Бегущая от Тьмы

Эта мысль отрезвила меня с силой леща. И я, зависшая посреди окровавленной улицы в воздухе, на самом деле находилась в непроницаемом куполе его удерживающего заклинания. Почти как животное, запертое в клетке, точно выставленное публике на потеху. Только вот никто не смеялся.

Копоть забилась в ноздри, а сама я была до нитки искупана в чьей-то крови. Я ничего не видела перед собой до этого момента. Теперь же отчетливо услышала его судорожный выдох, полный такого искреннего облегчения, что становилось страшно. Словно Данте и сам не верил, что меня удастся вернуть.

И тут меня прошибло: что такого я могла сделать, что даже ониспугался?

Склизкий ком из гари и отвращения к себе застрял в горле. Но последнее, что я помнила, — это громкий пульс в висках, голос Матери в темноте и ослепительный гнев, сжегший мое «я» до развевающегося на ветру пепелища.

Только вот люди это зрелище явно никогда не забудут.

Те самые, что все эти месяцы делили со мной кров и быт. Они теперь смотрели, как мы с магом медленно опускались на землю, щедро усыпанную трупами и залитую свежей, рубиновой кровью.

Горожане несмело выходили из уцелевших домов и смотрели на нас. В их глазах не было ни радости, ни облегчения, только чистый, первобытный страх.

Я его знала. Я выросла с ним под боком. Я пила его с молоком матери, которая снова и снова пыталась меня убить.

И даже когда меня настигала дрожь отката, та самая, что прокатывалась по всем ведьмам, как соленый хлыст, стоило им пренебречь гранью собственного резерва, я все равно не могла не замечать эти взгляды людей: их тихую, липкую ненависть.

Женщина в толпе, с лицом, надтреснутым от ужаса, первой высказала вслух общую мысль:

— Так она ведьма!

И то, как крепко прижал меня к себе маг, говорило мне одно: мне стоило испугаться этого обвинения. Ведь что мне орки, если истинную угрозу в этом мире всегда несли в первую очередь сами люди? Здесь можно было бы долго спорить, кто из нас был кровожаднее.

— Да не простая ведьма, а черная… Видела синий огонь на ее пальцах? Явно проклятая девка, не иначе, — вторила ей уже осмелевшая толпа.

И, выхватывая эти фразы из гущи голосов, я заметила выбежавшего из переулка старосту. Он несся с мечом наперевес, а изумрудные глаза сияли яростью и решимостью, на которую был способен не каждый.

Я видела, как он пытался отыскать истину в хаосе, но вокруг было слишком много крови. Слишком много страха. И слишком много тех, кто жаждал мести.

— И что вы тут столпились? Посевы горят на южных полях! Живо все туда. Никто не пойдет по домам, пока мы не потушим весь огонь! — громогласно рявкнул он на быстро притихшую толпу так, чтобы услышали все.

И под этим твердым взглядом ни один из мужчин не осмелился возразить. А вот женщина — вполне.

— Шон, да эта девка, с которой твой сын якшался, ведьмой оказалась! Что же, мы бросим эту дрянь без присмотра?

И было видно, как слова эти ударили по ничего не знающему старосте. Первая его реакция — неверие. Он лишь фыркнул пренебрежительно и громче прикрикнул на всех, чтобы поторапливались.

Только когда он убедился, что большинство, недовольно бурча себе под нос, но все же двинулись на подмогу к окраине, чтобы тушить пожар, он наконец выцепил среди толпы нас с Данте.

Двигаясь к нам неспешно, староста задумчиво и оценочно скользнул по мне взглядом. Но, казалось, рука мага на моей талии смущала его куда больше, чем мои собственные руки, обагренные кровью. И он сделал свои выводы из увиденного, не желая разбираться во всем досконально:

— Если это правда, то лучше вам двоим уйти. Сегодня же… А если ты, Адель, решишь остаться — будь готова к суду. Даже если это все ошибка, тот факт, что именно из-за тебя пришли в нашу деревню орки, когда не смогли купить у контрабандистов оружие, кажется бесспорным. Поэтому...

Староста сделал весомую паузу, молча глядя в мои заледеневшие от шока глаза. И человек, с которым я играла в шахматы зимними вечерами, который доверил мне обучение младшего сына, а его старшему я прикрывала тылы на охоте всю зиму, теперь смотрел на меня как на вшивую собаку, которую по глупости приютили в доме.

Я была поражена тем, как радикально его голос мутировал из теплого баритона в холодную корку льда:

— Уезжай, Адель. И не возвращайся… Ну а ты, Данте...

— Обойдусь без ваших наставлений, — сухим, как полынь, голосом отрезал маг.

Я хотела бы что-то сказать, защитить себя, извиниться, но губы не слушались. Глаза застилал туман. А озноб начинал колотить меня так, словно посреди жаркого лета вдруг пошел леденящий душу снег. И Данте, видя, в каком я была состоянии, молча подхватил меня на руки и унес прочь.

Он нес меня сквозь дым все еще горящих домов на окраине, точно уносил реквизит со сцены трагедии. А ночное небо опустилось на деревню, как задернутая кулиса, сшитая из сажи и страха.

Тьма с хлопьями пепла оседала нам на плечи так же неспешно, как приходило ко мне понимание: я вновь пыталась выстроить свой крохотный, нелепо хрупкий мирок — старательно, отчаянно, но все так же безнадежно. Я верила, что смогу в нем просто жить: неловко, ошибаясь, радуясь случайным мелочам в чужой глуши.

И мне искренне казалось, что все ужасы остались в той прошлой жизни, за горой Эндерхана. Но теперь мне пришлось признать то, что я так отчаянно отрицала: эта гниль во мне — не проклятие.

Тьма внутри была не занозой под кожей, а моей сутью. Ее было не выжечь никаким огнем. И сколько бы я ни старалась притворяться своей среди людей, я все равно осталась чужачкой, которой стоило лишь раз оступиться — и ее тут же разоблачили. А потом с равнодушной прямотой сказали топать, куда и положено.

Жаль, я только не знала куда.

А тут еще он, до абсурда красивый. И ведь действительно зачем-то тащил за собой, упрашивал потерпеть немного, уверял, что все будет в порядке.

Однако, когда парень обрабатывал мои раны наспех в своем доме, я даже сквозь туман отката отворачивала от него лицо.

Не хотела, чтобы он жалел меня. Ни он, ни кто бы то ни было еще. Жалость — дрянь. Она давала ложную надежду, что ты кому-то важна, а потом… потом слишком больно было осознавать, что ошибалась.

— Что с ней? — Басистый, встревоженный голос новой нотой звучал в пустой комнате, где до этого момента лишь тихо потрескивал камин да толклись сухие травы в ступке. Маг создавал наспех лекарство, но даже я не знала, чем исцелить то, что сломалось во мне с громким треском.

— Предел преодолела практически без осложнений, но… Выждать необходимое время после Становления не вышло. Почувствовала опасность и… — Голос Данте оборвался, когда дверь распахнулась с резким стуком и в комнату влетело темнокожее бедствие.

— Адель! Что с ней, Данте?! — воскликнула Ева с широко распахнутыми глазами.

Маг тяжело вздохнул, но его взгляд тут же заметался между нами двумя, после чего он быстро взял ситуацию в свои руки, переходя на ее язык:

— Ева, нужна твоя помощь. Мы уезжаем с Эдель этой ночью. У нас мало времени. Ты можешь сходить в монастырь и забрать ее вещи?

— Уезжаете?.. Но как же… А… А можно с вами? — Ева вспыхнула, и ее голос ощутимо задрожал от паники. — Не оставляйте меня здесь одну!

И, возможно, из-за прозвучавшей в ее тоне обиды я решилась заговорить, даже несмотря на тошнотворный жар в венах. Медленно подняла на нее глаза — хрупкие, треснувшие сапфиры. Внутри них не было ничего, кроме выцветшей Тьмы.

— Ты же видела синий огонь на улице. И понимаешь, что это значит.

Мой глубокий вдох и короткое признание:

— Я черная ведьма, Ева.

Эти слова упали в тишину, как камни в колодец. И губы подруги задрожали.

Я ждала, что она отшатнется, спрячется за спину Данте или вовсе сбежит, проклиная свою доверчивость. Ждала, потому что привыкла. Потому что вся моя жизнь — это путь, на котором от меня уходил каждый, кто заглядывал глубже вершины айсберга.

Вот только высокая, смуглая девушка смотрела на меня кофейными глазами до боли прямо, а потом без тени сомнения подошла и села рядом.

— И что это должно изменить? Ты все та же девушка, что спасла меня в тот день, когда все остальные хотели отвернуться.

Ева взяла мою руку — все еще покрытую алой кровью — и крепко сжала. Говорила она тихо, но с такой непоколебимой решимостью, что слова казались весомее любой клятвы:

— Ты моя подруга. И я с тобой до конца.

Ее солнечная улыбка была контрастна той Тьме, что жила внутри меня.

Я собиралась сказать простую и уродливую правду: я не стоила того. Ведь все дороги со мной вели в тупик. Но я не смогла: меня скрутило от боли, резанувшей с очередной волной отката, пожирающего мои внутренности, как злостная гангрена.

И время снова не то чтобы было бесконечно, но так тягуче тянулось, мне назло. Позволяло смаковать каждый момент, каждый спазм и бесконечную агонию.

Данте пытался отпаивать меня горьким снадобьем, где большая часть — простая водка. Она сжигала горло, но не выжигала боль. Его же голос, нечто сравнимое с дождем, успокаивал, тушил мой внутренний пожар и заставлял верить.

Во что? Я сама толком не знала. Просто следила за ним и думала об одном: «Если он меня погубит, то так тому и быть».

После снадобья мне стало плевать даже на мою судьбу. Оттого было так поразительно осознавать, что другим — нет.

Так, когда Геральд уже седлал двух коней, я смотрела на круглую луну, что так стремительно кренилась за горизонт. А с иной стороны, словно соперничая с ней в красоте, собиралось всходить алое солнце. Небо же, словно не определившись, кого оно больше любит, рвало себя напополам, позволяя обоим светилам ненадолго украсить собой его шаткий свод.

Жаль, что ненадолго. Потому что на смену одному всегда был обязан прийти другой.

Вот и Кайл явился. Узнал все-таки и прибежал: с пустыми руками, но с окровавленным мечом на перевязи, а сердце, горячее, словно печка, стучало в груди навылет. Отчаянный, смелый, он слишком поспешно оценил обстановку вокруг и тут же бросился на лошадей:

— Ты не заберешь ее! Адель, ты не должна…

И взгляд ядовито-зеленых глаз с ненавистью впивался в того, кого он считал виновником всех бед. Вот только не знал он, что кормил все это время волка в овечьей шкуре.

Я чувствовала себя виноватой за это и оттого бросилась наперерез Данте, преграждая тому дорогу, без слов произнося одним взглядом: «Я сама».

— Хорошо, что пришел. Мне нужно отдать тебе долг, прежде чем я уеду. Позволь самой решить, как именно.

Кайл втянул воздух, с непониманием и растерянностью глядя, как я приближалась. Потому мне так легко удалось приблизиться к нему вплотную и, привстав на носочки, поцеловать его в сухие губы, со вкусом пепла на языке.

И я не думала, что поцелуй со столь светлым и добрым парнем окажется на вкус таким горьким. Однако это был не тот день и не та ночь, когда у нас еще оставался выбор. И Кайл, словно почувствовав, что это действительно прощание, сам с жадностью впился в мои губы. И тем самым все больше убеждал меня, что я права.

А мой поцелуй был лишь способом сказать ему «прости» за то, что я сделаю после. Я собиралась без боли, но вырезать из его души с мясом то, что было похоже на опухоль. То светлое и яркое, что зародилось в его душе при нашей встрече, но теперь, со временем, я была уверена, станет отравлять.

Я не хотела для него этой боли. Не хотела, чтобы он страдал. И оттого я выдрала все его чувства, как колючку, не успевшую загнить, — быстро, ловко, с той самой нежностью, что другие называли убийством.

А взамен оставила нечто иное.

Он был охотником? Значит, теперь он станет лучшим из них: скорость, слух, легкость, умение держать удар — все, что нужно для того, чтобы он и один точно не пропал в этом лесу. А еще — силы, чтобы не оборачиваться мне вслед, когда уеду.

Но как бы я ни старалась, как бы ни плела заклятия и не прятала боль под улыбкой, пустота в нем не исчезала. Она зияла — черная и всепоглощающая, как кратер от метеорита. Я чувствовала: никакая магия, даже самая древняя, не способна зашить ту дыру, которую я сама в нем вырезала.

Вот почему я не отстранилась от его губ сразу. Было так страшно, словно я стояла на краю обрыва, босыми ступнями цепляясь за осыпающуюся кромку. Я медлила, зная: стоит мне отступить — и наши пути разойдутся навсегда. И потому втайне наслаждалась теплом его дыхания на щеке, едва позволяя себе вдох.

И только когда внутри на краткий миг утихла колеблющаяся тень, я сделала необходимый шаг назад, но побоялась тут же взглянуть ему в глаза. Ведь там больше не было ни боли, ни злости. Не было даже надежды, лишь тишина — та, что бывает в доме, где давно никто не живет. Пустота, в которой гулко стучал ветер по разбитым стеклам.

— Зачем ты так… — хрипло выдохнул он, и его голос звучал так, будто резал меня без ножа, но до самой кости.

Однако слез в моих глазах все равно не было. Я знала, что поступала правильно. Или же хотела так думать.

— Я же говорила... чудовища ближе, чем ты думаешь.

Кайл не ответил. Только закачал головой потерянно, скидывая всю мою магию с плеч, как налипший пепел.

И я невольно нахмурилась, не понимая, где допустила ошибку. Ведь, несмотря на все мои старания, та дыра в его груди вдруг начала затягиваться пугающе быстро. Мои дары остались с ним, но жутко больные чувства проросли в нем вновь, как сорняк.

Так все мои усилия разбились с хрустом о его тихое:

— Пожалуйста... не уходи...

Он едва слышно выдохнул, но в этих трех словах было больше боли, чем в крике. И столько глухой мольбы, что всем монахиням должно было стать стыдно. Они никогда бы не смогли так искренне просить. А в малахитовых глазах — в тех, что были когда-то глазами первого, кто принял меня на этой земле, — вновь вспыхнули те самые огни неубиваемой надежды.

И я с ужасом поняла: эта отрава внутри оказалась куда сильнее, чем я даже могла представить. Оттого я так явно и терялась от его слов, бессильно отступая назад, как проигравшая все, что могла.

Тогда на помощь пришел тот, кто все это время стоял за спиной — молчаливый свидетель моего провала.

— Чужие чувства не так просто перекроить, Эдель. Однако память — куда проще... Уйди с дороги, Кайл, если не хочешь, чтобы я сам за тебя взялся.

И голос Данте, вьюжный, жесткий, звучал до ужаса полным решимости сделать то, о чем он говорил. Потому Кайл, даже не колеблясь, стиснул кулак на эфесе меча и шагнул вперед.

И если раньше я сомневалась в том, что любовь действительно убивает здравый смысл, то теперь нет. Потому что охотник без тени сомнений шагнул вперед.

— Я не боюсь тебя, Данте.

Только после этой фразы ему можно было поставить смертельный диагноз: «Без ума влюблен». Буквально.

У меня же не осталось ни желания, ни сил спорить с безумцем. Не было времени на разговоры и сожаления. Одного взгляда было достаточно, чтобы Кайл, не сделав и трех шагов, начал плавно оседать на землю под давлением моей усыпляющей магии. Так он потерял сознание там, где еще секунду назад был готов пролить кровь за меня.

Однако я не могла этого позволить.

— Не вышло по-хорошему — пришлось по-плохому.

Мой голос прозвучал как финальный удар по крышке гроба. Я смотрела на друга, лежащего в пыли, и чувствовала, как чья-то чужая тяжелая ладонь без слов опустилась на плечо. Такая простая поддержка, к которой я вовек не смогла бы привыкнуть.

— Идем. У нас действительно мало времени.

И Данте был прав. Луна, что так укоризненно на меня смотрела, практически полностью растаяла в лучах появившегося солнца.

Огонь, что совсем недавно пожирал улицы, уже стих: его угомонили те, кто еще держался на ногах после ночной резни. Выжившие стражи до этого момента тушили последние тлеющие угли, а теперь с тем же упорством спешили избавиться уже и от нас.

Мы облегчили им работу, уезжая по собственной воле. Ведь ничего другого нам и не оставалось.

На ходу я обернулась напоследок. Ветер хватал меня за плечи, целовал волосы, будто пытался остановить, но я лишь крепче цеплялась за поводья. Мой взгляд нашел Еву: та ехала следом, тише обычного, но с упрямо ровной спиной.

В этом молчании не было растерянности, только решимость, выточенная из тех жизненных невзгод, что еще ни разу ее не сломили. Подруга не нуждалась в лишних словах. Мы обе знали: дороги назад больше не было.

И потому я дала увезти себя тому, кто без сомнения знал, куда шел и что ему было нужно. И в этой уверенности — чужой, но пугающе надежной — я вдруг позволила себе самое редкое из своих состояний: слабость.

Я позволила себе смириться и принять неизбежное. Ведь под копытом моего коня хрустело все, что я оставляла за спиной: мои пустые мечты о доме и вера, что я могла стать кем-то другим.

Мне вновь приходилось смять остатки моей прошлой жизни и выбросить их за спину, чтобы снова нырнуть в неизвестность. Вот только в этот раз я брала с собой еще и пару попутчиков. Они открывали передо мной дорогу, существование которой я раньше даже не допускала. Дорогу, где не нужно было больше прятаться.

— Ну так… и куда же мы направляемся? — все же спросила я, когда наш темп замедлился, а тропа сузилась между все еще темными деревьями.

В ответ глаза Евы засияли ярче, будто в них отражалась уже не ночь, полная пережитых ужасов, а пылающий восход, несший новый день.

— Разве это неочевидно? — произнесла она с легкой улыбкой на губах, ведь иначе говорить о цели нашего путешествия не могла. — В столицу. В город Грез.

Для нее это был родной дом. Для меня — просто точка на карте. Город, имя которого несло вкус чужой мечты, для меня ничего не значил. Я не знала, что ждет меня там, не строила лишних иллюзий и все же была готова ехать хоть в пасть дракона, если это означало, что я не вернусь назад. Не увижу того пепелища, что догорало за спиной по моей вине.

Только вот от себя не убежишь. От Тьмы — тем более.

И сколько бы миль ни было между прошлым и будущим, пустота внутри, как молчаливый спутник, сидела в тени за моей спиной и шептала.

Шептала, что все это лишь начало.