Лукас кашлянул. Парень обернулся.
Я узнала его сразу. Свет из огромных окон падал на его лицо, делая кожу почти прозрачной, а светло-серые глаза — ещё более стеклянными, но теперь наполненными не паникой, а спокойной концентрацией.
Он меня тоже узнал. Я увидела, как его взгляд, скользнув сначала по Лукасу, остановился на мне. На миг в его глазах вспыхнуло то самое воспоминание: ванная, вода, нижнее бельё, бегство. Щёки чуть тронул лёгкий, едва уловимый румянец. Но на сей раз он улыбнулся.
Улыбка была довольно сдержанной, лишь чуть тронула уголки его губ, но преобразила всё лицо.
— Это Скай, — нехотя представил нас Лукас.
— Привет, — сказал Скай тихо. Он не добавил «рад познакомиться» или что-то подобное. Он обвел меня взглядом, всё также улыбаясь той сдержанной, почти внутренней улыбкой.
Я кивнула в ответ, стараясь не сломать этот хрупкий момент.
Я перевела взгляд на Лукаса, уводя его от Ская, чтобы не смущать парня дальше.
— Он станет художником, когда вырастет? — спросила я, повторяя ту же формулу, которую Мика использовала утром, но без издёвки. С лёгкой, почти материнской улыбкой, как будто спрашивая о мечтах ребёнка.
Лукас на секунду замер. Он посмотрел на Ская, потом на меня. В его взгляде промелькнула тень той же сложной эмоции, что и у источников, когда он говорил о чуде. Гордость, смешанная с осторожностью.
— Скай… уже художник, — поправил Лукас мягко. — Он не «станет». Он есть. Он видит мир иначе. И помогает нам его видеть.
Скай, услышав это, опустил взгляд на свою палитру, смущенно покрутив кисть в пальцах. Он принял комплимент как должное, без высокомерия.
Я подошла чуть ближе, чтобы посмотреть на картину. Он не отпрянул. На холсте была абстракция. Пятна цвета, перетекающие друг в друга: холодные серо-голубые, теплые золотисто-розовые, глубокие, почти черные фиолетовые. Что-то в этом было знакомое.
— Красиво, — сказала я искренне. Потому что это и правда было красиво. И тревожно.
— Спасибо, — прошептал он, не глядя на меня.
Лукас наблюдал за этим молчаливым обменом. Его поза была настороженной.
— Мы двинемся дальше? — тихо спросил Лукас, прерывая момент.
Я кивнула, отступив от мольберта.
— Удачи, Скай.
Он снова поднял на меня глаза и кивнул. Улыбка стала чуть увереннее.
Мы вышли из теплицы обратно в колючий холод. Контраст был ошеломляющим.
Лукас шёл рядом, молча, но я чувствовала, что он что-то обдумывает.
— Он… особенный, — наконец сказал он, не глядя на меня. — Его не стоит тревожить.
— Я не собиралась, — честно ответила я. — Он талантлив.
Лукас кивнул, и, кажется, немного расслабился.
Дальше не происходило ничего интересного в том смысле, в каком это понимала бы Мика. Не было скандалов, разоблачений, потасовок. Была методичная, почти медитативная прогулка. Лукас показал мне весь остров, вернее, ту его часть, что считалась допустимой для показа. Лесные тропинки, расчищенные от снега, вид на замёрзшее озеро, с другой стороны — аккуратные сараи с инструментами, ещё одна, меньшая теплица с зеленью. Он даже рассказывал смешные, нелепые истории, которые случались с ними: как кто-то перепутал соль с сахаром в огромном котле варенья, как однажды козёл сбежал и полдня гонялся за Севастьяном. Его рассказы были простыми, человечными — просто жизнь. Маленькая, изолированная, но жизнь.
Это была другая сторона системы — бытовая, почти домашняя рутина.
Он отвёл меня обратно к дому как раз к обеду. На кухне царил другой вид абсурда.
Адам стоял у плиты. На нём был не чёрный обтягивающий свитер, а уродливо-яркий вязаный свитер с оленями и снежинками, тот самый, который обычно надевают на Рождество в плохих комедиях. Он выглядел нелепо и нарочито. Как будто он надел его в насмешку над самим понятием праздника, или над нами, или над всей этой ситуацией. Под свитером — те же чёрные штаны.
Он помешивал что-то в большой кастрюле, и на его лице было выражение глубокой, почти философской скуки.
— Готовлю обед, — заявил он, не оборачиваясь, услышав наши шаги. — А Мика где?
Его голос был ровным, но в вопросе чувствовалась не забота.
— У себя, — ответил Лукас, снимая куртку. Он кинул быстрый взгляд на свитер Адама, но ничего не сказал. Видимо, это было в порядке вещей. Адам мог позволить себе такие выходки, как сын основателя.
— Позовёшь её обедать? — спросил Адам, наконец обернувшись. Его взгляд скользнул по мне с лёгким, привычным презрением, но задержался на Лукасе. Он перекладывал обязанности. Не хотел идти сам.
Лукас напрягся почти незаметно. Идти к Мике после утреннего скандала — это была неприятная задача. Она могла снова наброситься, могла отказаться, могла задать неудобные вопросы. Лукас был больше солдатом, чем дипломатом.
— Я позову, — вызвалась я быстро, прежде чем Лукас успел кивнуть или отказаться.
Оба — и Адам, и Лукас — посмотрели на меня. Адам — с удивлением, смешанным с подозрением. Лукас — с неожиданным облегчением.
— Понимаю, что Лукасу будет неудобно, — добавила я, глядя прямо на Адама, но объясняясь для Лукаса: — Мы же коллеги по творческому цеху, легче найти общий язык.
Я сыграла на их системе ценностей. Это было логично и избавляло их от головной боли.
Адам пожал плечами, как будто говоря «твоё дело». Он снова повернулся к плите.
— Как знаешь. Обед через пятнадцать минут. Если она не придёт — её проблемы.
Лукас кивнул мне, и в его взгляде читалась благодарность. Я только что сделала ему одолжение. Это укрепляло мой статус «своей» в их глазах.
Я поднялась на третий этаж. Из-за двери Мики доносилась тихая музыка — что-то агрессивное, с гитарными риффами.
Я постучала. Музыка притихла.
— Входи! — крикнула она.
Мика сидела на подоконнике, курила электронную сигарету, и перед ней на столе стояла открытая бутылка того самого вина, наполовину пустая. Подруга уже была в нужной кондиции.
— О, это наша шпионка, — протянула она. — Ну что, разведала планы врага? Где они прячут золотого тельца?
— Обед через пятнадцать минут, — сказала я, игнорируя её тон. — Готовит Адам. В смешном свитере.
— В каком? — она фыркнула, выпуская облако пара со вкусом ментола. — Ладно, схожу. Посмотрю на это цирковое представление. А то, что я, больная, что ли? — Она сползла с подоконника. — А что ты увидела?
— Теплицы, розы и этого парня.
Её глаза мгновенно протрезвели.
— И? — она подошла ближе, пахнущая вином и электронным табаком.
— Он художник. Рисует абстракции. Лукас относится к нему как к чему-то ценному.
—Хм, — Мика задумалась, постукивая сигаретой по ладони. — Художник… Чувствительная душа. Легкоранимая и ценная. Интересная комбинация. Очень интересная.
Я видела, как в ее голове складывался новый план.
— Не дави на него, — сказала я резче, чем планировала. — Он хрупкий.
Мика посмотрела на меня с насмешкой.
— Ой, Релл, ты что, привязалась? К милому психу из секты? Не надо сантиментов. А теперь пошли. Посмотрим, что нам приготовил принц в дурацком свитере.
Она выпрямилась, поправила волосы и выплыла из комнаты, оставив за собой шлейф искусственной мяты. Я посмотрела на полупустую бутылку вина. Её бунт был громким, но непродуктивным. Она сжигала мосты, вместо того, чтобы протаптывать тропы.
Глава 5. Тюрьма класса "Люкс"
За столом Мика совершила разворот на сто восемьдесят градусов. Её утренняя ярая праведность испарилась, уступив место томной, игривой кокетливости. Она сидела, подперев подбородок, и смотрела на Адама так, будто его суп с лапшой был шедевром не кулинарного, а какого-то иного искусства.
— Адам, это просто волшебно, — вздохнула она, медленно облизывая ложку от кончика до ручки. — У тебя такой уверенный подход к форме. Чувствуется, что знаешь, как работать с упругим тестом.
Если бы я не знала её схему, я бы поклялась, что она говорит не о лапше.
Адам, обычно холодный, оттаял на несколько градусов. Уголок его рта дрогнул.
— Спасибо. Главное — хорошо его замесить. Чтобы было податливым, но не рыхлым. И дать отдохнуть, — он выдержал паузу, глядя ей прямо в глаза, — иначе оно будет сопротивляться, когда начнёшь его раскатывать.
Лукас поперхнулся водой, кашлянул в кулак.
— О, я обожаю, когда оно не сопротивляется, — томно протянула Мика, закручивая длинную прядь лапши на вилке. — Когда само просится, чтобы его растянули до предела.
— Предел — понятие растяжимое, — парировал Адам, откинувшись на спинку стула. Его взгляд скользнул по её груди. — Некоторые любят погорячее и пожёстче. Другим нужно долгое, медленное томление на слабом огне.
— А я, знаешь, универсал, — она наклонилась к нему через стол, и её голос стал шепотом, который всё равно было слышно. — Могу и быстро, на раскалённой сковороде, с хрустящей корочкой. А могу и на пару, чтобы все соки внутри остались. Горячие.
В столовой повисла тишина, густая, как бульон. Мы с Лукасом уставились в тарелки, но наши уши были настороже, как локаторы.
Адам медленно провел языком по нижней губе, рядом с пирсингом.
— Паровые методы требуют особой герметичности пространства, чтобы пар не уходил. Иначе все остынет, станет влажным и неаппетитным.
— Значит, нужно найти правильную кухню, — заключила Мика, откидываясь назад с видом кошки, слизавшей сливки. — С хорошей вытяжкой и крепкими дверцами.
— Вытяжка здесь отличная, — сказал Адам, и в его глазах вспыхнул опасный, заинтересованный огонек. — А насчет дверок — это нужно проверять на месте. Иногда они скрипят.
— Я люблю, когда они скрипят, — тут же ответила Мика. — Это как живой отклик.
Лукас под столом, кажется, сломал себе все пальцы, сжимая их. Я делала вид, что увлеченно изучаю узор на своей тарелке, но щеки горели. Флирт перешел в публичную, откровенную провокацию. Ей было недостаточно просто играть с огнем, она лила в костер масло и требовала зефир.
Адам хрипло засмеялся.
— Тогда, может, стоит провести инспекцию? После ужина, например. Оценить акустику.
Мика прикусила губу, делая вид, что задумалась.
— Ужин — это так далеко. А инспекция — дело срочное. А то вдруг дверцы совсем разболтались. Нужно вовремя подкрутить винты.
Они смотрели друг на друга через стол. Дуэль двусмысленностей, и оба фехтовали как мастера.
Наконец Мика встала, плавно, как змея.
— Что ж, Адам, ты меня заинтриговал. Жду с нетерпением продолжения кулинарного ликбеза и проверки техники безопасности, конечно.
— Будет сделано, — кивнул он и проводил её взглядом до самого выхода.
Когда она скрылась, в столовой воцарилась гробовая тишина. Адам медленно доел свой суп и его лицо снова стало непроницаемым. Но уголки губ всё ещё были подняты в едва уловимой усмешке.
Лукас взглянул на меня, и в его глазах читался почти панический вопрос: «Что, чёрт возьми, только что произошло?»
Я пожала плечами, изображая наивное смущение. Мика перешла черту и затащила за собой Адама. Последствия этого спектакля могли быть самыми непредсказуемыми и самыми страшными.
— Какие тут ещё развлечения? — спросила я, чтобы заполнить тяжелую, наэлектризованную тишину после ухода Мики. Мой голос прозвучал ровнее, чем я чувствовала. — Игры, настолки?.. По сети? Хотя интернет, кажется, не грузится.
Я сделала вид, что просто подбираю варианты для культурного досуга. Невинный вопрос.
Адам, доедая последнюю ложку супа, посмотрел на меня уже без того игривого огонька, что горел для Мики.
— Интернет глушится в такую погоду, — отрезал он, махнув рукой в сторону замерзшего окна. — Город новый, а резиденция еще новее. Всё заработает позже.
Фраза была отполированной отговоркой, которую, судя по всему, здесь заучивали. «Глушится в погоду». Какая чушь. Но она снимала с них ответственность. Не они виноваты, а природа. И «новизна» как оправдание для любых неполадок.
— А мистер Уотсон когда придёт? — спросила я, меняя тему на настоящую цель. — Мы хотели бы поблагодарить за гостеприимство.
— Вечером, — парировал Адам, не отрывая взгляда. — Точно увидитесь.
«Точно», но не «обязательно».
Я решила пойти напролом. Игра в вежливость зашла в тупик.
— Адам, серьёзно, — сказала я, опуская ложку. Мой тон стал деловым, без обиды, но с лёгким упрёком разумного человека, с которым недоговаривают. — Мы ехали на один день. У нас нет с собой вещей на большее. Мы не готовились к длительному визиту.
Я изложила факт, против которого трудно было возразить. Наши маленькие сумки на третьем этаже были красноречивым доказательством.
Адам на секунду задумался, будто прокручивал в голове заранее заготовленные ответы. Затем пожал плечами.
— Шопинг завтра? Я договорюсь. В городе есть пара магазинов. Средства гигиены — вам выдадут.
«Выдадут». Слово-маркер снова прозвучало, как в тюрьме, санатории или армии.
Но это было не главное. Главное было в его предложении «завтра», подразумевавшем, что сегодня мы никуда не денемся, и завтра — тоже.
— На сколько мы тут? — спросила я без колебаний, глядя ему в глаза.
Он встретил мой взгляд.
— Как и договаривались, — сказал он медленно, растягивая слова. — На месяц.
Воздух вырвался из моих лёгких, как от удара в солнечное сплетение. Я сглотнула. Комок в горле был размером с кулак. Месяц.
Никто ни с кем не договаривался о месяце. Мика сулила день-два. Максимум — неделю для «расследования». Месяц — это уже полноценное проживание.
Мой мозг, вопреки шоку, продолжал работать, выстраивая логику: нам солгали о сроках с самого начала, потом отрезали связь под предлогом погодных условий и установили свои новые правила, как должное.
Это был классический набор для «программирования».
— Месяц, — повторила я без интонации, просто чтобы услышать, как это звучит.
— Да, — подтвердил Адам, и в его глазах мелькнуло удовлетворение от того, что карта наконец легла на стол. — Вам нужно время, чтобы понять место. Увидеть все процессы. Прочувствовать это за один день — насмешка. Месяц — это минимум.
Я отодвинула тарелку. Аппетит пропал полностью.
— Я… пойду наверх. Нужно поговорить с Микой.
— Конечно, — кивнул Адам, как будто только что сообщил мне расписание уборки. — Отдыхайте. Вечером увидите отца.
Я встала на ватных ногах. Лукас смотрел на меня пустым взглядом. Он знал с самого начала, когда вёл нас по мосту и говорил: «Берите всё».
Я вышла из столовой, прошла через холл с его вечным искусственным огнём и поднялась по лестнице. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом.
Месяц.
Они заманили нас в ловушку и с легкостью захлопнули крышку, объявив новый срок годности. Теперь у нас было тридцать дней — тридцать дней, чтобы «прочувствовать». Что именно? Как сломаться или как найти выход?
И первое, что нужно было сделать, — донести эту «новость» до Мики, которая, по всей видимости, была слишком занята планированием «инспекции дверок» у Адама, чтобы заметить, что дверь из этой резиденции для нас только что захлопнулась на целый месяц.
Мика не была удивлена. Совсем. Она сидела на своем подоконнике, курила электронную сигарету и смотрела в темнеющее окно. Когда я вошла и выпалила новость про месяц, она лишь медленно перевела на меня взгляд, полный усталой ясности.
— Ну конечно, месяц, — выдохнула она, выпустив облако ментолового пара. — Что, ты думала, они нас позвали на чай? — Она наклонилась, плеснула красного вина из своей бутылки в пустой стакан на тумбочке и протянула его мне. — Держи и расслабься. Стаканы стащила на кухне, — добавила она с деловитой гордостью мелкого воришки.
Я взяла стакан, но глотка так и не сделала. Вино пахло терпко и дорого. Контрабанда в нашей тюрьме люкс-класса.
— Ты знала? — спросила я, глядя на темную жидкость. Голос звучал ровнее, чем я чувствовала.
— Знала, что они врут про сроки? Догадывалась, — она пожала плечами. — Релл, посмотри вокруг. Такой антураж, такая изоляция… на один день не заморачиваются. Но мы управимся раньше. Не будут же они нас тут месяц держать насильно, если мы начнем скандалить.
Она всё ещё верила в силу своего шума. В то, что её крик и скандал — это универсальная отмычка. Она не видела толщины стен.
— А если будут? — спросила я тихо, поставив стакан. — Если «месяц» — только начало? Для чего? С парнями-девственниками? Для утех?
Последнюю фразу я выговорила с трудом. Это был самый примитивный, самый животный страх, который витал здесь с момента, как мы увидели эту мужскую общину.
Мика фыркнула, но без уверенности.
— Для утех? С этой оравой закомплексованных юнцов? Да им проще в интернете… ой, ну ты поняла. Нет, Релл. Уотон хочет, чтобы мы стали его громкими историями успеха. «Смотрите, даже циничная журналистка прониклась!» Это пиар. Грязный, но пиар.
Её версия была красивее. Более соответствовала картине мира, где всё — пиар и манипуляция, но она не учла масштаб. Уотсону, с его миллиардами, не нужен пиар от двух никому не известных девушек. Ему нужно что-то другое. Что-то, завязанное на мёртвом генетике Дельгато.
— Не знаю, — честно ответила я. Мои гипотезы были слишком сырыми, чтобы их озвучивать, и слишком пугающими.
— Релл, не бойся, — сказала она, и в ее голосе впервые за сегодня прозвучало что-то похожее на тепло. — Раз предложили шоппинг, значит, идем. Это же окно. Мы вырвемся из этой стеклянной банки хоть на пару часов. Осмотримся, купим что-нибудь ненужное, может, даже ловушку какую-нибудь расставим. А там видно будет. Месяц… — она махнула рукой, — …это просто цифра, и мы её сократим.
Она допила свой стакан и с грохотом поставила его на подоконник. Её решимость была заразительной, но хрупкой, как стекло. Она строила планы, основываясь на «шопинге» — уступке, которую им было легко сделать, потому что город Вальтерсхольм был частью их системы.
Но она была права в одном: это было движение. Выход за пределы острова, пусть и под присмотром. Нужно было этим пользоваться и искать слабые места уже не в резиденции, а в городе. Может, там найдется кто-то менее преданный. Может, связь будет лучше. Может, мы увидим что-то, что им не хотелось бы показывать.
— Ладно, — сказала я, наконец делая глоток вина. Оно обожгло горло, но согрело изнутри. — Завтра шоппинг. А сегодня вечером Уотсон.
— Уотсон, — повторила Мика, и ее глаза снова загорелись прежним, хищным блеском. Усталость и мнимые сантименты испарились. — Вот это будет интересно. Наконец-то увидим великого затворника и посмотрим, что он за фрукт.
Она снова была в своей стихии: в предвкушении большой добычи.
Долго ждать не пришлось. Ещё до ужина, когда серый свет за окном начал густеть, превращаясь в синеву, в дверь постучали.
Открыла я. В коридоре стоял Севастьян с абсолютно непроницаемым, почти каменным лицом.
— Мистер Уотсон готов вас принять. Пожалуйста, следуйте за мной.
Мика, услышав голос, вылетела из своей комнаты, как шаровая молния. Она была одета, но вид у неёбыл растерянный, почти дикий. Волосы взъерошены, губы поджаты, глаза бегали. Она металась по моей комнате, словно в своей было тесно для этой паники, хватая то одну, то другую вещь, будто собираясь не на встречу, а на эвакуацию.
— Погоди, погоди, секунду, — бормотала она себе под нос, пытаясь надеть вторую сережку и тут же уронила её. — Черт. Релл, как я выгляжу? Нормально? Не слишком агрессивно? Или, наоборот, слишком смиренно? Как думаешь, это серьезный разговор? Или просто светская беседа? Мне телефон брать? Диктофон включить? Нет, они же отнимут, сволочи…
Она пыталась собраться с мыслями, но получалось слабо. Её обычная броня из наглости и уверенности дала трещину, потому что был сам Уотсон, тот, от кого здесь зависело всё.
Я смотрела на неё, и впервые за все время мне стало её по-настоящему жаль. Мика не справлялась с собственными эмоциями, что уж говорить о других людях.
— Мика, — сказала я тихо, но твердо, перехватывая ее мечущийся взгляд. — Дыши. Просто дыши. Мы пойдем послушать, что он скажет, все выводы сделаем потом. Поняла?
Она остановилась, схватившись руками за голову, сделала несколько судорожных вдохов.
— Да. Да, ты права. Слушать и запоминать. Анализировать. Хорошо.
Она выпрямилась, резко встряхнула головой, будто надевая маску, но глаза всё еще выдавали внутреннюю дрожь.
— Идём, — сказала она, поправляя свитер.
Севастьян, не выражая никакого интереса, развернулся и повёл нас по коридору к лифту, который я раньше не замечала. Он был скрыт в нише, замаскированной под стену.
Лифт был крошечным, без зеркал, с мягкой звукопоглощающей обивкой. Мы ехали в тишине, Севастьян стоял к нам спиной, глядя в стену.
Лифт остановился, и дверь бесшумно открылась.
Мы вышли в кабинет-библиотеку. Стены от пола до потолка были заставлены книгами в старинных переплетах и современными папками. Окон не было. Освещение — только от пары бра на стенах и лампы на огромном дубовом столе.
За столом, спиной к стеллажам, сидел Том Уотсон.
Совсем не похожий на улыбающегося, энергичного мужчину с газетных фото. Этот человек казался истощенным, его лицо было бледным, болезненным, с сетью тонких морщин у глаз и рта, которые намекали скорее на хроническую усталость, чем на возраст. Волосы седые и аккуратно зачесанные. Одет он был в простой темный кардиган и белую рубашку без галстука.
Он не встал, лишь слегка кивнул, указывая рукой на два кресла перед столом.
— Прошу. Садитесь. Извините, что заставил ждать.
Мы сели, и Мика выпрямилась, а я руки сложила на коленях, дышала ровно. Уотсон вглянул на нас по очереди, оценивающе так, но без особого интереса — он и так всё про нас знал.
— Добро пожаловать в Вотиву, — сказал он. — Надеюсь, вам уже всё показали и объяснили, как тут у нас заведено.
Севастьян отошёл в тень у двери, будто стал её частью. Дверь тихо закрылась. И вот мы остались одни в этой тихой комнате, пахнущей книгами, с её главным жителем.
Мика молчала, вперившись в Уотсона, сканируя его. Было видно, как у неё в голове мелькают варианты: наехать? Поддакивать? Прикинуться дурочкой?
Я решила взять дело в свои руки и спокойно так спросила:
— Спасибо, мистер Уотсон, за такую возможность и за приём. Но пока, честно говоря, не очень понятно, что у вас тут происходит. И почему вы живёте здесь с молодыми людьми, как… отшельники.
Я специально выделила «не понятно» и «почему», чтобы он объяснил, но не чувствовал, что его в чем-то обвиняют. Уотсон пропустил мой комплимент мимо ушей и просто сложил руки на столе, переплетая свои длинные бледные пальцы.
— Наша община, — начал он неторопливо, взвешивая каждое слово. — Это выбор. Да, сложный, осознанный, но все же выбор. Знаю, со стороны легко принять нас за секту, но это не так.
Он заявил это как факт, намекая, что его немного достали подобные подозрения. «Типа, вы смотрите и думаете: секта! А я-то знаю, что всё совсем не так».
— Вы ищите секреты там, где их нет, — продолжил он, глядя то на меня, то на Мику своими выцветшими глазами. — Ищете обман, манипуляции, скрытые причины, потому что ваш мир так устроен. И вам трудно поверить, что может быть как-то иначе.
Он говорил как профессор, объясняющий тупым студентам простую для него теорию.
— Я устал от всей этой мерзости, — сказал он с глубокой печалью в голосе. – От лжи, которая заменила правду, от шума, который выдают за мнение, от этой бесконечной беготни, где уже забыли, зачем бегут. Я просто хотел нормальной жизни и понятных правил.
Он обвел рукой комнату, как бы включая в этот жест весь остров.
— Здесь всё честно. Я даю защиту, порядок, смысл. Они дают свою преданность, труд, стремление к той же чистоте. Никто никого не дурит. Никто никого не заставляет. Есть правила. Мы их соблюдаем. Есть работа — мы её делаем. Есть тишина — мы в ней живём.
Он помолчал, чтобы мы все это переварили.
— Никаких фокусов. Никакой магии на продажу, только ежедневный труд над собой.
И я, глядя на него, слушая его тихий, убеждённый голос, понимала, что он не врёт.
Он искренне верил в то, что говорил. В его картине мира все было именно так: он создал заповедник от грязи внешнего мира, приют для потерянных душ, вроде его парней, и, возможно, в глубине души, для себя самого. Систему, которая удовлетворяла бы утопизм в лучших проявлениях, и с его деньгами, нужно признать, не такое уж и сложное желание.
Это было гениально и безумно одновременно, потому что объясняло всё и одновременно ничего. Объясняло контроль, изоляцию, мужскую общину, его затворничество. Но не объясняло смерти Дельгато, не объясняло потока денег, не объясняло того религиозного блеска в глазах парней за ужином, когда они говорили о «Цели».
Он либо был величайшим актером, либо самым трагичным заблудшим меценатом на свете, который построил себе идеальную тюрьму от боли утраты друга и назвал её спасением.