Все, что могло дойти до Кадфаэля, было, разумеется, уже известно Хью. В те дни во всей Англии и шерифы, и их осведомители держали ухо востро. Если Жос де Динан в Ладлоу действительно замышлял измену, а потом передумал, что ж, Хью принял как данность – правда, довольно сдержанно – его нынешнюю лояльность и не спускал с него глаз. Подозрительность, порожденная междоусобной войной, была не самым значительным бедствием, но достаточно прискорбным. Хорошо, если между испытанными друзьями еще сохранялось полное доверие: в такое тревожное время у каждого могла возникнуть острая необходимость опереться на надежное плечо товарища.
– Что ж, будем надеяться, – подытожил Хью, – что теперь, когда король Стефан со своим войском движется на Вустер, никто не посмеет к нам и носа сунуть или кого-нибудь тронуть пальцем – ведь Стефан будет поблизости. Однако в любом случае я ни на минуту не перестаю прислушиваться и приглядываться. – С этими словами Хью поднялся со скамьи, стоявшей у стены сарайчика Кадфаэля, где изредка в одиночестве отдыхал душой. Потянувшись, он добавил: – А сейчас в кои-то веки я отправляюсь домой, в свою постель, раз уж из жениной меня изгнал мой собственный нахальный отпрыск. Впрочем, откуда такому благочестивому монаху, как ты, знать о горестях отцовства!
Действительно, откуда?
– Все вы, женатые люди, должны к этому прийти, – благодушно сказал брат Кадфаэль. – Третий лишний там, где двое поглощены друг другом. Я пойду к повечерию и помолюсь за вас.
Однако монах зашел в лазарет, чтобы вместе с братом Эдмундом осмотреть престарелых и больных, ослабевших от голода и с трудом поправлявшихся после скитаний, а также сменить у раненого, ножевая рана которого плохо заживала, повязку. Только после этого он пошел к повечерию помолиться за многих, в том числе и за своего друга, его жену и ребенка, который скоро должен был появиться на свет, – за это дитя зимы, времени бедствий.
Англию уже давно сковал зимний холод, и Кадфаэль это с прискорбием понимал. Король Стефан, который был коронован, удерживал, хотя и не очень надежно, бо?льшую часть страны. Императрица Матильда, соперничавшая с ним за право на престол, держала в своих руках западные графства. Эти родственники совсем не породственному терзали друг друга и Англию, поскольку каждый пытался всеми средствами добиться цели. Но жизнь, и служение Господу, и земные труды должны идти своим чередом, бросая упрямый вызов судьбе. Времена года сменяются, несмотря на войну, и надо пахать, сеять и жать. А аббатству и Церкви надлежит и далее возделывать пажити человечьих душ, сеять добро и пожинать благие плоды. Брат Кадфаэль не боялся за будущее, как бы туго ни приходилось сейчас простому люду. Ребенок, который родится у Хью, будет зачином нового поколения, новым началом и утверждением, весенним ростком в середине зимы.
В последний день ноября брат Гервард, субприор Вустерского бенедиктинского монастыря, появился в помещении капитула Шрусберийского аббатства Святых Петра и Павла, куда он прибыл накануне ночью и где его как дорогого гостя принимал в собственных покоях аббат Радульфус. Большинство братьев не знали о его приезде и поэтому гадали, что за персону их аббат с таким почетом ввел в зал, усадив по правую руку от себя. На сей раз и брат Кадфаэль был осведомлен не больше других.
Аббат являлся полной противоположностью своему гостю. Радульфус был еще не стар, высокий, энергичный, с резкими, аскетичными чертами лица, и за его внешним спокойствием ощущалась немалая сила. В случае необходимости он мог вспыхнуть, и тогда те, кто обжегся, благоразумно отступали, однако это пламя всегда находилось под властью рассудка. Человек, который сопровождал аббата, был старик небольшого роста, худощавый, хрупкого телосложения, с тонзурой на седой голове. В нем ощущалась усталость, очевидно после долгого путешествия. Взгляд старческих глаз был пристальным, резкие складки у рта говорили о несгибаемом характере.
– Наш брат Гервард, субприор из Вустера, – сказал аббат, – явился к нам с поручением, которое я без вашего содействия не могу помочь ему выполнить. Поскольку многие в эти дни потрудились, помогая несчастным, бежавшим к нам из Вустера, вы, возможно, слышали от них что-нибудь относящееся к этому делу. Поэтому я попросил брата Герварда поведать всем вам его просьбу.
Гость поднялся со своего места, чтобы его было лучше видно и слышно всем присутствующим.
– Я послан сюда, чтобы разузнать о двух детях из знатного семейства, юной девушке и мальчике, которые находились в нашем городе на попечении бенедиктинского монастыря и сбежали, когда мы подверглись нападению. Они не вернулись, но нам удалось отыскать их следы, которые ведут в ваше графство. Эти дети направлялись в Шрусбери, и, поскольку наш орден отвечает за них, я приехал сюда узнать, добрались ли они до вашего аббатства. Отец аббат сказал, что, насколько ему известно, их тут нет, но кто-нибудь из беженцев мог их видеть по дороге или что-нибудь слышать о них и потом рассказать вам. Я буду благодарен за любые новости, которые помогли бы отыскать их и вернуть в Вустер. Вот их имена: девушку зовут Эрмина Хьюгонин, ей скоро исполнится восемнадцать; она была поручена заботам сестер нашего женского монастыря в Вустере. Ее брату, Иву Хьюгонину, который находился у нас, всего тринадцать. Они – круглые сироты, а их дядя и единственный опекун провел долгое время в Святой земле и, недавно вернувшись, узнал об исчезновении племянников. Как вы понимаете, – сказал брат Гервард после паузы, быстро оглядев собравшихся, – мы виноваты в недосмотре, хотя, по правде говоря, тут не только наша вина. Мы же не могли повлиять на ход событий.
– При такой страшной опасности трудно требовать от кого бы то ни было более успешных действий, – печально согласился Радульфус. – Но ведь это еще дети, они в таком нежном возрасте…
Брат Эдмунд нерешительно осведомился:
– Надо ли это понимать так, что они покинули Вустер одни?
Он не хотел, чтобы в его вопросе прозвучало осуждение, но брат Гервард смиренно склонил голову, услышав в этих словах скрытый упрек в свой адрес.
– Я не хочу оправдывать себя или кого-либо из нашей братии. Однако все получилось не так, как вы, возможно, предполагаете. На город напали рано утром с южной стороны, и мы не смогли сразу оценить, насколько это серьезно и какова численность нападавших, пока они не подошли с севера. Случилось так, что мальчик Ив в это время как раз навещал свою сестру и они оказались отрезаны от нас. Осмелюсь сказать, что леди Эрмина – своевольная девушка. В данном случае сестры сочли за лучшее собраться в церкви и там выждать, чем все кончится, надеясь, что даже эти мародеры – а должен вам сказать, что многие из нападавших были уже пьяны и буйны, – не причинят им вреда из уважения к монашескому одеянию и ограничатся тем, что украдут наиболее ценную утварь. Так вот, хотя сестры все остались в монастырской церкви, леди Эрмина решила бежать из города, как делали очень многие, и укрыться в каком-нибудь безопасном месте. Она заявила об этом сестрам. И поскольку девушку не удалось разубедить, а мальчик ее поддерживал, молодая монахиня, наставница леди Эрмины, решила отправиться вместе с детьми, чтобы доставить их в целости и сохранности в надежное убежище. Когда злодеи убрались восвояси и мы потушили пожар и позаботились о мертвых и раненых, пришло известие, что наши подопечные покинули город, намереваясь добраться до Шрусбери. Их снабдили самым необходимым, но пришлось идти пешком: все лошади были захвачены. Эрмина взяла с собой свои драгоценности и деньги и была достаточно предусмотрительна, чтобы хорошенько их спрятать. И я вынужден с прискорбием сказать вам, что она правильно поступила, уйдя из города, ибо людей из Глостера не остановил монашеский сан сестер и они все разграбили и сожгли, а также похитили несколько самых молодых и красивых послушниц, весьма дурно обойдясь с аббатисой, которая пыталась им воспрепятствовать. Девушка приняла правильное решение, и я молю Бога, чтобы она с братом и сестрой Хиларией находилась теперь в безопасности. Однако – увы! – мне ничего не известно об их судьбе.
Брат Дэнис, попечитель странноприимного дома, который знал всех, кто прошел через монастырские ворота, сказал с сожалением:
– Я с прискорбием должен тебе сообщить, что сюда они наверняка не заходили. У нас таких беженцев не было. Тем не менее пойдем вместе со мной в странноприимный дом и лазарет и поговорим с теми беженцами, которых мы там приютили, – вдруг они смогут поделиться какими-нибудь полезными сведениями. Ведь до сих пор мы ничего не знали об этих молодых людях и поэтому не наводили о них справки.
– Может статься, – предположил брат Матфей, келарь, – что у них в городе есть какой-нибудь родственник, арендатор или старый слуга и они находятся сейчас под гостеприимным кровом и потому не зашли к нам.
– Может быть, – согласился Гервард, несколько приободрившись. – Но я полагаю, что сестра Хилария предпочла бы привести их сюда, под защиту нашего ордена.
– Если никто здесь не сможет тебе помочь, – вставил аббат, – следующий шаг, который обязательно следует предпринять, – это посоветоваться с шерифом. Он наводит справки обо всех, кого приютил город. Ты сказал, брат, что дядя этих детей недавно вернулся домой из Палестины. Отчего он сам не обратится к местным властям? Почему не участвует в поисках? Ведь не может же он все свалить на тебя.
Брат Гервард тяжело вздохнул, при этом его хрупкое тело сначала напряглось, а затем обмякло.
– Их дядя – рыцарь, в жилах которого течет анжуйская кровь. Племянники – дети его сестры. Его имя – Лоран д’Анже. Он только что вернулся из крестового похода и приехал в Глостер, чтобы присоединиться к войскам императрицы. Правда, он явился туда уже после разорения Вустера, и на нем нет вины, так как он не участвовал в этом деле. Однако ни один человек из Глостера не осмелится сейчас показаться в нашем городе. Там король со своим войском, и он в такой же ярости, как и все жители этого несчастного, разграбленного города. Поэтому, в силу сложившихся обстоятельств, поиски детей поручены нашему монастырю. Они ведь ни в чем не повинны, и я так и представлю дело шерифу.
– И ты можешь рассчитывать на мою поддержку, – заверил его Радульфус. – Но сначала, поскольку никто здесь не может сообщить ничего нового… – Он обвел капитул вопросительным взглядом, но все присутствующие только покачали головами. – Итак, мы должны расспросить наших беженцев. Имена детей, их юный возраст и присутствие сопровождающей их монахини могут способствовать тому, что нам сообщат о них какие-то сведения.
Однако, несмотря на упования аббата, Кадфаэль, выходя вместе со всеми с собрания капитула, не был уверен, что эти расспросы что-нибудь дадут. В последнее время он много помогал брату Эдмунду в размещении и лечении изможденных беженцев, и никто ни словом не обмолвился о подобной истории. Беженцы были весьма словоохотливы и рассказывали множество небылиц, но никогда речь не заходила о бенедиктинской монахине и двух детях благородного происхождения, скитавшихся по дорогам без всякой охраны.
К тому же дядя этих детей, очевидно, принадлежал к сторонникам императрицы, а Жильбер Прескот был всецело предан королю; вдобавок после разорения Вустера вражда между двумя партиями вспыхнула с новой силой, как факел при соприкосновении с трутом. Все это грозило очень затруднить поиски. Хотя субприор и получил поддержку аббата Радульфуса, имелось мало надежд на то, что они быстро разыщут племянников Лорана д’Анже.
Шериф принял просителей в своих покоях любезно, но весьма сдержанно. Он с бесстрастным выражением лица выслушал историю, которую поведал брат Гервард. Шериф Прескот был угрюмый мужчина, чернобровый и чернобородый, и внешность его не очень-то к себе располагала. Однако он был хотя и суров, но справедлив, никогда не отступал от данного слова и стоял горой за своих людей, если они выполняли все его приказы.
– Я сожалею об этой беде, – сказал он, когда субприор Гервард закончил свой рассказ, – и еще более сожалею, что должен сразу же тебя огорчить. Ты тщетно будешь искать ваших беженцев здесь, в Шрусбери. С тех пор как напали на Вустер, мне докладывают обо всех, кто бежал оттуда и пришел в наш город. Среди них не было тех, кого ты ищешь. Теперь, когда король усилил гарнизон в Вустере, многие уже отправились домой. Дядя этих детей вернулся, как ты говоришь, в Англию. Так не может ли он лично заняться поисками – тем более что он человек состоятельный?
Гервард, сообщив шерифу лишь имя крестоносца, очевидно, пытался отсрочить неприятные объяснения. Имя дяди пропавших детей говорило лишь о том, что это рыцарь, прославившийся участием в крестовом походе и только что прибывший из Святой земли, где сейчас воцарилось относительное спокойствие. Но вопрос шерифа заставил субприора сказать всю правду.
– Милорд, – со вздохом начал Гервард, – Лоран д’Анже жаждет начать поиски племянников, но для этого нужна твоя поддержка или дозволение его милости короля. Дело в том, что Лоран анжуец, обязанный хранить верность императрице Матильде, поэтому, вернувшись в Англию, он вместе со своими людьми присоединился к ее войскам в Глостере. – Субприор заторопился, стремясь закончить свою речь прежде, чем его прервут: ровные брови шерифа уже сурово сдвинулись, в прищуренных глазах читалось явное неодобрение. – Он прибыл в Глостер через неделю после вустерского дела, не принимал в нем участия, ничего не знал об этом и не может нести за него ответственности. Когда д’Анже приехал, то сразу узнал, что его юные родственники пропали, и единственное его желание сейчас – отыскать их и доставить в безопасное место. Но ведь ни один человек из Глостера не может приблизиться к Вустеру и вообще въехать в земли короля без особого разрешения.
– Значит, ты, – промолвил Прескот после затянувшейся паузы, – печешься о благе врага короля.
– Прошу прощения, милорд, – мужественно ответил Гервард, – меня заботит участь юной девушки и мальчика в нежном возрасте, которые не сделали ничего такого, за что их можно было бы считать врагами короля или императрицы. Нас волнуют не раздоры враждующих партий, а лишь судьба двух детей, находящихся на попечении ордена. Естественно, мы чувствуем себя ответственными за них и делаем все от нас зависящее, чтобы найти пропавших детей.
– Да, конечно, – сухо согласился шериф. – К тому же ты из Вустера, а поэтому вряд ли питаешь добрые чувства к врагам короля и, конечно, не захочешь помогать им.
– Мы пострадали от них, милорд, как и все в Вустере. Король Стефан – наш сюзерен, и мы признаем его. Единственное, что мной движет в данном случае, – это долг по отношению к двум детям. Представь, как сейчас волнуется дядя, их единственный опекун! Все, о чем он просит, – и все, о чем мы для него просим, – это разрешения на въезд в земли короля без оружия, для того чтобы без промедления заняться поисками племянников. Конечно, человек из Глостера, сколь бы невиновен он ни был, не обретет полной безопасности, даже заручившись поддержкой его милости и королевской охранной грамотой, если попадет в ваше или наше графство, но он готов подвергнуться такой опасности. Он приносит торжественную клятву, что, получив дозволение, будет заниматься только поисками детей, не преследуя никакой иной цели. Он поедет безоружный, в сопровождении одного-двух слуг. Милорд, умоляю тебя об этом ради блага его подопечных.
Аббат Радульфус присоединился к просьбе, правда, весьма сдержанно:
– Мне кажется, что от крестоносца с таким незапятнанным именем можно, вне всякого сомнения, принять подобную клятву.
Несколько минут шериф размышлял, храня мрачное молчание и сдвинув брови, затем произнес холодно и отчетливо:
– Нет. Я не выдам такой грамоты, и, даже если бы здесь находился сам король и собирался дать ее, я бы убедил его милость не делать этого. После всего, что случилось, на моей земле любой человек из той партии будет считаться пленником и даже лазутчиком. Если его схватят при подозрительных обстоятельствах, он может лишиться жизни, а если у него нет никаких дурных намерений, то, по крайней мере, он лишится свободы. Даже человек, давший вышеупомянутую клятву, может невольно приобрести сведения о замках и гарнизонах, которые позже сослужат хорошую службу врагу. И наконец, что важнее всего, мой долг – бороться с врагами короля и сокращать их число, как только представится такая возможность. Если я могу лишить их такого славного рыцаря, то непременно это сделаю. Не в обиду будь сказано сэру Лорану д’Анже, о котором, насколько мне известно, ходит добрая слава, он не получит дозволения, а если попытается проникнуть без него – пусть опасается за свою жизнь. Он, конечно же, вернулся из Палестины не для того, чтобы сгнить в тюрьме. Если он пойдет на такой шаг, пусть пеняет на себя.
– Но как же девушка Эрмина и ее брат, который еще совсем ребенок? – взмолился Гервард. – Ты велишь прекратить их поиски?
– Разве я так сказал? Разумеется, их будут разыскивать, и я сделаю для этого все возможное, – но заниматься этим будут мои люди. И если их найдут, то доставят в целости и сохранности к дяде. Я разошлю приказы всем своим кастелянам и офицерам, чтобы они не пропустили этих троих и должным образом навели справки. Но я не пущу рыцаря императрицы в земли, которыми управляю именем короля.
Большего просители не смогли от него добиться и, поняв всю тщету дальнейших увещеваний по тону и выражению лица шерифа, смирились.
– Если бы брат Гервард дал тебе описание этих троих, – кротко предложил Радульфус, обращаясь к Прескоту, – это могло бы помочь в поисках. Хотя не знаю, достаточно ли хорошо он знаком с девушкой и с монахиней, ее наставницей.
– Они несколько раз приходили навестить мальчика, – сказал Гервард. – Я могу описать всех троих. Вашим офицерам нужно расспрашивать об Иве Хьюгонине, тринадцати лет от роду, наследнике значительной части состояния своего отца. Он не очень высокого роста для своего возраста, хорошо сложен, крепкий, с круглым румяным лицом, темно-каштановыми волосами и темно-карими глазами. Я видел его в то утро, когда начался набег: он был в ярко-синем плаще с капюшоном, куртке того же цвета и в серых чулках. Что касается женщин, то сестру Хиларию легче всего узнать по монашеской рясе. Кроме того, могу сказать, что она молода – не старше двадцати пяти лет – и красива. Это стройная и грациозная женщина. А девица Эрмина… – Брат Гервард остановился, устремив взгляд поверх плеча шерифа, словно пытаясь вспомнить ту, которую мало видел, но отчетливо запомнил. После паузы он продолжил: – Ей скоро будет восемнадцать лет. У нее более темные волосы и глаза, чем у ее брата, она высокого роста. Говорят, у нее живой ум и сильная воля. – Хотя это трудно было назвать подробным описанием внешности, девушка предстала перед слушателями с удивительной четкостью. Особенно когда брат Гервард заключил, рассеянно пробормотав себе под нос: – Ее считают очень красивой.
Брат Кадфаэль узнал обо всем от Хью Берингара, после того как гонцы поскакали в замки, маноры и города, чтобы огласить новость. Прескот выполнил все, что обещал, перед тем как удалиться в свой манор, где собирался мирно отпраздновать Рождество в кругу семьи. Такое участие шерифа в судьбе пропавших могло послужить им защитой в графстве. К тому времени субприор Гервард, частично справившийся с возложенной на него миссией, уже отправился в Вустер вместе с беженцами под охраной воинов короля.
– Очень красивая! – повторил Хью в заключение своего рассказа и улыбнулся. Однако это была невеселая улыбка, и выражение лица у него было озабоченное. Такая своенравная, бесстрашная и красивая девушка, скитающаяся по неспокойным дорогам, тем более в холодное время, могла легко попасть в беду.
– Даже у субприоров есть глаза, – с усмешкой заметил Кадфаэль, помешивая снадобье от кашля, томившееся на слабом огне жаровни. – Однако молодая девица подвергается опасности, даже если она некрасива. Впрочем, не исключено, что в это самое время она и ее брат уже укрылись в каком-нибудь безопасном месте. Очень жаль, что у их дяди иные убеждения и он не может, получив разрешение, заняться их поисками.
– А ведь он только что из Иерусалима, – задумчиво сказал Хью, – и поэтому не несет ответственности за то, что натворила его партия в Вустере. Я думаю, ты его не знаешь – ведь он стал крестоносцем не так уж давно.
– Это другое поколение, дружище. Прошло уже двадцать шесть лет с тех пор, как я покинул Святую землю. – Сняв горшок с жаровни, Кадфаэль поставил его на земляной пол, чтобы за ночь он постепенно охладился, и осторожно разогнул спину. Подумать только, что совсем скоро ему стукнет шестьдесят, хотя на вид и можно дать лет на десять меньше. Покряхтев и потерев бока, он добавил: – Боюсь, там сейчас все по-другому. Позолота быстро тускнеет. Из какого порта отплыл этот рыцарь?
– По словам Герварда, из Триполи. Должно быть, во времена своей грешной молодости ты хорошо знал этот город? Мне почему-то кажется, в тех краях осталось очень мало мест, где бы ты в свое время не побывал.
– Лично я предпочитал гавань Святого Симеона. Там прекрасный порт и хорошие судовые мастера, а всего в нескольких милях вверх по реке – Антиохия.