На грани вымирания
Не желая больше оставаться на открытой местности, Мерелин начинает потихоньку двигаться вниз. Теперь она старается ни о чём не думать — да особо и не хочется заполнять голову мрачными мыслями или выдвигать какие-либо предположения касательно недавно раздавшегося выстрела. Опасность грозит со всех сторон, поэтому смысла стоять на месте нет. Нужно просто идти вперёд. Нужно просто идти хоть куда-то.
Спуститься аккуратно не получается и, заскользив по земле, тело катится кубарем. В который раз тихий стон боли срывается с губ, когда швы на руке из-за неосторожного падения расходятся, и в рану начинает попадать пыль вперемешку с грязью. Мучения затмевают глаза — и девчушка готова выть волком от такого. Как за такой короткий промежуток времени она смогла стать такой плаксой? Почему подобные события что-то ломают в психике? И самое главное, как с этим справляются другие? В чём находят своё успокоение, когда приходит понимание собственного одиночества?
— «Ты сможешь!» — Мерелин даёт себе мысленные указания, сжимая в кулаках влажную почву, стискивая зубы и улыбаясь кровавыми губами. — «Смогу и докажу себе, что больше ничего не сможет меня сломать. Никто и никогда. Смогу, потому что должна. Нет, обязана! Да, обязана отомстить врагам: неважно как, но здесь я не останусь. Нет…»
Подняться уже просто не представляется возможным, поэтому до воды приходится добираться ползком. Но как только ладони, сложенные в подобие лодочки, подносят необходимую жидкость к бледным губам, тело начинает приходить в себя. Вода отчаянно пытается выскользнуть из плена, но, ещё несколько раз проделав одно и то же действие, Мерелин удаётся справиться с мучавшей её жаждой, практически избавившись от приевшегося привкуса металла.
Теперь внимание привлекает открытая рана, которую желательно чем-то прикрыть, и в голову ничего лучше не приходит, чем оторвать рукав от футболки: тот всё равно едва держится, поэтому пусть лучше послужит на пользу. Ткань мгновенно оказывается в воде, чтобы хоть немного ту отстирать от грязи. Сложив её, хорошенько намочив и поднеся к глубокой царапине, выжимает содержимое на кожу. Мерелин не сдерживается: незамедлительно слышится шипение, а слёзы начинают застилать глаза. Только поплачет она после того, как всё сделает.
Промыв рану, кровь юркой струёй стекает и капает на примятые к поверхности земли тонкие стебли травы, оставляя незаметный след. Сдержавшись от крика, до дрожи стиснув челюсти, прикладывает оторванный кусок вещи.
Взглянув на отражение, Мерелин не узнаёт себя в очередной раз: такой пустой и потерянный взгляд пугает больше всего. Волосы окончательно растрепались, поэтому, стянув резинку, она собирает их в хвост, но получается ещё хуже, чем было до этого, ведь больная рука отказывается работать. Оставив всё, как есть, и просто умывшись, стирая с лица кровь, Мерелин поднимается, придерживаясь за палку, которая до этого валялась рядом. Делая на неё основной упор, начинает движение вперёд. Вперёд к грядущим переменам в жизни, подстерегающим на каждом шагу.
Дневное время суток движется к окончанию. Этот отвратительный день уже через считанные часы закончится, оставив после себя только горечь потерь и чувство сожаления. Солнце уже успело наполовину спрятаться за горизонтом, освещая могучие кроны бардовым оттенком. Птицы, парящие в поднебесье, начинают путь вслед за потухающим светилом, как будто пытаются скрыться от наступающей тьмы. Звуки в округе стихают, что нагоняет ещё бо́льшей жути, потому что это какая-то неестественная тишина.
Затишье перед бурей.
Раздаётся раскат грома. Всё вмиг погружается во мрак, вот только днём он пугает намного меньше, чем при наступлении сумрака.
Дыхание Мерелин учащается, как и биение сердца, когда холодный порыв ветра бьёт прямо в лицо, принося с собой неприятные шлейфы смерти и гнили. Такие ужасно тошнотворные и отвратные, окончательно впитавшиеся в эти земли за несколько месяцев.
В голове нет ни одной мысли, чтобы остановиться, когда идти становится всё тяжелее, а присохшая тряпка к ране уже успела затеряться по пути. Теперь глубокие царапины напоминают о себе жжением, тело стало слишком тяжёлым, на лбу выступила испарина. Хотелось прилечь, чтобы банально передохнуть, но оставаться посреди леса одной — такое себе решение. Вопреки своим желаниям приходится продолжать движение.
Вот только идти долго больше нет необходимости: впереди виднеется какой-то тёмный силуэт, смутно напоминающий подобие горки. Подсознание шепчет, что так не бывает. Словно галлюцинация, не появляется просто так на пути строение, но направиться более некуда, поэтому девушка, едва держась на ногах, движется в том направлении.
При приближении к дому ощущение опасности только усиливается. Само строение ужасает одним видом, заставляя табун мурашек пробежать вдоль позвоночника.
По периметру территории растут молоденькие, но уже вполне высокие стволы деревьев. Тяжёлые ветви опущены к земле из-за собственного веса. Другая половина, находящаяся по правую сторону от некогда жилого дома, лысая, и только редкие сухие ветки тянутся в непонятном направлении: то вверх, то в стороны, напоминая издали силуэты людей, повесившихся здесь. На стволах чётко видны царапины от когтей. Трава в этом месте не примята, а значит здесь мало ходят. Да оно и понятно: в такой глуши редко кто будет ошиваться. Следовательно и следы хищники оставили в то время, когда здесь ещё кто-то жил, иначе бы давно уже показались, только почувствовав в воздухе колыхание и запах свежей дичи.
Густые ветви от порывов ветра качаются и создают подобие скрипа, внушая дикий ужас, переходящий в панику, чего никак нельзя допустить. Под ногами что-то твёрдое и гнилое, развалившееся сразу от тяжести тела, но от испуганного взгляда не ускользает кукла: вся грязная, а корпус разделён надвое. От мысли, что здесь могли быть дети, становится плохо. Они явно не заслужили такой жизни, совсем беззащитные и испуганные, смотрящие на этот мир потухшими глазками, некогда блестящими от представления будущего. Нечестно!
Сейчас мир меняется полностью. В этом мире выживает сильнейший и, как бы ни хотелось быть слабой, больше невозможно. Не в этой жизни. И юная девчушка осознаёт это ещё более остро. Стиснув зубы, бросив уверенный взгляд назад, она намеревается попрощаться с прошлым, чтобы ничего не тянуло вниз, но…
Мерелин смотрит в сторону заросшего дома. Некогда крепкая кирпичная стена развалена, а из неё, на волю из каменного заточения, произрастают дерево и мох. Стена снаружи заляпана непонятной жижей и оплетена дикой травой, хорошо скрывая это место от чужих глаз. Крыша давно прогнила и провалилась наполовину внутрь, рядом валяются только несколько обломков; вторая половина держится благодаря балке, принимающей основную нагрузку на себя.
Долго не раздумывая, Мерелин беспрепятственно проходит сквозь дверной проём.
Внутри пахнет пылью и плесенью, пойдя вглубь, Мерелин валится без сил. Паутина на потолке и её хозяин находятся с краю. Рядом валяются куски штукатурки, глины и камни.
Когда в ладонь попадает неопознанный острый объект, не думая, она оставляет его, как оружие, для самообороны в случае непредвиденной ситуации. Чтобы не лежать просто так в незнакомом и пока не вызывающем ничего, кроме опасения, месте, девушка подползает ближе к стене, притягивая колени к груди. Обняв их, она пытается хоть как-то согреться. Опершись головой на шероховатую поверхность, не позволяет себе прикрыть глаза. Даёт время организму немного передохнуть, но провалиться в сон никак непозволительно, поэтому в голове прокручивает план дальнейших действий. Когда Мерелин слышит непонятные шорохи снаружи, то лишь горько усмехается, ведь, очевидно, звери загнали её в ловушку. В любом случае — она готова принять свою реальность, кроме той, где придётся сдаться без боя.
***
Деймон смывает последние остатки грязи с лица. Стянув сильно испачкавшуюся кофту, оголяет торс. Капли воды стекают по рельефному телу, смачивая линию камуфляжных штанов, неряшливо сидящих на поясе с выпирающими тазовыми косточками. Тёмные волосы с мокрыми кончиками свисают, застилая взор, — и так ничего не видно из-за кромешной ночи, помимо участков света от отблёскивающей луны, так еще и непослушные пряди мешают. Он сдувает их, трёт ткань в воде, смывая присохшую грязь. Получается весьма скверно, но ему сейчас и такое будет по душе.
Глаза застилаются слёзной пеленой: вода медленно скапливается в них до половины, стекая по бледным щекам. Осознание всего случившегося настигает его лишь сейчас — под этим звёздным небом, скрытым за кронами, ночным светилом, редко проблёскивающим, и после игры в догонялки от самой смерти. В груди образуется необъяснимая простыми словами пустота. Ему больно и невыносимо видеть образы приёмных родителей при каждом взгляде на Леона, ведь тот собрал в себе их самые яркие черты: голубые глаза любящей матери, её нежность кожи и звонкий смех, а от отца достались густые брови, чрезмерная похоть и навязчивость.
— Ты плачешь? Никогда раньше не видел твоих слёз…
Деймон молчит. Он не привык перед кем-то отчитываться, поэтому просто проводит влажной ладонью по лицу, умываясь от ошмётков грязи и стекающих слёз.
Вдали слышится продолжительный волчий вой.
Откуда-то издали его отголоски долетают урывками, заставляя обоих напрячься и повернуть головы в предполагаемую сторону исходившего звука. По лесу вихрем проносится ветер, шелестя листвой и пугая путников ещё сильнее, когда изогнутые ветки скрипят подобно старой хлипкой половице в гниющем доме. Вставший в горле ком с усилием удаётся сглотнуть. Успокоение настигает уставшие умы после долгого похода только тогда, когда уханье совы неожиданно слышится с западной стороны. Неожиданно настолько, что Деймон вздрагивает, роняя кофту, а Леон нервно хихикает, начиная грызть ногти на правой руке.
— Хочу… хочу к маме, — Леон жалобно скулит и всхлипывает, шмыгая.
Парень, склонённый к воде, вскидывает голову, убирая мешавшие пряди, медленно поднимаясь с корточек. Иди сюда, думает Деймон, кладя мокрую ладонь на ранее белую футболку, притягивая плачущего брата. Он успокаивающе водит большими руками по вздрагивающей от всхлипов спине, шепчет умиротворяющим голосом ласковые слова, крепче обнимая, кладя голову на плечо.
— Леон… — зовёт тихо, аккуратно. Отстранившись, заглядывает в глаза, продолжая: — мы справимся, веришь?
Обхватив покрасневшее от слёз лицо, лбом касается его лба, улыбаясь и не веря собственным словам, которые ему хватило сил произнести. Не может быть всегда так радужно, как сегодня.
Глава IV. Стечение обстоятельств
Лёгкое шарканье тихим эхом проносится меж лесных деревьев, теряясь в дуновении ветра. Слабые порывы стихии обдувают продрогшие от вечернего холода тела, заставляя поёжиться и обхватить себя руками, покрывшимися мурашками. Ещё не до конца высохшая одежда неприятно липнет к уставшим путникам, от неё веет смрадом из пота, грязи и крови, и этот будоражащий сознание коктейль заползает в ноздри противными червями. Деймон отхаркивает сгусток скопившейся слюны, еле удерживая равновесие. Невыносимое чувство голода, навалившаяся усталость и недосып дают о себе знать.
Кэрнил подхватывает его по правую руку, позволяя опереться на себя и, слабо передвигая ногами, двигаться дальше. Нельзя оставаться посреди тёмного леса одним.
Краски вокруг сгущаются, с каждым сделанным шагом становится всё темнее; глаза настолько медленно привыкают к мраку, что пляшущие вдали белые огоньки начинают пугать после длительного всматривания в одну точку. Лёгкая дрожь пробивает Фрая, когда на макушку обрушивается капля дождя. «Надо быстрее найти укрытие», — думает Деймон, поднимая глаза к мрачному небосводу, выглядывающему из-за густых крон, опираясь на Леона.
Вдали слышится очередной раскат грома, сопровождаемый молнией. Капли дождя усиливаются, барабаня по листве деревьев, словно крупный град, настигая заблудших в недрах лесной чащи путников врасплох.
— Просто прекрасно, — проговаривает Леон, наклоняя голову. Его начинает бить мелкая дрожь от дуновений ветра и достаточно прохладного ливня.
— Надо идти быстрее... — Деймон не желает договаривать окончание предложения, понимая, что не способен выговорить слова, относящиеся к болезни или... смерти.
Тяжёлый ком подкатывает к горлу, вынуждая замолчать и ускорить шаг, уже не обращая внимания на безопасность: сильный ливень не даст хищникам, людям или мертвецам услышать их.
Периодические молнии освещают им путь ровно настолько, насколько позволяют редкие кроны деревьев, после снова погружая местность во мрак. От этого приходится идти буквально наощупь, совсем не разбирая дороги и не слыша ничего, кроме барабанящего по листьям, траве, стволам деревьев дождя, безжалостно обрушивающегося на землю. Парни срываются на бег, когда дождь, будто не собирающийся прекращаться, только усиливается.
Бежать приходится аккуратно, еле разбирая дорогу, выставив руки, чтобы не наткнуться глазом на торчащую в сторону ветвь многовекового дуба или величественной сосны, прихватив в придачу и парочку высохших иголок.
Очередной раскат грома оглушает округу, когда Леон, пробегая мимо большого валуна, поскальзывается на опавшей листве: его нога беспрепятственно проезжает по листьям, измазанным в грязи. Он не успевает за что-либо ухватиться или понять, что происходит, как оказывается в грязевой ванне, громко постанывая от боли.
— Кажется, я подвернул ногу. Как же больно, — Кэрнил приподнимается на локтях, пытаясь пошевелить левой ногой, когда она на это действие лишь отзывается неприятным резким покалыванием. Прикусив губу, морщит лоб, сощурив глаза.
— Давай, помогу.
Старший брат подходит аккуратно сзади, широко расставив ноги над образовавшейся от проливного дождя лужей, чтобы ненароком тоже не очутиться рядом с несчастным и не потянуть от падения мышцы.
— Ну же, оттолкнись здоровой ногой, кабанчик, — Деймон подхватывает младшего брата за подмышки, начиная тянуть, помогая подняться.
Леон шипит от боли в левой лодыжке, полностью обмякая в руках Фрая, правую ногу подтягивая в колене. Он шумно выдыхает, наклоняя голову ниже, стараясь скрыть лицо от рьяных капель, делая опор на всю стопу и помогая себя поднять без лишних движений и усилий.
Парень тушуется, вздрагивает, когда от яркого проблеска молнии освещается уродливое строение разрушившегося давным-давно дома впереди. Леон с неприятным покалыванием в ноге опирается на грудь брата, продолжая висеть на его руках, пристально смотря на жуткие кирпичные стены, овитые лесными обитателями: плющом, мхом и древесными корнями. Пугающие сознание во тьме крючковатые образы вынуждают сглотнуть грузный в горле ком с небольшим усилием, делая упор на здоровую ногу и приподнимаясь при помощи Фрая.
— Надо идти, переночуем там. Далеко с тобой нам всё равно не уйти, — Деймон горестно усмехается сложившейся ситуации и понимает, что, если бы не ускакавшая от звука выстрела в глубине лесной чащи лошадь, они бы спокойно уже ночевали в каком-нибудь более укромном месте, перевязав подручными средствами все возникшие по пути раны.
Только вот ран бы не было, если бы пугливая кобылица не умчалась прочь со всеми вещами!
— «Однако не думал, что когда-нибудь так скажу: я плохо закрепил винтовку», — думает Фрай, поправляя оружие за спиной, и подхватывая сводного брата за руку.
— Пойдём как муж и жена, милый друг? — Леон язвит, придавая мрачной атмосфере хоть каплю ясного света в конце тоннеля, прижимаясь плотнее и кладя голову на плечо.
— Безусловно, иначе и быть не может, — молвит в ответ второй, не желая портить единственное за несколько часов греющее душу мгновение, делая шаг. — Дождь, кажется, прекращается, но не стоит оставаться посреди леса в таком виде. Поэтому пошли быстрее.
Деймон поднимает глаза к почерневшему от туч небу, часто моргая из-за попадающих на лицо маленьких капель только что безумно лившего ливня. Аккуратно наступая носком пострадавшей конечности на твёрдую почву, Леон от резкой боли в лодыжке при напряжении прикусывает губу, жмуря голубые очи, стараясь не подавать вида перед старшим братом. Он и так является эпицентром всех бед и несчастий.
Тёмные промокшие пряди неприятно липнут ко лбу, норовя залезть заострёнными кончиками в глазные яблоки. Идти приходится медленно, аккуратно перешагивая лужи. Кэрнил недовольно бурчит, словно наказанный за пакость ребенок, мягко наступая ноющей ногой, помогая Фраю не полностью тащить его на себе, а лишь давая возможность опереться и не травмировать и без того пострадавшую конечность полной нагрузкой.
Строение с каждым пройденным шагом и приложенными к этому усилиями становится всё ближе, уже не пугая путников так сильно своим устрашающим видом, каковым оно могло показаться на первый взгляд, издали, при свете сверкающей молнии. Вокруг разбросан мусор, окутанный мхом, некоторые деревья беспомощно тянутся к земле из-за слабости в стволах перед силой широколиственной кроны.
— Давай в ту сторону иди, а я в эту. Сможешь допрыгать?
Леон лишь согласно кивает, давая понять, что сам в состоянии передвигаться и просто осмотреть местность в полном отсутствии света, — кроме продолжающих освещать всё вокруг бесшумных молний, — ему не составит труда. Фрай на это безмолвное заявление лишь закатывает глаза, отходя от юноши в противоположную сторону, крепче обхватывая ремешок винтовки и медленно, с некоторым усилием, переступая через раскиданный мусор, стараясь не издать лишнего звука в неизведанной ими местности.
Младший из их дуэта достаёт найденный в подростковом возрасте нож, изымая из футляра. Ему боязно, в груди разгорается огонёк страха; хочется просто-напросто закрыть глаза и открыть их в своей постели: вокруг мать с отцом и недовольный происходящим Деймон, но представшая пред очами тёмная реальность лишь даёт ему мысленного подзатыльника, и он делает первый шаг в сторону дома.
— Тц, — Леон шипит от ноющей пульсации в лодыжке, прикрывает веки и кривит лицо в болезненной гримасе, хватаясь за колено, чтобы удержать равновесие и спокойно выдохнуть. — «Как же болит, зараза», — облокачивается о выпирающий кирпичный уступ дверного проёма, давая себе возможность передохнуть и продолжить путь внутрь дома, от которого остались лишь для кого-то былые воспоминания и рушащиеся под гнётом природы стены. — Что это было?!
Откуда-то сбоку слышится звук, больше походивший на писк, с примесью страха и испуга. Когда Кэрнил намеревается сделать шаг, задев что-то твёрдое или кого-то здоровой ногой, то паника накрывает его: он моментально замирает, тело не слушается и не желает даже двинуться в противоположную от непонятного препятствия сторону. Леон перестаёт дышать. Всё внутри падает в самые пятки. Зрачки расширяются, а свет молнии озаряет собой проблеск чего-то блестящего, промелькнувшего с правой стороны.
— Вокруг чисто, можем остаться тут до утра, а после... — Деймон входит в помещение, но не договаривает, медленно снимая с плеча винтовку. Настолько медленно, что, кажется, будто всё вокруг затаило дыхание, ожидая развязки события.
Фрай держит оружие за ствол, готовый в любую секунду вскинуть его и нажать на курок, но сложившаяся ситуация заставляет немного медлить, наблюдая с расширенными от испуга глазами за представшей картиной. Стоявший, словно вкопанный, Леон с раскрытыми от ужаса глазами и учащённым дыханием, в руках до побеления сжата рукоять ножа, а к его горлу прижат острый скол от окна или зеркала, давивший на пульсирующую жилку на шее. Надави этот неизвестный чуть сильнее — кровь брызнет на ворот некогда белой футболки.
— Не двигайся и бросай оружие.
Деймон по голосу определяет — перед ним девушка. Понимает, что она невысокого роста, потому что за широкими плечами Леона видно только торчащую макушку светлой копны волос и худосочную израненную руку, держащую опасный предмет в тоненьких пальцах. Кэрнил остаётся на месте, не предпринимает никаких попыток, чтобы выбраться, потому что страх, сковавший тело, лишь шепчет ему на ухо слова смерти. Из уголков глаз начинают мелкими бусинами течь кривые дорожки слёз.
Тёмные смоляные волосы закрывают взор Фрая, когда он наклоняет голову. Аккуратно положив винтовку на сгнивающий пол, он отталкивает её, поднимая руки, давая понять, что он не намерен нападать или причинять вреда здравомыслящему человеку, особенно — девушке.
Деймон складывает губы в подобие трубочки, качая головой, изображая успокаивающее шиканье, как обычно бывает при убаюкивании младенца. Леон с неким облегчением взирает на родное лицо, что учащённое дыхание становится более размеренным.
Яркая молния в который раз за вечер освещает собой местность, позволяя присутствующим в здании лицезреть друг друга, прежде чем снова погрузить всё во мрак. Во тьме всё выглядит куда более устрашающим, как и поблёскивающий в свете выходящей из-под туч луны острый предмет у шеи: одно движение, одно действие, и Леон замертво упадёт, яростно хватаясь за кровоточащую рану, угасая на глазах.
***
Кто управляет этой судьбой или стечением обстоятельств? Кто решает, что именно сейчас пришло время поменять чью-то жизнь то ли в положительную сторону, то ли превратить всё в негативные эмоции? Кто этот творец? Всё ведь всегда происходит в нужный момент, не правда ли? Несмотря на то, что каждый для себя сам определяет, как именно это обстоятельство повлияло на его жизнь. Кто-то может из плохого вынести хорошее и научиться чему-то бо́льшему, а другого это повергнет в депрессию. Но всё ли всегда происходит так, как нужно?
Наверное, каждый найдет своё определение в таком случае и сам решит, что для него хорошо или плохо. Просто нужно помнить: чтобы не происходило, верить до последнего в лучший исход, как бы ни сложилась жизнь на тот момент, потому что решение найдётся… Может, не сразу, а со временем, но всё определённо будет.
Может, эта вера и помогла Мерелин в тот момент. А может, сама судьба предопределила так с самого начала, сперва забрав всё, чтобы впоследствии подвести к этому самому моменту? А, возможно, это случайность и глупое совпадение, но сердце отчаянно верило в спасение. Какое же оно наивное…
Что можно ожидать от совершенно незнакомых людей в глуши и без какой-либо надежды встретить завтрашний день? Неужели над ней продолжают насмехаться и проверять навыки выживания?
А вдруг, даже пусть это и будет стечение обстоятельств, но возможность прожить чуть дольше? Как бы ей хотелось сейчас выдохнуть и расслабиться, дать волю слезам отчаяния и уйти во мрак — туда, где вечно спокойно. Слиться в единое целое с пустотой, только бы не оставаться больше в этом страшном мире. Только бы не оставаться одной.
Одиночество? Забавно. То, что пугало Мерелин так долго, настигло врасплох, схватило крепкой хваткой за шею, не позволяя сделать лишний глоток воздуха. Кто-то неведомый играет с жизнью каждого и каждый это чувствует по-своему. Она, пусть и способная постоять за себя, желает оказаться сейчас в прошлом, где маленькой девочке не нужно было самостоятельно взвешивать свои решения и надеяться на невозможное. Пусть это и неосуществимо, но Мерелин так хочется, чтобы судьба сама сделала выбор и указала верное направление изящным перстом.
Кто бы мог подумать, что сейчас в её руках окажется жизнь совершенно незнакомого паренька, страх которого она чувствует так же уловимо, как и возникшее в воздухе напряжение. Но отпусти она его, то где гарантии, что второй моментально не накинется и не разорвёт на части? Только вот самое страшное вовсе не это: они же могут оказаться заражёнными — вот что напрягает больше всего.
За пределами укрытия бушует непогода. Раскат грома заставит трепетать всё живое, но благодаря разрядам молний, — пусть и редким, — удаётся немного лицезреть заблудшие в это гиблое место души, где каждого из присутствующих ждёт непонятная история. Но какой у неё будет финал? Будет ли счастливый конец для кого-то из них или всех ожидает лишь один исход — исход, прописанный рукой самой Смерти?
— Если отпущу твоего друга, то… — молчание нарушает севший женский голос. Вначале он звучит неуверенно, но страха показывать нельзя, поэтому, сглотнув, Мерелин немного придвигает осколок к шее пленника. Это действие дарует ей больше уверенности в собственной безопасности. Похоже, пока этот парнишка в её руках, то второй не будет предпринимать резких движений. — Ты не убьёшь меня, и вы покинете это место?