Бегущая от Тьмы
Кайл говорил об этом буднично, как о давно принятом факте: за горой Эндерхана водилась нечисть, которая неустанно лезла на территорию людей. А у нее всегда был отменный аппетит.
Я была знакома с ней куда ближе, чем идущий рядом со мной охотник.
Парень рассказал мне и о проблемах с орками, которые, помимо крови, любили еще и золото, добываемое этими людьми. Периодически они нападали на шахты, устраивали поджоги и настоящую резню. Местная стража старалась держать оборону, но все это было лишь временным решением.
За разговором путь до кузнеца пролетел почти незаметно. Мы свернули с главной улицы, пересекли тихий двор и оказались перед низкими воротами. Кайл вошел в них без колебаний, будто бывал здесь каждый день.
Направился он сразу к небольшой пристройке сбоку. С виду обычный сарай, но стоило подойти ближе, как все становилось ясно. Изнутри раздавался ритмичный звон металла о наковальню.
Я держалась чуть позади, скрытая спиной Кайла. И все же, когда он распахнул дверь, а на меня обрушился жар горна, я не удержалась и заглянула через плечо охотника.
Это была кузница: живая, дышащая, раскаленная. Ее зной обжигал лицо, словно ты входил в жерло вулкана. Воздух дрожал от жара. И в самом ее сердце, не опаленный, стоял он.
Мужчина с мощными руками как раз создавал двуручный меч. Глядя на то, как под его рукой молот раз за разом опускался на алую от жара заготовку, я залюбовалась. Но не смогла представить, кто еще мог бы поднять этот меч, кроме его создателя.
Последний удар был звонкий, как колокол. И кузнец, не глядя, бросил творение в чан. Вода взвыла, зашипела, а пар взметнулся клубами, закрывая его фигуру туманной завесой.
— Так-так… кто это у нас тут? — Голос кузнеца прозвучал как низкий раскат грома. На его губах появилась едва заметная ухмылка, когда он наконец взглянул на нас.
— Знакомься, Геральд, — подал голос Кайл. — Это Адель. Мы к тебе по делу. Девушка хочет попробовать себя в охоте. Ей нужен лук, чтобы понять, насколько это… реально.
Мне понравилась спокойная реакция мужчины. Он молча вытер руки о полотенце, висевшее на спинке стула, и только после этого шагнул вперед, чтобы оценить меня так, точно я была для него неизвестным слитком. Он прикидывал: погнусь или выдержу удар?
— Какие глаза… В тебе течет кровь эльфов? — в первую очередь спросил кузнец.
Я равнодушно пожала плечами, но ответила:
— Всего на четверть.
Геральд сухо кивнул. Зато глаза Кайла вновь расширились от удивления.
И я понимала почему. Эльфов в этом мире почти не осталось. Люди боялись их. А страх, как всегда, становился топором. Все, что несло силу, магию, иное восприятие мира, уничтожалось системно, пока не истреблялось на корню.
Мне от отца, которого я никогда не знала, достались серебряные, будто вытканные из лунного света, волосы. От Матери — те самые глаза. Голубые, холодные, как лед. Я ненавидела их: они с пугающей точностью отражали ее призрак в каждом зеркале, в которое я смотрелась.
И то, как вновь по-новому меня рассматривал охотник, я принципиально игнорировала. Вместо этого я первой шагнула за поманившим меня кузнецом.
В соседней комнате нас ждал настоящий храм оружию. Чего здесь только не было: от внушающих доверие мечей до могучих секир. На стенах висели украшенные камнями сабли, а внизу отдельным рядом располагалось то, зачем мы пришли.
Оружие я выбирала недолго. Пробежалась пальцами и тут же почувствовала нужную силу в одном из луков — тонком, гибком, сделанном из тиса. Я быстрым движением натянула тетиву, проверяя эластичность, и осталась довольна.
На заднем дворе, среди снежной тишины полудня, на замерзшей яблоне болталась потрепанная мишень. Красная точка в центре была точно сердце, которое уже повидало немало разочарований. Я взяла предложенную стрелу из колчана, молча наложила ее на тетиву и, не прицеливаясь дольше пары секунд, выстрелила на выдохе.
Стрела вонзилась ровно на границе между деревом и мишенью. До заветной «десяточки» была пропасть.
Геральд, вольготно облокотившись на стену, молча жевал прихваченное яблоко. Он не выказал ни тени удивления, ни разочарования. Только наблюдал за тем, как я держала себя, когда не достигала цели.
Кайл рядом переминался с ноги на ногу, будто стоял на раскаленной решетке. Его выдох прозвучал с плохо скрываемым облегчением.
— Не расстраивайся, Адель. Хочешь, попробуй еще раз! — сказал он, натягивая улыбку, которая не грела.
Я коротко взглянула на него и тут же натянула вторую стрелу. А за ней еще одну. И еще. И еще. Я не успокоилась, пока пять стрел подряд не вошли точно в цель.
Геральд хмыкнул тихо, а после бросил все тем же спокойным тоном:
— Неплохо. А если так?..
Он подкинул надкушенное яблоко высоко вверх. Настолько, что оно почти исчезло на фоне зимнего неба. Кроваво-красное пятно на бледной, выстиранной ткани.
Я молча следила за траекторией. Мгновение. Одно. Другое. А после моя стрела угодила в яблоко. Оно разлетелось в небе, оставив после себя только шлейф изумления мужчин. И уголок моих губ едва заметно дрогнул.
— Глазам не верю… — выдохнул Кайл.
Кузнец тяжело хлопнул охотника по плечу и сказал со скрытым предупреждением:
— Эльфийская кровь способна на многое. — А потом Геральд так контрастно тепло добавил: — Ну, хватит. Нечего девушку на морозе держать. Заходите. Фая, должно быть, уже завтрак накрыла.
Мы остались, хотя вначале я не была уверена, что это хорошая идея. А потом я попробовала пирожки кухарки Фаи. И вся жизнь разделилась на «до» и «после». Ради них можно было потерпеть болтовню мужчин об оружии.
Тихий, суровый Геральд мне даже почти понравился. Во время чая он задал мне всего пару ненавязчивых вопросов о моем «несчастном случае». Повторить для него сказку монахинь оказалось несложно. Но я не была уверена, что он мне поверил.
В его проницательных черных глазах было нечто такое, что заставляло верить: он видел меня насквозь. И все равно тепло улыбался так, что морщинки у глаз проявлялись.
Однако выходила я из дома кузнеца с новым луком, туго набитым колчаном и слабой улыбкой, которая почему-то осталась на губах.
Воздух был свеж. Снег под ногами уютно поскрипывал. А Кайл вызвался проводить меня обратно к монастырю и теперь шагал рядом, вновь рассматривал исподлобья мой профиль.
— Ты понравилась Геральду, — сказал он наконец, и в голосе прозвучала смесь наблюдательности и неуместной ревности.
— Хороший мужчина… Только странно: такой большой дом, а в нем почти никого. Только одна служанка, — произнесла я то, что крутилось у меня в голове фоном.
Охотник в ответ лишь неопределенно пожал плечами.
— Многие женщины здесь пытались его заполучить. Да не вышло ни у кого. Геральд как приехал к нам в город с ребенком один, так и живет до сих пор.
Я хмыкнула, но тут же отвлеклась, потому что мы вновь проходили мимо рыночной площади. И тогда в моей голове промелькнуло желание, которое я даже озвучила вслух:
— Может, пройдемся? Покупать я ничего не буду, просто хочу заприметить, что следует взять.
Парень в ответ тут же расплылся в ослепительной улыбке. Просить его дважды мне не пришлось.
Рынок к этому времени уже постепенно редел: многие торговцы сворачивали прилавки и перебирали ящики с остатками товаров. Но улица все еще была полна голосов, запахов и бликов солнца, что играли в отражениях на стеклах. Люди сновали туда-сюда без какого-либо конца, и создавалось ощущение, точно здесь собрались буквально все, кто жил в этой не такой уж и большой деревне.
— Почти так и есть, — усмехнулся Кайл, когда я высказала свою догадку. — Рынок здесь открывается только по выходным, а так как заняться тут особо нечем, многие приходят хотя бы затем, чтобы перемыть друг другу косточки.
— Оно и видно, — пробормотала я, ловя на себе взгляды девушек.
Они носили красивые светлые шубки. И все как одна с красивыми сапожками да с красивыми прическами. На их фоне я в тяжелых ботинках смотрелась как чернильное пятно на глянцевом свитке. Но мне было на их косые взгляды плевать.
Только вскоре я наткнулась на стойку, где даже сейчас была толпа. И я притормозила, увидев, как девушки затеяли драку из-за какой-то яркой тряпки.
— Здесь продают вещи с юга. Руки у их мастериц действительно золотые. Качественнее у нас ничего не найдешь.
Кайл говорил бесстрастно, но сам не отрывал взгляда от разыгравшегося спектакля, где пестрые оборки, перчатки и заколки уже летели в разные стороны. Девушки всерьез дрались: визг, локти, выдранные пряди. Все по классике.
— И цены тоже, наверное, золотые? — произнесла я вполне риторически, а затем тише добавила: — Ставлю на брюнетку.
Кайл хохотнул, но уже через секунду все же шагнул вперед, чтобы разнять текстильный апокалипсис, где кружево, шелк и оборки сцепились намертво. Девицы к тому моменту уже упали в снег и теперь отчаянно кусались.
Совсем дурные. Разве не знали, что в честном бою это запрещено?
Я молча наблюдала, как при виде Кайла их хищная ярость мгновенно растворилась в жеманных полуулыбках. Шипящие гадюки вдруг вспоминали, что они дамы. Сладкоголосые, щедро напудренные охотницы в беде.
А парень, недолго потоптавшись возле прилавка, вернулся ко мне. И тогда на меня обрушилась скоординированная ненависть девиц, глядящих ему охотнику вслед. Теперь весь выводок косился на меня так, точно они были готовы броситься в новую драку как по команде.
Только меня этим было не впечатлить.
— Держи, это тебе, — сказал охотник с неожиданной теплотой в голосе, а после протянул мне пару черных кожаных перчаток.
Я уставилась на них. Потом на него. Затем вновь на перчатки. И мой ступор, должно быть, выглядел глупо, потому что улыбка Кайла стала только шире.
— Я не могу их принять. Мне нечего дать тебе взамен, — произнесла я то, что, казалось, и так было очевидно.
— Адель, это же всего лишь маленький подарок, — произнес он, жутко смущаясь. — Видел я, какие тебе достались перчатки. Они мужские, у тебя в них все пальцы утонули. Вот тебе в них с тетивой и сложнее было возиться. Так что бери и не думай. Считай, это мое вложение в тебя… как в будущего напарника.
Я замерла, сжимая в руках подарок, как будто он вложил в них не перчатки, а нечто гораздо более опасное:простую человеческую заботу, которой я у него не просила. Чтобы привыкнуть к ней, мне и сотни лет было бы мало.
И потому я была ужасно смущена его выходкой. Почти растеряна. Потому и бурчала себе неловко под нос, что и сама бы справилась, что не нужно было… Но в ответ получила только теплую улыбку парня, который просто был рад угодить мне.
Но когда мы двинулись в сторону монастыря, я уже машинально терла внутреннюю сторону перчаток: мягкую, нежную, еще хранившую тепло его ладоней и поступка. Потому, несмотря на свой упрямый гонор, все же тихо, по-своему, но радовалась подарку.
И вместе с тем честно и твердо пообещала себе: вернуть ему все до последней монеты с первой же платы. Ведь один урок я железно запомнила раз и навсегда: ничего в этой жизни не дается просто так.
Никакой жест не бесследен. За все приходится платить.
Когда именно — мне скоро предстояло узнать.
Глава 3
Я тяжело дышала через раз. От длительного забега по заснеженному лесу начинало колоть в боку, но я остановилась лишь в тот момент, когда наконец достигла добычи.
Лань стояла на краю поляны, застыв, будто выточенная из янтаря. Ее тонкие ноги подрагивали, уши напряженно шевелились. Даже отсюда я чувствовала этот запах, густой, как утренний туман в низинах, — первобытный сладкий страх. Она боялась сделать неверный шаг, боялась, что ее смерть уже смотрела ей прямо в лицо, и потому не двигалась.
Загнанная. Испуганная. Потерявшая всякую надежду.
Я понимала это состояние до тошноты. Совсем недавно сама стояла вот так. У меня была та же дрожь в теле, то же предательское оцепенение. Мы были зеркалами друг друга. И все же теперь я была той, что держала оружие.
Стрела была уже на тетиве. Легкое натяжение. Ни жалости, ни колебаний. Только тишина и стальная сосредоточенность. Я улыбнулась на выдохе, зная, что победила.
Хотя бы на этот раз.
Стрела вошла точно в глаз. И, глядя на неподвижное тело, я вдруг с почти болезненной ясностью поняла: больше не хочу чувствовать себя жертвой. Только не здесь. Не по эту сторону горы.
— Адель! — Голос Кайла прорезал лес, как крик ворона. — Проклятие, ты зачем убежала? Если бы не следы на снегу, я бы тебя потерял!
Охотник вбежал на поляну раскрасневшийся и злющий. Он дышал, как разъяренный бык, почти готов был наброситься на меня и растерзать, но увидел лань и замер.
— Ты… ты ее догнала? — пробормотал он, подходя ближе. А когда оценил чистоту выстрела добавил: — Я бежал тебя спасать, между прочим. А теперь, кажется, что спасать надо мою гордость.
Вот так прошел мой первый день в качестве охотницы.
Хотя еще месяц назад я рассмеялась бы в лицо любому, кто посмел бы сказать, насколько резко способна измениться жизнь. Что небо и земля однажды поменяются местами, а все привычное — все, что я любила, знала и во что верила, — вырвут с корнем.
Так и случилось.
Только по ночам Тьма по-прежнему заботливо подкладывала мне под голову новые кошмары. Тогда я часами лежала без сна, вглядываясь в потолок пустым взглядом, и неизменно вспоминала одну историю. Древнюю, как сам мир. Ту, с которой когда-то все и началось.
По легенде, на отшибе, у границы между землями людей и тех, кто людьми не был, где лес был глуше смерти, а тени шептались друг с другом, как живые, жила Она.
Черная ведьма. Не миф и не слух, а само олицетворение могущества. Легенды о ней, я была уверена, ходили и в этой деревне. Раньше Она и не думала скрываться от взглядов людей.
Зачем? Она была дочерью самой Тьмы — Создательницы всей нечисти, всех отвергнутых и проклятых этого мира. Говорили, Она была соткана из самой беды: из смерти, ярости и слепой злобы. Знала ведьма лишь бесконечный голод и одну цель: всегда служить той, что ее создала.
— Убей, — приказывала ей Тьма.
И ведьма убивала.
— Сожги.
И она сжигала.
Делала все, чтобы угодить Ей.
Пока однажды колдунья не нашла в лесу едва живого от ран мужчину. Не знаю, в каком бреду Мать была в тот день, но вместо того, чтобы добить смертного, Она почему-то спасла его. И тем самым сама подписала себе приговор.
Ведь Она влюбилась в человека — глупо, безрассудно, до слепоты. Именно поэтому — и из-за толики неопытности — так быстро понесла. А когда поняла, чем обернулась ее секундная слабость, было уже поздно.
Тьма узнала. Пришла в ярость и убила отца ребенка, а после прокляла и собственное отродье. Она отняла у Матери все — силу, волю, саму возможность дышать без Ее разрешения. Сплавилась с ней так, как пламя сплавляется с металлом, выжигая все, что когда-то принадлежало ей самой.
Любовь, страх, ненависть — все это стало для Матери пустым звуком. А Она сама — оболочкой, которую Тьма использовала, чтобы ходить по землям людей в человеческом облике.
Но в тот день Хозяйка, глядя на младенца, увидела в содеянном не ошибку, а замысел. Странную формулу, в которой сошлись несовместимые элементы: ее черная кровь — наследие темной ведьмы — и кровь человека, слабого, упрямого, но с любящим, горящим сердцем.
Так появился новый сплав. Не такой чистый, зато куда крепче прежнего.
И Тьма предложила моей Матери сделку: часть силы и контроля над собственным телом — в обмен на создание нового, совершенного сосуда. Дочери, которая однажды сможет выдержать Ее силу и стать новой наследницей Тьмы.
С того дня жизнь Матери превратилась в безжалостный цикл. Она беременела снова и снова — каждый раз от нового мужчины, каждый раз рождая в надежде соединить в одном теле человеческое и нечеловеческое.
Я была лишь одним из десятков таких сплавов. Но, видимо, не самым удачным. Потому что послала их всех и сбежала.
А теперь старалась начать новую жизнь, чтобы снова однажды стать той, что преследует, а не убегает. И здесь, среди тишины, колючего снега и нескончаемых поцелуев мороза, я чувствовала себя почти как дома, в котором могла спрятаться от Тьмы. Той, что была внутри меня, а не снаружи.
Пусть я скучала по магии. Пусть сила, темная, как деготь, распирала изнутри и нарывала, как гнойный флюс, — я готова была терпеть. Потому что знала: стоит выпустить ее хоть на миг, и Она сразу почувствует меня. Узнает, что я рядом. И тогда я уже вряд ли смогла бы вновь спастись.
Приходилось учиться держать магию на коротком поводке. И охота с Кайлом неожиданно стала единственным способом не сорваться. В лесу было проще выжечь лишнее напряжение. Проще спрятать горящий взгляд среди теней и сделать вид, что пальцы дрожат от мороза, а не от силы, рвущейся наружу.
Так каждое утро мы с ним уходили расставлять силки, стреляли по птицам на лету, а если везло — по зайцам. Как-то раз я даже подстрелила белку, которая по неосторожности выбежала из своего дупла. Однако зимой дичи все равно было мало. С той ланью в первый день мне невероятно повезло — ничего подобного нам не попадалось еще месяц.
Зато помимо печально скудной охоты случались порой и забавные моменты.
Однажды я с боем выпросила у сестры-настоятельницы еще один теплый свитер и портки: холод был невыносим, даже несмотря на постоянное движение. На следующую охоту я вышла укутанная, как младенец на первом снегу. Из-под одежды виднелись только голубые глаза.
Кайл увидел меня на пороге храма и заржал во весь голос. Особенно когда я попыталась спуститься по ступеням, почти не сгибая ног под слоями одежды.
— Адель, если на нас нападет медведь, просто падай. Он решит, что ты сугроб.
— Завидуй молча, — буркнула я, с трудом переставляя ноги. — Когда у тебя отмерзнет задница, посмотрим, кто будет смеяться.
Это почему-то развеселило его еще сильнее.
Я фыркала, возмущалась, а потом тоже тихо и неуверенно хихикнула — впервые за все время. Мне еще только предстояло научиться смеяться без слез. И Кайл еще долго подтрунивал надо мной, но, что удивительно, я была совсем не против.
Охотиться вместе с ним мне нравилось. Он учил меня плести силки, а я в ответ — ступать тише по непротоптанному снегу.
Для него это было задачей не из простых: он весил вдвое больше меня и шумел так, будто сам был медведем в сапогах. Да и молчать дольше пары минут он был физически неспособен. Сколько добычи мы упустили лишь потому, что ему внезапно приспичило поболтать, я перестала считать.
Зато в торговле Кайл был незаменим. Ведь мало было добыть зверя — нужно было еще продать мясо. А в этом деле я была полным профаном. Он же знал вкусы покупателей и умел говорить долго, убедительно, да еще и с красивой улыбкой.
За первый месяц Кайл показал мне каждый закоулок маленькой деревушки. Поначалу я тенью ходила за ним по домам, стараясь запоминать не только слова, но и интонации, жесты, паузы. Он находил ключ к каждому так легко, будто и правда носил в кармане связку отмычек.
— Не смотри на меня так удивленно. Я просто знаю, что люди хотят услышать. А иногда — когда им нужно, чтобы их наконец кто-нибудь выслушал.
Он кивнул на дом впереди:
— Здесь живет старик-пекарь со сварливой женой. Ему почти все равно, что я продаю. Главное — дать ему выговориться. Жена дома слова вставить не дает, вот он и покупает у меня мясо вместе с правом пожаловаться на жизнь.
Потом охотник указал на соседнее крыльцо:
— А тут дом вдовы с четырьмя дочерьми. Она каждый раз торгуется со мной до последней копейки не потому, что действительно бедствует, а потому, что это ее любимая игра. Ей нужна маленькая победа в мире, где у нее осталось так мало рычагов влияния.
Я куталась в белый шерстяной платок и слушала, словно Кайл читал мне вслух истории из книг, спрятанные внутри этих домов. А он, кажется, знал все главы наизусть.
Конечно, попадались среди селян и приятные люди — те, кто не торговался, а спокойно принимал цену, которую Кайл никогда и не думал завышать.
С тем же кузнецом Геральдом мы сразу нашли общий язык. Странным образом — без слов. Он понимал меня с полувзгляда и частенько угощал чаем с пирожными после охоты. Уже через пару недель Кайл начал отправлять меня к нему одну. Так выходило быстрее: мы делили добычу и расходились в разные концы деревни.
Но скольких же нервов мне стоили первые самостоятельные вылазки!
С мужчинами, как ни странно, оказалось проще. Большинство местных были стариками — суровыми, но справедливыми. Если бурчали, то хотя бы по делу. С молодыми парнями приходилось хуже. Особенно с шахтерами, приезжавшими сюда на заработки. Они то и дело норовили ляпнуть глупость и пустить в ход щербатую улыбку. Впрочем, если не обращать внимания на их убогие попытки флирта, терпеть их тоже было можно.
А вот женщины временами зверели, едва завидев меня на горизонте. Почему — я долго не понимала, поэтому дома с особенно ревнивыми женами быстро научилась обходить стороной. Однажды какая-то барышня устроила настоящий скандал на всю деревню, уверяя всех, будто я положила глаз на ее мужа и теперь собираюсь нагло его увести.
Честно говоря, мне казалось, что мужья — не кони. И украсть их просто так не получится. Но Кайл, выслушав мой логичный довод, только тяжело вздохнул и посоветовал этот аргумент оставить при себе. Желательно навсегда.
В итоге все слухи пришлось гасить ему самому. Делал он это со стойкостью человека, которого явно не впервые затаскивали в любовный треугольник, существовавший исключительно в чужом воображении.
Кайл и правда сильно помогал мне обжиться в этом странном мире. Хотя, наверное, даже не подозревал насколько.
Всю сознательную жизнь я провела в основном среди книг и женщин. Мужчин если и встречала, то чаще в обстоятельствах, которые не располагали к долгим беседам. Убивать — убивала. Доверять — вот с этим было сложнее. После всех рассказов Матери я сторонилась их общества почти инстинктивно, словно чумы.
Поэтому поначалу Кайлу со мной приходилось непросто. Я была закрыта, как проржавевший ящик с намертво заклинившим замком. Порой из меня за сутки невозможно было вытянуть и пары слов. А он терпел, шутил и никогда не обижался.
И постепенно я начала подозревать, что Мать могла ошибаться.
Да, в этой деревне были мужчины, которых я презирала: грубые, вечно пьяные, ругающиеся так, будто другого языка не знали. Были и хуже — те, кто поднимал руку на жен и детей. Таких я ненавидела яростно и перманентно.
Но солнечный, вечно улыбающийся Кайл был совсем другим. Он не смеялся над моими страхам и никогда не пытался выломать дверь, которую я держала запертой. Просто терпеливо сидел рядом, пока мое любопытство само не начало пробиваться сквозь страх, как первая трава сквозь тающий снег.
Наверное, поэтому он и стал первым человеком, которому я действительно стала доверять.
Тем, кто однажды совершенно буднично доказал: любая Тьма становилась чуть выносимее, если рядом находился кто-то способный посмотреть на конец света, пожать плечами и сказать:
— Да пошли они все лесом. У меня мед есть, чай и булки. Пойдем, поедим?
Глава 4
Помимо охоты в лесу, я также занималась библиотекой при монастыре. И эта обязанность тоже отнимала у меня колоссальное количество времени, чему я была на самом деле только рада.
Пусть библиотека и напоминала руины, в которых книги были разбросаны, словно их швыряли наотмашь, меня это не пугало. Мне всегда нравилось подчинять хаос. Ведь чем хуже было изначальное состояние, тем приятнее было наслаждаться порядком после.
Я наслаждалась тишиной библиотеки, скрытой от любопытных, вездесущих глаз. В монастыре я в целом большую часть времени молчала. Нам с монахинями просто не о чем было говорить. Они твердили о Богине, в которую я не верила, о смирении, о кротости, а я лишь кивала и отводила взгляд, пряча усмешку в уголке рта вежливо и тактично, как они и учили.
Так все и шло, спокойно и предсказуемо, пока весной к нам не привезли новую «пропащую» душу.
Ведь потепление пришло рано, и с первыми по-настоящему теплыми днями горы снова начали сходить с ума. Лавины срывались внезапно, без грома и предупреждений. Согревающее солнце становилось капканом, который растапливал тонкие снежные мосты, по которым и так люди ходили на свой страх и риск.
Тогда в эти края почти никто не приходил. Разве что только дураки, упрямцы и купцы.
Те, что пришли тогда, шли с юга. Они не послушали местных, решив пойти напрямик. Но горы не прощают самоуверенных. Особенно весной, когда снег сходит внезапно и быстро.
Так и этот караван ушел в бездну. Их поглотила мокрая, тяжелая лавина. Она обрушилась на них, перекрыла путь назад и похоронила людей, не оставив ни шанса.
В тот раз именно я вместе с Кайлом вытаскивала из-под снежной груды все, что от них осталось: мертвые тела, рваные тюки, обломанные сани. Большинство, как и следовало ожидать, не выжило. Чудом выжить удалось лишь паре мужиков-торговцев и одной девчонке.