный ответ, принимая суровую реальность — такую, какую в слезливых книжонках о романтике не пропишут.

Он прочитал много разных книг: от строения человека, его психологического состояния до романтики, которую на дух не смог вынести из-за многочисленных различий с реальной жизнью — с той, которую многие страшатся, прячась за масками безымянных героев. Благодаря чтению разных экземпляров, многое взял для себя на заметку: научился читать людей по их эмоциям, смог распознавать в разговорах правду ото лжи и ложь от правды; познал азы рукопашного боя и владение огнестрельным оружием.

Воздух спёртый, дышать становится всё тяжелее, учитывая ещё груз на плече и полное онемение руки. Вдали слышится хруст прогнившей ветки, чьи-то неравномерные шаги и звук биения собственного сердца, сыгравшего злую шутку с носителем.

— Мы так долго были в пути. — Деймон вскидывает голову к темнеющему небу, еле различимому за густыми кронами. Поверить не может, что с недавних событий прошли уже, наверное, целые сутки.

— У меня шея затекла. Ты такой неудобный, жуть. — Леон сонно потирает глаза, громко зевает, растягивая гласную «а», и сладко потягивается, начиная массажировать затёкшую шею.

Деймон закатывает глаза, машет головой и, наконец, выпрямляется, шипя от резкого покалывания в онемевших местах. Разминается, отпуская поводья медленно идущей лошади, задевающей ветви кустов, как по округе разносится оглушительный грохот от выстрела. Кобылица тушуется, испуганно ржёт и встаёт на дыбы, скидывая с себя одного из всадников.

Деймон грузно валится на землю, отбивая задницу, локти и поясницу, вскрикивая от неожиданности и резкой рези, пронзившей смеющийся нерв.

Воздух становится тяжелее: из-за взбесившейся от выстрела лошади поднимаются большие клубы пыли. Леон пытается удержаться в седле, цепляется за мускулистую и длинную шею лошади; ругается, стараясь хоть как-то унять обезумевшего зверя. Сбоку щёлкает ремешок, винтовка, плохо прицепленная ранее из-за спешки, соскальзывает…

Снова слышится выстрел.

Вдали.

Кобыла пугается сильнее и скидывает с себя гнусного наездника, скрываясь в облаках тумана. Леон падает, отбивая руку. Недовольно цокнув, поджимает губы и сжимает челюсти до противного скрежета зубов. Желваки на шее проявляют себя, на поверхности зрачков начинают плясать слёзы. Он медленно поднимается, держась за ушибленную конечность.

— Нам конец… — Деймон проговаривает поникшим голосом. — Она убежала с нашими вещами! — он срывается на крик, тянет пряди и глубоко дышит, со звуком выдыхая, пытаясь нормализовать своё состояние.

Недостаток сна, пищи и воды даёт о себе знать: один впервые за долгое время срывается на крик, показывая отросшие когти и клыки, а второй — ещё сильнее подвергается панике, начиная лить ручьями слёзы. Стук копыт прекращается спустя несколько минут. Тишину прерывают лишь тихие всхлипы уже успокаивающегося парня, а Деймон сжимает кулаки. Подойдя к винтовке, поднимает.

— Прости, — говорит, закидывая оружие на плечо за специальный ремешок. — Пошли, может, найдём её. Рюкзак было бы хорошо вернуть.

Деймон берёт под локоть здоровой руки Леона, начиная тянуть за собой, сквозь колющие и цепляющиеся кустарники с ягодами и маленькими розовыми цветочками. Туман сгущается, ступать приходится осторожно. Стволы деревьев с криво изогнутыми ветвями, походившими на тянущиеся руки, пугают и заставляют мозг выдавать самые разнообразные картинки. Дуновение ветра заставляет поёжиться, грязные одежды неприятно липнут из-за обильного потовыделения, а сколько ещё идти до безопасного привала — неизвестно.

Поднимая голову, местами можно разглядеть появившиеся блики звёзд, которые только начинают усыпать темнеющий небосвод. Вокруг больше ничего, кроме различного вида растений, широколиственных деревьев и их дуэта. Но ощущение у них отнюдь не одиночества или давления со стороны тумана — чувство, будто рядом кто-то есть, только разрастается.

— Больно, очень, — Леон ноет, шмыгает и не может перестать вести себя как маленький ребенок, плетясь рядом с Деймоном.

— Целовать не буду, — Деймон бурчит, выдыхая, и с опаской начиная озираться.

— Ты чего?

Леон вздрагивает. Слёзы алмазными каплями застывают на глазах, кровь отливает от лица, когда неподалёку слышится чьё-то рычание с тяжкими вдохами.

— Это же не зверь, да?..

Они понимают, что рядом бродит явно не животное, потому что зверь такие странные звуки издавать не будет. Они похожи на рычание, но слишком хриплое, грубое и гортанное: таких тембров ни у одного известного хищника не будет. А если и будет, то в здешних краях таковых не водится.

Дыхание перехватывает, сердце замедляет ход. Кажется, всё погружается в некую прострацию. Атмосфера давит на плечи, будто камень — атланту. Деймон, недолго думая, аккуратно берёт левую руку Леона, сцепляя пальцы.

— Без лишних слов и действий. Понял?

Парнишка только часто кивает, сглатывает и внимательно следит за каждым движением брата. Деймон отсчитывает в голове до трёх, слышит, как чавканье и хлюпанье от непонятного существа становятся всё ближе, и срывается с места, как только то кривой походкой выходит из-за большого и широкого дерева. Заражённый?, думает Деймон, не веря собственным глазам.

Монстр, появившийся на свет не самым гуманным способом, с запозданием поворачивает голову в сторону убегающих. Его потускневшие зрачки видят движение, цепляются за него и следят, расширяясь. Местами облезлые клочки кожи, открывающие вид на изящно сплетённые между собой мышцы и мясо, отваливаясь от гниющего тела, свисают, болтаясь из-за малейшего колебания или дуновения ветра. Жёлтый, покрытый белым налётом, язык неподвижно расположен в сломанной челюсти, нижняя часть которой непроизвольно болтается. Правая рука оторвана до локтя, открывая вид на торчащую из него шишковатую кость, покрытую кровавыми подтёками. Левая — просто висит, и ей инфицированный пытается что-то держать, но из-за сломанных и растопыренных пальцев ему это удаётся с большим трудом. Дырявые и заляпанные грязью и тёмной жидкостью штаны, облегают худосочные ноги, позволяя лицезреть выпирающие кости.

Спотыкаясь, держась за руки, двое заблудившихся в густом тумане путников спешат прочь от неизвестного и не до конца изученного человеком. Человеком, породившим этот кошмар и ужас самых невозможных снов.

Пробегая мимо дерева, больше походившего на скульптуру безумного архитектора, они наклоняются, не задевая торчащие ветви. Удерживая винтовку одной рукой, второй — таща за собой спотыкающегося братца, Деймон старается не оглядываться, слыша бегущего за ними заражённого. Тот сорвался следом, как только смог сфокусировать зрение и полностью сконцентрироваться на мелькающих вдали тенях. Его конечности болтаются, коленные чашечки готовы вылететь, трескаясь, а слюни болотного цвета вперемешку с чёрно-красной кровью брызжут во все стороны. На траву, на листья кустов, стволы деревьев и камни.

— Не смотри! — говорит Деймон, в очередной раз пригибаясь, чтобы не получить веткой в глаз.

— Я не смотрю! — Леон кричит в ответ, обернувшись.

Он спотыкается, с грохотом падая на живот, выставив руки. Футболка рвётся, оголяя пресс; ладони заляпаны грязью и кровоподтёками, из которых сочатся небольшие бусины крови; ткань штанов на коленах изодрана.

Сзади слышатся топот кривых ног и странное бульканье с чваканьем.

— Вста… — Деймон не договаривает, замолкая, видя возле Леона оторванную худенькую руку, покрытую кровью и грязью.

Глаза Леона мгновенно расширяются, следом срабатывает рвотный рефлекс, и он, встав на больные колени, блюёт. Остатки пищи и, по бо́льшей части, желудочный сок, забрызгивают собой всё, в том числе и грузные ботинки Деймона. Юноша хмыкает, языком тыча в щёку. Леон виновато поднимает глаза, продолжая стоять на четвереньках. Тыльной стороной ладони он запоздало стирает остатки блевотины с губ.

— Вставай! — Деймон перебарывает себя, отвращение к рвоте и телесным частям, поднимая младшего брата.

— Нам не сбежать! Не сбежать! — Леон вешается на него, проливая слёзы на тёмную кофту.

Звук звонкой пощёчины разносится эхом, растворяясь в туманной гуще. Леон застывает, хватаясь за краснеющую щёку. Заражённый слышится по громким шагам всё ближе, вокруг них лежит разорванное на несколько частей тело.

— Дурак, — Деймон выплёвывает слово, винит себя за несдерживаемую агрессию, но берёт брата под локоть, начиная бежать. — Не отста-а-а-а-а!.. — его крик слышен на многие мили, когда он спотыкается, начиная кубарем катиться с обрыва.

Заражённый позади останавливается, гортанно рычит, явно упустив своих жертв.

Деймон кряхтит, тяжело стонет. Поднявшись на дрожащих ногах, отхаркивает грязь, вытирая её остатки с лица чистыми местами кофты. Протерев глаза, переводит взгляд на получистого друга, сидящего с искрящимся от радости лицом.

— Впервые я чище, чем ты. Ха! — Леон устало вздыхает, ёрничает, но поднимается с аккуратностью, держась за ушибленное место на плече правой руки.

— Уходим, пока он не догадался спрыгнуть.

— Если он это сделает, то развалится.

Закатив глаза, Деймон что-то бубнит, вытаскивая длинный волос изо рта. Звёзды рассеивают тусклым сиянием редеющие пары туманной завесы. Вокруг темнота, но лунный свет, пробивающийся сквозь густые кроны деревьев, трепетно, но бессмысленно освещает путь.

Они устали. Безумно утомлённые и голодные, жаждущие глотка воды, чистых постелей с одеждой и тёплого очага, плетутся по грязевым лужам, смотря под ноги.

Никто из них не хочет нарушать наступившее спокойствие: оба идут размеренно, держатся за покалеченные места, вздыхают и хватаются за животы, когда те издают характерное урчание в связи с нарастающим голодом. В горле неприятно жжёт, хочется его смочить, чтобы перестать чувствовать вкус грязи на языке. Дерьмо, думает Деймон, делая очередной шаг, со всплеском падая, поскальзываясь на плоских береговых камнях.

— Это вода!

Леон почти ревёт, от большой радости визжит и подбегает, отталкивая товарища.

Брызги разлетаются, когда Деймон заваливается набок. Теперь, сидя мокрым, он опускает руки в долгожданную влагу. Они дрожат, получая неправильные сигналы мозга, который сам не верит своим ощущениям. Вымыв ладони, протерев лицо, Деймон жадно пьёт. Он даже не обращает внимание ни на грязь, разбавившуюся с водой, ни на ночь, подкравшуюся так незаметно, ни на задорные визги сводного брата. Сейчас у него одна цель — наполнить до краёв опустевший желудок.

***

Идти оказалось намного сложнее, чем думалось. Тело перестало болезненно реагировать после нескольких часов нескончаемого движения. Вот только дыхания едва хватало, ведь рёбра ныли при каждом вздохе. Похоже, что всё же ушиб был сильнее. Жажда также не отставала от своей спутницы, ожидая её провала в ближайшие минуты, а привкус крови на языке только провоцировал это чувство.

Благодаря силе воли, девушка продолжает шагать, упрямо держа направление в неизвестность, но не спешит теперь делать перерыв. Если она сейчас позволит эту слабость, то больше не сможет найти в себе сил.

— Наконец-то, — голос тихий и слабый. Мерелин пугается, не узнав в нём себя, но чувство облегчения от невысокого склона к водоёму затмевают всё остальное.

Она сразу пытается придумать, как спуститься с минимальными потерями и без получения новых царапин, как тут же из самых глубин леса раздаётся выстрел, заставляя тело замереть. Люди. Именно такой и была первая мысль, пулей пронзившая голову. Неужели поблизости могут оказаться не заражённые? Но огонёк надежды пришлось затушить на корню, не позволив распалиться. Не может в этой глуши блуждать обычный люд. Нет. Просто невозможно. А вот разбойники или душевнобольные, лишившиеся ума и творящие жестокие деяния, вполне могут располагаться где-то рядом. Где, как не в этой местности, они могут выплеснуть весь свой негатив и неважно, кто это будет: простой смертный или заражённые. Они давно потеряли границы дозволенного — у их принципов больше нет ограничений.

Оглядываясь, медля, она вздрагивает, слыша второй выстрел.