Бегущая от Тьмы

На деле же мне просто не спалось. Сны были вязкие, спутанные, и я проснулась в холодном поту задолго до рассвета. Ожидать, пока моя соседка погонит меня медитировать, а сама отправится молиться, было невыносимо. Так что я ушла, решив не ждать даже Кайла, и сама пошла насобирать ягод.

Ведь мне хотелось воспользоваться одним старым приемом, который при друге использовать я просто не смела. Потому и оставила ему записку на двери: «Не жди, вернусь ближе к полудню».

Черканув кинжалом по ладони, я принесла лесу небольшую жертву — свою кровь, напитанную магией. Конечно же, он впитал все до капли, а взамен отвел меня туда, куда мы с Кайлом никогда бы не смогли попасть сами. Долго вел меня лес, так долго, что я даже стала думать, будто он решил меня одурачить. Лабиринт стволов, извивы веток, неровная тропа — все это походило на испытание.

Но в итоге я все же вышла на поляну, настоящую сокровищницу по местным меркам. На ней была россыпь самых разнообразных ягод и редчайших целебных растений.

Как же я обрадовалась, когда нашла все это богатство. Даже мой истерзанный недосыпом разум, казалось, отдыхал в этом благодатном месте. Пока… Пока мой взгляд не зацепился за них.

Они — алые, как кровь, маки — выделялись среди сотен полевых цветов, будто рана на чистой коже.

Любимые цветы моей Матери. Те, которыми она обычно усыпала свои жертвенные алтари. Цветы, в которых скрывалась память о жертвах, боли и обрядах. О вечной Тьме. Стоило сорвать их, и они погибали так же быстро, как и люди.

Как могла бы и я в ту ночь.

Теперь, срывая мак и прокручивая его лепестки в пальцах, я едва не усмехнулась. И все думала о том, как усердно я старалась заслужить когда-то смерть, обернутую в блестящий фантик с красивым званием «Избранная».

Ведь раньше я упорно тренировалась дни напролет с фанатичной настойчивостью, с жаждой, которую не могла объяснить. Поглощала любые фолианты залпом. Я выдерживала все, что на меня обрушивали: боль, голод, страх, усталость, безмолвие.

Лишь бы… хоть ненадолго… угодить ей, моей Матери.

Так долгое время я желала быть лучшей, и, вероятно, ею и была. Оттого Тьма внутри меня — моя собственная, личная — росла с каждым годом все больше. Она пугала меня, жутко щерилась во мраке и дарила самые страшные из кошмаров. Но сама, как верный пес, никогда меня не покидала.

До той ночи. До полнолуния. До очередного жертвоприношения, которое, вопреки всему, стало особенным.

Ведь это был день зимнего солнцестояния. И в эту самую длинную ночь в году Тьма решила, что пришло время определиться — выбрать свою очередную оболочку на ближайшую вечность.

И этой Избранной стала я. Как и хотела.

Ликование во мне сменилось леденящим ужасом лишь в тот момент, когда меня, как очередную овцу на заклание, повели к жертвенному алтарю посреди тех самых кровавых маков.

Вот. Так. Просто.

Я до сих пор помнила ту звенящую, похрустывающую тишину в заснеженном лесу. Скрип снега под сапогами сестер, что вели меня под руки прямо в объятия Тьмы. И мое тяжелое дыхание, когда я поняла, что это действительно конец.

Она, моя Мать, от которой остались лишь осколки закостеневшей души, просто раздавила бы меня под весом Тьмы. И от меня ничего не осталось бы.

Ничего, кроме боли, когда Она с тихой решимостью вырывала из меня все то, что соединяло нас с рождения: эти тонкие, но прочные нити, сплетенные не руками, а кровью. Я чувствовала, как одна за другой они рвались с хрустом открытого перелома.

И это была не метафора. Это был настоящий, рвущий душу кошмар.

Я никогда не забуду страшного лица Матери: пустого, отрешенного, решившего с твердостью палача на этот раз меня не спасать. И это подтверждала мне ее черная улыбка, давно ставшая улыбкой самой Тьмы, что смотрела на меня своими пропастями глаз не моргая.

— Ну давай же, — шептала она, пока ее голос обволакивал меня, парализованную ужасом, как ядом. — Попробуй сбежать. Я не люблю, когда игра заканчивается, не начавшись.

В тот момент она не знала, что я ненавижу проигрывать. Ведь я выгрызла свою свободу зубами, едва не лишившись жизни.

А все мое несчастье заключалось лишь в том, что я правда чего-то стоила… но, увы, совсем ничего не значила для собственной Матери.

Я тяжело выдохнула, вынырнув из собственных воспоминаний, и с отвращением сбросила алый цветок на землю. А затем медленно, с нарочитым наслаждением, раздавила его каблуком, будто могла растоптать и все то, что гложет меня изнутри.

И все равно внутри пробежала дрожь. Я поежилась, даже несмотря на палящий зной, и обхватила себя руками.

Я понимала: это пройдет. Это всего лишь сезонное. Мне просто нужно пережить этот один-единственный день.

День, которого моя Мать ждала все мое сознательное детство. День, который, по ее словам, должен был стать венцом моего существования, рассветом моей истинной природы, пиком силы и точкой невозврата.

День моего рождения.

Сегодня, по ведьминым обычаям, в мою честь должна была быть устроена трапеза, а в полночь должен был пройти ритуал. Когда луна взойдет в зенит, когда звезды займут нужные позиции, а моя кровь вскипит в венах… Я должна была пройти свое Становление ведьмы.

И неудивительно, что я боялась этого дня, как чумы.

Самое ироничное заключалось в том, что никто в деревне даже не догадывался о моем дне рождения. Но именно на него, по странной прихоти судьбы, выпал любимый летний праздник деревенских жителей — Праздник Пяти Костров.

В этот день, как уверял меня Кайл, на закате зажигали пять костров в пяти концах деревни, а затем все вместе собирались в центре: пить, танцевать, петь и прыгать через пламя, чтобы оставить все беды за спиной.

Он с теплотой рассказывал мне об этом празднике, а после долго упрашивал пойти с ним на праздник — день за днем, неделю за неделей. А я упиралась, не хотела веселиться, не хотела вплетать цветы в волосы, пить сладкое вино и делать вид, словно этот день — праздник. Ведь для меня он не нес ничего приятного.

Однако в какой-то момент я просто устала. Устала от того, как Кайл смотрел с тихой надеждой, будто всерьез хотел разделить со мной нечто большее, чем просто веселье.

И я сдалась.

Я сказала «да» не ради праздника, а ради него. И, быть может, ради себя, мечтая хотя бы на миг забыться. Возможно, я даже собиралась напиться вдрызг, чтобы не помнить ничего наутро. А после проснуться кем-то другим с новым алым рассветом.

Кем-то, кто был бы свободен от Тьмы.

Эта мысль, тихая и едкая, гудела в голове, пока я собирала ягоды. Наполняла лукошко до самого верха, чувствуя, как пальцы становились липкими от сока. Солнце поднималось все выше, но от этой монотонной, понятной работы и вездесущего сладкого запаха действительно становилось легче.

Мне было даже почти жаль, что я не взяла с собой лукошко побольше. Ведь вскоре пришлось собираться и уходить. Я развернулась к деревне и пошла, лишь на миг перед уходом вновь мазнув взглядом по провожающим меня алым макам.

Вот только… надо же было мне так глупо попасться.

Стоило выйти с поляны, отодвинуть изгородь веток, как я оказалась на довольно знакомой и узкой тропе. Она петляла меж деревьев и вела прямиком к болотистым землям, туда, где туман, зыбкая почва и чужие глаза среди камышей.

Люди редко ходили этой тропой не из-за страха, а из-за суеверной привычки обходить места, где водяные любили дурачить и топить. Я вышла на нее, глупо надеясь, что лес, принявший мою кровь утром, подарит мне и безопасный путь обратно.

Все пошло наперекосяк, когда передо мной показались они.

Грязные лошади, дрожащие от натянутых поводьев, с трудом остановились вовремя. Их повозка была нагружена до отказа, как телега после грабежа. А мужики с лицами, похожими на карты местных болот — сплошные шрамы, прыщи и одичавшие глаза, — уставились на меня, как на лесную нимфу.

Я же увидела их лишь в тот момент, когда уже вышла на середину тропы, прямо из зачарованной поляны в их лапы.

И тут же поняла: лес лично для меня подстроил эту ловушку.

Буквально застыв как вкопанная, я оказалась прямо на пути гнедой лошади, на которой восседал их главарь. Животное заржало, резко встало на дыбы, и вся шайка замерла.

— Смотрите, девка! — произнес самый наблюдательный.

Я одарила его презрительным взглядом, одновременно подмечая ножны с мечом на его поясе. Их предводитель лишь хмыкнул и слез с лошади, внимательно разглядывая меня маленькими глазками-пуговками.

— Откуда такая краса вылезла? — хмыкнул он и заковылял ко мне, нацепив щербатую улыбку на рябое лицо. — На деревенскую уж больно не похожа.

— Как и вы на торговцев, — хмуро подметила я ледяным тоном. А после медленно и спокойно поставила лукошко с ягодами у ближайшего дерева, пока они ржали над этим очевидным фактом.

Рябой остановился, ухмыляясь шире, и кинул взгляд на мой лук, будто уже примеряя его к своим грязным лапам.

— Какая умная нашлась! Да еще и смелая, поди. Вон какой лук нацепила. Дай-ка посмотреть, а?

Дойти до меня главарь не успел: я уже целилась ему точно в лоб из этого самого лука. Мой прицельный вдох прозвучал для них как приговор.

— Даю вам шанс развернуться и отправиться восвояси, — спокойно произнесла я без тени страха в голосе, лишь с молчаливым вопросом внутри себя:

«Смогу ли я убить всех, не используя магию?»

Стрел в колчане у меня было семь, кинжал за поясом — единственный, а разбойников — десять. И все сейчас как один заржали, как падальщики, уверенные, что добыча перед ними скоро будет уже едва теплой.

— Ха-ха! Да она с ума сошла! — прозвучал зычный смешок со стороны шайки бандитов.

— Лук убери, милая! Себе хуже сделаешь. Сдавайся по-хорошему, и, может, мы тебя...

Договорить разбойник не успел: стрела вонзилась ему точно в глаз, едва не пробив череп насквозь. Я молча проследила за тем, как улыбка на лице предводителя застыла, как трещина на льду.

— Что за… — вырвалось из глотки одного из разбойников, когда их главарь завалился набок, почти как срубленное дерево. Безвольной тушей он тяжело рухнул в пыль. И в этот миг разбойники сорвались с цепи.

— Хватай ее! — взревел тот же голос, полный ярости и животной злобы.

Тут-то все и завертелось, как в мясорубке, в которую я сама себя загнала.

Разбойники заревели в унисон, как стая бешеных волков, учуявших кровь. Кто-то уже прыгал с лошади на землю, кто-то дергал из ножен ржавое железо, а кто-то просто орал, пытаясь заглушить собственный страх. Они действовали на инстинктах: бессвязно, злобно, впопыхах.

Я — нет.

Пока они осознавали, что их вожак валялся с выбитым глазом, я стреляла: раз, два, три. Грудь, горло, висок. Каждый выстрел как заклинание. Хрип за хрипом, сплошные падающие тела.

Четвертый разбойник был слишком близко. Он уже несся на меня, дико рыча, с мечом, который больше походил на резак мясника. Стрела вошла прямо ему в грудь. Я загнала ее туда, где сердце, и остановила его следующий стук, будто резко дернула за поводья.

Дальше началась резня.

Стрелы почти закончились, как и роскошь стоять на расстоянии. Я пыталась пятиться в чащу, мечтая раствориться в лесу, как тень, но тщетно. Разбойники были ближе, чем дышащая мне в спину смерть.

Пятый не просто подошел — он рухнул на меня как бревно. Здоровенный, с мясистыми руками и глазами, полными гнойной ненависти. Он ударил по-настоящему, наотмашь. Я подняла лук — свое последнее спасение.

Треск. Всплеск отдачи в руке. Лук треснул и умер в руках, как хрупкий щит из костей. Его осколки ударили мне в лицо.

Но рука с последней стрелой не дрогнула. Я вогнала ее глубоко ему в горло по самую перьевую оплетку. Горячая кровь хлестнула по лицу, как пощечина. Плевать.

Безвольное тело повалилось на меня, и я с трудом отшатнулась от него, как от прокаженного. Не дать себе упасть вслед за ним было для меня важнее всего.

Я лишь успела выдернуть кинжал из-за пояса. Ведь думать было некогда. Да что там, не было времени даже для лишнего вдоха.

Четверо. Осталось еще четверо.

Ярость в глазах, непонимание и злость — вот тот самый коктейль, что пьянил их рассудок и заставлял бросаться на меня совершенно бездумно. И пусть я была меньше и слабее, но уж точно быстрее.

Потому я кинулась первой. Ближайший, с поднятым топором, не успел ничего: лезвие кинжала вонзилось ему в подмышку, где броня была лишь позорной формальностью. Он завопил, но я, не мешкая, развернула его тушу, как щит, ровно в тот миг, когда второй нанес удар мечом.

Сталь вошла в плоть напарника с влажным хрустом. Он захрипел, а я уже шла дальше — била атакующего прямиком в шею. Точно. Быстро. Не колеблясь.

Третий вынырнул сбоку — массивный, быстрый и слишком уверенный в себе. Пожалуй, у него были на то причины: я попыталась отбить его удар, но не успела.

Меч вонзился мне в бок.

Чудом не рассек живот, но впился, как клык, глубоко и жадно. Боль вспыхнула мгновенно, словно огонь, взметнувшийся по нервам до самых зубов. Я сдавленно зашипела, как змея. Горький вкус крови мигом ядом разлился во рту.

Глаза обожгло — не знаю, от слез или ярости. Я рванулась, стиснув зубы, и, проскользнув под рукой громилы, почти на ощупь, будто в тумане от боли, застилавшем глаза, взмахнула кинжалом.

Он смачно вонзился ему прямо меж глаз, по самую рукоять, вбитый моей ненавистью, точно гвоздь. Разбойник дернулся, глупо моргнул, будто корова на убое, еще не осознавшая, что уже мертва. А потом тяжело рухнул на землю, словно мешок с костями.

Кинжал остался в его черепе. И у меня не было ни сил, ни проклятого времени, чтобы его выдернуть. Один неверный выбор — и я лишилась оружия, которое хорошо знала.

У меня остался только меч: тот самый, что я с трудом выхватила у мертвеца. Он был тяжелым и слишком длинным, но мне все равно приходилось держать его мертвой хваткой. Ведь я обязана была бороться дальше.

Последние двое разумно пытались взять меня измором. Они не нападали, а кружили, загоняя в петлю. Я понимала это, видела, чувствовала. А они знали, что я устаю.

Мои движения стали вязкими, вдохи — хриплыми, а кровь так предательски стекала по ребрам. Мое тело выдыхалось, но не собиралось умирать.

Я сорвалась с места из последних сил. Выпад вперед, обманный маневр. Меч противника проскользил мимо, а мой с глухим звуком вошел в череп мужчины. Тот последний раз всхлипнул, а после глаза его застеклянели.

И тогда я с ужасом поняла: меч тоже застрял. Тянула, дергала — бесполезно. Пальцы соскальзывали от крови, вены горели, а второй уже несся на меня, как пущенное копье.

Тогда это и произошло.

Холодная сталь вонзилась в мою спину тихо, без предупреждения, но с изысканным садизмом. Меч вошел, не встретив никакого сопротивления. Лишь жар боли вспыхнул в теле так, будто кто-то разжег внутри меня второе солнце. Я заорала — не как девушка, как зверь, которому сорвали кожу, но не добили.

Последний из разбойников, единственный, комухватило дурной удачи остаться в живых, победно засмеялся, захлебываясь в бредовом торжестве. И тогда он резко выдернул меч, и я почувствовала, как лезвие царапнуло по кости и разорвало все, что было во мне целым.

«Без магии не получилось…» — с грустью осознала я.

Задетое легкое горело, тело наливалось свинцом, но я все еще стояла. Все еще дышала. А после медленно развернулась к тому смертнику, что посмел это сделать.

Мой взгляд — синее пламя, которое стерло усмешку с губ мужчины, превратив ее в настоящую гримасу страха. И я видела, как у него — сильного, бывалого, жестокого — ноги начинали дрожать.

— Н-нет, прошу, госпожа… П-пожалуйста… — вдруг заскулил он в диком припадке ужаса и упал на колени в грязь, в пыль, в кровь своих же братьев.

Но просил он зря. Меня уже не было.

Тьма взяла надо мной верх. А я стала чистым, синим огнем, не знающим ни пощады, ни жалости. Силой, от которой стонал лес и пряталось солнце.

Я подняла руку — и разбойник поднялся вместе с ней, оторванный от земли, словно легкое перо. Он захлебывался воздухом, хрипел, точно выброшенная на берег рыба, давился собственным страхом. Его конечности дергались в пустоте, глаза закатывались, превращая лицо в маску чистого ужаса.

Тогда одно-единственное заклинание сорвалось с моих губ тихо, точно молитва или самое страшное из проклятий. Ведь Тьма, точно плети, мигом оплела его по моей воле.

А потом я сжала кулак.

Хлопок — глухой, мерзкий, будто лопнул перетянутый бурдюк. Кровь — густая, горячая, как дождь из кипящей смолы — обрушилась на меня, заливая с головы до ног.

Первый мой вдох походил на глоток стекла. Второй уже четко отдавал металлом.

Тело пульсировало от боли, но разум отчетливо осознавал: лезвие было отравлено. Я спотыкалась, но шла к лукошку, словно все еще верила, что это имело значение. Только вслух с трудом смогла пробормотать хриплые, но важные слова:

— Значит, стало тебе мало моей крови? Еще захотел? Ну так жри этого безголового, но другие трупы трогать не смей — придут за ними скоро.

Я обращалась к лесу. И лес в ответ громко и хищно прошелестел листвой, соглашаясь на мою сделку.

Он был голоден. И я его накормила.

То, как он жрал, я видела, уезжая на украденной повозке. Отвратительное зрелище. Однако мне пришлось крепче сжимать зубы и заставлять лошадей ускориться. Ведь мне нельзя было останавливаться.

Пускай деревья плыли перед глазами. Все плыло. Я понимала: как только яд начнет распространяться, а я потеряю слишком много крови и вырублюсь — меня сожрут. Не звери, а лес. Он.

И потому о том, в каком виде сейчас я была, даже думать не хотелось. Да и не до того было. Я валялась на повозке, тщетно пытаясь залечить собственные раны. Но кочки вгрызались в позвоночник, каждая как новый удар под ребра.

Я почти потеряла сознание. Почти. Однако мне удалось каким-то чудом доехать до деревни и пока еще не вырубиться от боли и отравления.

Решала, куда направиться, я недолго, сразу же свернув на знакомую улицу. Я лишь слегка не справилась с управлением, и кони, дико заржав, просто снесли забор нашего кузнеца Геральда. Но зато довезли меня едва ли не до самых дверей, где я осторожно, будто на сломанных ногах, сползла вниз.

И тут же пожалела об этом.

Перед глазами все плыло, и я шаталась вместе со всем миром. Услышав, как кто-то выбежал из дома, я кое-как повернула голову… и просто застыла на месте вместе со временем.

Нет. Только не это. Только не он. Не сейчас.

Тьма, мне и без того хватало видений на грани бреда! Я уже давно сомневалась, где проходила граница между сном и явью, но чтобы вот так в лоб, без предупреждения, по самому больному? Это было жестоко даже для нее.

Ведь я уставилась на него, будто боялась, что, если закрою глаза, он исчезнет… Или, наоборот, приблизится.

Мой мальчик-вдохновение, который раньше не давал мне грустить. Когда-то я придумала его — маленькая, испуганная, почти невидимая для мира девочка, — лишь бы кто-то остался со мной во Тьме, что так пугала меня по ночам. Хоть кто-то.

Потому я и нашла его во снах, где мы — два вольных духа — крали звезды, играли в пиратов и пересекали океаны из молока и мрака. Он был моим идеальным слушателем. Тем, кого нельзя было потерять, потому что он никогда по-настоящему и не был рядом.

Сколько это длилось? Год, может быть, два? Я уже плохо помнила. Время во снах текло иначе.

А потом, в один из дней, Мать раскрыла мою маленькую тайну. Она поняла, почему я вечно была такой уставшей после сна и постоянно витала в облаках. Тогда Она не на шутку разозлилась и, прошептав всего лишь одно заклинание над моей спящей головой, навеки отрезала путь в тот прекрасный, пусть и нереальный мир.

И как бы горько и долго тогда я ни рыдала — она все равно осталась холодна и равнодушна к моим мольбам. И тот мальчик из снов остался лишь приятным воспоминанием из моего детства.

Я выросла, научилась забывать. Или, по крайней мере, делать вид. А его образ все равно остался где-то под кожей, в самой глубине, как шрам после ожога, который уже не болит, но никогда не исчезнет.

И я была уверена: он лишь плод моего детского отчаяния. Ничего больше.

До этого момента.