5.4.0.

Мы вспоминали наши обычные приключения, в которых была только молодость, глупость и свобода.

— А помнишь, Релл, тот паб в Эдинбурге, где мы поспорили, кто дольше просидит, слушая эту фолк-группу, что играла одни и те же три аккорда? — она закатила глаза, и на её лице появилась живая гримаса отвращения. — Мы проиграли только потому, что у меня лопнул каблук, когда я пошла в туалет, и я упала прямо на музыкантов.

— Они не перестали играть, — добавила я, чувствуя, как невольная улыбка тронула мои губы. Воспоминание было дурацким и ярким. — Басист помог тебе встать, не пропустив ни одной ноты.

— Ага, а ты тем временем стащила у них со стола полбутылки виски! — рассмеялась Мика.

— Чтобы оплатить твой потенциальный судебный иск за моральный ущерб, — парировала я.

Адам слушал, подперев кулаком подбородок. Его циничная маска дала трещину, и он не выдержал.

— Вы реально так жили? — спросил он, с тем же любопытством, с которым смотрел на Мику за обедом. — Без планов и последствий?

— Последствия были, — фыркнула Мика. — Жуткое похмелье, пустой кошелек и куча дурацких фото. Но да, так жили. Иногда.

— И что, часто так падаете на музыкантов? — спросил он с едва уловимой усмешкой.

— Только на талантливых, — бойко ответила Мика. — Это наш способ выразить признательность. Физически. А у вас что, тут концертов не бывает? Никакой музыки, кроме шума воды в источниках?

Адам пожал плечами.

— Отец считает, что большая часть современной музыки — это шум, загрязняющий сознание. Иногда включаем классику или записи звуков природы.

— Звуков природы, — передразнила его Мика, но без злобы. — Ну, мы в пустыне на том фестивале тоже природы наслушались. Ветер выл так, что заглушал все группы. Это было эпично.

Скай, до сих пор молчавший, вдруг спросил, глядя в пространство перед собой:

— А цвета? На том фестивале. Какие были цвета?

Вопрос был таким неожиданным и таким странным, что мы замолчали. Мика посмотрела на него с новым интересом.

— Цвета? О, это было что-то. Песок переливался, был золотой и становился розовым на закате. Небо — фиолетовое, до черноты. А люди все в неоновом: розовые парики, синие ботинки, костюмы со светодиодами. Как огромная, движущаяся картина. А ночью — лазеры. Зеленые, синие, желтые.

Она говорила, а Скай слушал, слегка приоткрыв рот, будто пробуя эти описания на вкус. Его пальцы слегка пошевелились на коленях, как будто он держал воображаемую кисть.

— У нас цвета другие, — тихо сказал он. — Зимой — белый, серый, черный от веток. Иногда синева льда. Летом — зелень, но она очень зеленая. А в теплице розы бывают алые, как кровь.

Последнее сравнение вырвалось у него неожиданно, и он тут же замолчал, смутившись.

— Кровь — это сильно, — одобрительно кивнула Мика. — А у меня один раз был парень-художник. Он пытался меня нарисовать. Говорил, у меня «ядовито-персиковый» цвет губ и «тревожный» взгляд. Получилось ужасно. Я выглядела как больная проститутка в клубах дыма.

Адам фыркнул.

— Звучит правдоподобно.

— Ага, а тебя, я смотрю, много художников рисовало? — парировала Мика, поворачиваясь к нему.

— Отец заказывал портрет семьи, когда я был подростком, — сухо сказал Адам. — Я просидел десять сеансов, и это было пыткой. Художник все время говорил: «Расслабься, юноша, покажи душу». А я думал только о том, как бы сбежать на улицу.

— И что, сбежал? — спросила я.

— На одиннадцатом сеансе «случайно» опрокинул баночку с растворителем ему на почти готовый холст, — на лице Адама промелькнула хитрая, мальчишеская ухмылка. — Отец был в ярости, а художник — в отчаянии. А я получил месяц дополнительных обязанностей на кухне, но портрет так и не закончили.

Мы рассмеялись. Даже Скай издал тихий, похожий на вздох звук, который можно было принять за смешок.

— А у нас в академии, — вдруг сказала я, ловя эту волну, — был преподаватель по анатомии для художников. Он заставлял нас часами рисовать одни и те же мышцы, пока они не начинали сниться. А потом водил на скотобойню. Говорил: «Хотите рисовать жизнь — увидьте смерть». После первого раза Мика, которая пришла со мной из любопытства, три дня не ела мясо.

— И до сих пор предпочитаю не вспоминать, — с драматической дрожью в голосе сказала Мика. — Зато Релл нарисовала тогда лучшую в своей жизни работу. Мрачную, жуткую, но сильную. Её даже на выставку взяли.

Я поймала на себе взгляд Ская.

— Вы выставлялись?

— Однажды, — коротко кивнула я. — Потом поняла, что не хочу, чтобы мои внутренние состояния так висели на всеобщем обозрении. Перешла на танец. Там то же самое, но движения улетучиваются, не оставляя следов.

— Остается память у зрителя, — тихо возразил Скай. — И отклик в теле и это тоже след.

Его замечание было настолько точным и неожиданным от того, кто казался полностью оторванным от мира, что я на секунду онемела.

— Да, — согласилась я. — Ты прав.

Адам наблюдал за этим обменом, его взгляд скользил между мной и Скаем.

— Вы двое говорите на одном языке, — констатировал он.

— Языке зануд, — парировала Мика, но беззлобно. — А у меня язык простой: хочу — говорю, не нравится — кричу, нравится парень — целую. Всё просто.

— Примитивно, — огрызнулся Адам, но уже без прежней едкости.

— Зато эффективно, — она высунула ему язык.

Атмосфера в машине и правда разрядилась. Мы не стали друзьями, но перестали быть незнакомцами.

Машина въезжала на окраины настоящего города. Впереди замигали огни, появились другие автомобили.

— Вы живете здесь? — спросил Скай, глядя на первые многоэтажки, проплывающие за окном.

— Нет, — отрезала Мика, не давая мне ответить. — Я в пригороде столицы. Дом-скворечник, соседи-зануды, свой маленький ад в формате 3D. А Релл — в мегаполисе. В самом центре. У неё травма детства, она хочет, чтобы здания подпирали облака и заглушали все остальные звуки.

Она сказала это с такой небрежной легкостью, что даже я на секунду поверила в эту выдуманную версию моей жизни. «Травма детства». Она, сама того не зная, попала очень близко, но не здания заглушали звуки, я сама их заглушала, выбирая шум города над тишиной собственных мыслей.

В этот момент мой телефон, лежавший на коленях, завибрировал и заиграл короткой, стандартной мелодией вызова. Все вздрогнули, будто от выстрела. Звук был настолько чуждым, резким после долгого молчания и их тихих разговоров. На экране горело имя: КЕВИН.

Адреналин ударил в виски. Кевин. Значит, снаружи что-то происходит. Или он просто делает контрольный звонок. Я сбросила вызов быстрым движением пальца, ощущая на себе тяжелые взгляды. Набрала сообщение: «Перезвоню». Отправила.

— Кто там? — мгновенно спросила Мика, ее глаза стали острыми, как у хищницы, учуявшей кровь. — Вычислили, что мы в сети?

— Кевин, — коротко ответила я, пряча телефон. — Потом перезвоню.

— Парень? — вырвалось у Ская. Он произнес это слово, и сам, кажется, удивился своей прямоте. Его щеки чуть порозовели.

Мика уловила этот нюанс быстрее меня. Её взгляд скользнул от Ская ко мне, и в её глазах вспыхнуло понимание, смешанное с едкой усмешкой.

—По имени непонятно, что не девочка, — сказала она, играя с ним. Она поняла, что он имел в виду не пол, а принадлежность.

— Не мой, — успокоила я его, и мой голос прозвучал мягче, чем планировала. Зачем я это сказала? Чтобы не смущать его дальше? Чтобы отсечь ненужные вопросы? Но фраза повисла в воздухе, приобретая лишний вес. Не мой. Значит, мог бы быть? Или просто констатация: нет, это не романтический интерес.

Скай кивнул, опустил глаза, но его плечи, кажется, разжались еще на миллиметр.

Мика, видя, что инцидент исчерпан, быстро переключилась. Она вытащила свой телефон и почти силой всучила его Адаму, который до этого молча наблюдал за этой пантомимой с каменным лицом.

—Включай навигацию. И ищи вот эту сеть кофеен, — она ткнула пальцем в экран, где уже был открыт браузер с логотипом крупной международной сети. — Едем туда, а после — на шоппинг. Кстати, — она обвела взглядом обоих парней, — у вас хоть деньги есть? Или вы тут всё натурой меняете?

— Денег нет, — тихо, но четко сказал Скай. Он полез в карман своей темной куртки и достал тонкую серебряную карту крупнейшего банка. — Только карта.

Он держал её двумя пальцами, как будто не понимал, как ей пользоваться.

Мика посмотрела на карту, потом на его серьезное, сосредоточенное лицо, и её губы растянулись в широкой улыбке.

— Детка, — протянула она с сладкой ядовитостью, — значит, сегодня платишь ты. Твой первый опыт самостоятельных трат. Гордись.

Скай медленно спрятал карту обратно, словно обжегшись.

Адам, тем временем, молча вбивал адрес в навигатор. Его лицо было непроницаемо, но я видела, как напряглись мышцы его шеи.

Навигатор ожил, женский голос велел повернуть налево. Мы въезжали в пульсирующий, шумный, живой город: реклама, люди, машины, светофоры. Мика жадно впитывала всё это, будто глоток воздуха после удушья.

Кофе парням понравился. Они сидели за маленьким столиком, держа в руках бумажные стаканчики, и первый глоток вызвал у них почти синхронную реакцию: у Ская — удивленное расширение глаз, у Адама — оценивающее прищуривание. Он был горько-сладким и бодрящим. Истинное удовольствие того мира, от которого отреклись парни.

Мика, тем временем, купила себе огромный ролл с клубникой и бананом. Она уселась и, с театральным наслаждением откусив кусок, закатила глаза.

— Это божественно, — декларировала она, и слюнки текли не только у неё. Она поймала взгляд Ская, который наблюдал за ней с чистым, детским любопытством. — Хочешь?

Он кивнул, почти незаметно. Она протянула ему ролл. Он осторожно откусил. Его лицо озарилось чистой улыбкой.

— Это вкусно, — в его голосе звучало настоящее открытие.

Но Мика следила не за ним. Её взгляд был прикован к Адаму. Она ждала его реакции на эту почти интимную сцену — она делится едой с его тихим, странным братом. Адам отреагировал, как и предполагалось: его лицо на мгновение исказила гримаса — смесь раздражения и ревности, но он отпил кофе, делая вид, что не заметил.

Кофейня находилась на первом этаже огромного торгового центра. За стеклянными стенами бушевал настоящий мир: толпы людей, гул голосов, мерцание экранов. После пустоты Вальтерсхольма это было как попасть в эпицентр извержения вулкана жизни.

Мика, допив кофе, резко встала. Она сбросила с себя куртку и, не глядя, швырнула её на стул, а мне в руки сунула ключи от машины.

— Ходить будем долго, а внутри и так сауна! — бросила она и, не оглядываясь, побежала внутрь торгового центра, растворяясь в потоке людей.

Я сделала то же самое — сняла куртку, сложила её на стул поверх своей сумки. Парни наблюдали за мной, не понимая.

— Если носить с собой, будет тяжело и жарко, — объяснила я просто, как само собой разумеющееся. — Оставим вещи в машине. Так все делают.

Они переглянулись. Адам, скрипя зубами, скинул свою черную куртку. Скай, после секундного колебания, последовал его примеру, аккуратно сложив свою. Они оба остались в тонких свитерах, и без своих униформ внезапно стали выглядеть моложе, уязвимее. Просто два привлекательных, слегка потерянных парня.

Я забрала все вещи и вернулась к машине, как раз набрала Кевина.

Он ответил почти сразу, сдавленным голосом, как будто говорил, прикрыв трубку рукой.

— Алло.

— Кевин, привет. Есть новости? — сразу спросила я, никаких «как дела», сразу к делу.

— Я посмотрел материалы о смерти Дельгато, — сказал он, тем самым полицейским тоном, которыйозначал: тут что-то нечисто. — Там все очень странно, Релл. Очень. Вам надо съездить к его вдове. Сидеть в вашем Вальтерсхольме — тратить время, вы там ничего не нароете.

Мое сердце упало и тут же забилось чаще. Он подтверждал мои худшие подозрения. Это не была тихая утопия сумасшедшего.

— Конкретнее, — попросила я, сжимая телефон.

На той стороне послышался звук перелистывания бумаг.

— Лабораторная авария, да. Взрыв, пожар. Тело неопознаваемо. Но, Релл, слишком чисто и удобно. И за неделю до этого, угадай, с кем Дельгато поссорился? Настолько, что бросил все свои проекты в собственном научном центре? Накануне.

Холодная игла прошла по позвоночнику.

— Уотсон? — выдохнула я.

— Он самый, — подтвердил Кевин. — Твой меценат-затворник. Их связь была не просто дружбой, они партнёры. И что-то между ними сломалось. А через неделю Дельгато — мёртв. А ещё через полгода Уотсон покупает землю и начинает строить свой рай.

Картинка складывалась в мозаику, и она была ужасной. Возможно, они вместе что-то создали, и Уотсон потом это присвоил.

— У него сбежала жена с дочерью, — тихо сказала я, глядя в окно, где в отражении мелькали силуэты покупателей. — Остался с двумя сыновьями. Ты знаешь про это?

— Узнаю, — коротко бросил Кевин. Потом пауза. — Релл, будь осторожна. Если он что-то скрывает, а он скрывает, это итак ясно, то вы там, на его территории, как мыши у кота. Кот пока играет. Поняла?

Я поняла, даже слишком хорошо.

— Мне пора идти, — сказала я. — Я позвоню, как только смогу.

— Жду. И держи ухо востро. Твой истеричный цыпленок тоже пусть не высовывается.

Он положил трубку. Я опустила телефон, чувствуя, как ладони стали влажными. Информация Кевина была динамитом, Уотсон мог вполне быть возможным убийцей Дельгато.

Я пошла обратно.

Торговый центр кишел людьми. Огромные, ярко освещённые витрины сверкали тканями, электроникой, безделушками. Посредине, под стеклянным куполом, бил разноцветный фонтан, вокруг которого толпились дети. В воздухе висел густой коктейль запахов: кофе, попкорна, парфюмерии из тестеров, жареной еды из фудкортов. Громкая, навязчивая музыка накладывалась на гомон голосов, на скрежет эскалаторов, на звонкие оповещения из динамиков.

Для меня это был привычный, почти родной шум. Фон моего прежнего существования.

Для них это был ад.

Я видела, как Скай съежился при первом же звуковом ударе. Его и без того большие глаза стали огромными. Он смотрел по сторонам, и его взгляд не успевал фокусироваться — он скользил по лицам, вывескам, мерцающим экранам, как по калейдоскопу угроз. Он был похож на человека, которого выбросили из тихой комнаты прямо на рок-концерт. Его пальцы нервно перебирали край свитера.

Адам держался лучше. Его лицо было маской холодного презрения, но и его зрачки были расширены. Он шел, стараясь не задевать людей, его плечи были напряжены, будто готовились к удару. Этот хаос, эта неподконтрольная, буйная жизнь были всем, что он презирал. И теперь он был в её эпицентре.

Мы шли за Микой, которая уже лихо лавировала в толпе, направляясь, судя по всему, к отделу с яркой, дерзкой одеждой. Я шла между парнями, чувствуя, как их напряжение излучается, как тепло от раскаленных плит.

— Нормально? — тихо спросила я Ская.

Он кивнул, но это был механический кивок. Он был поглощен обработкой этого сенсорного кошмара.

Адам скривил губы.

— Как они тут живут? Это же безумие. Никакого покоя.

— Кому-то нравится, — пожала я плечами. — Это энергия движения.

— Выбор между тридцатью видами джинсов и пятнадцатью ароматами геля для душа? — он фыркнул. — Это не выбор. Это иллюзия выбора, чтобы отвлечь от его отсутствия в главном.

Он был циничен, но не полностью неправ. И в его словах слышалось эхо отцовских мантр о «грязи» и «чистоте». Только теперь он видел эту «грязь» воочию. И, возможно, впервые задумывался, не является ли его стерильный покой такой же иллюзией.

Мы догнали Мику у стойки с блестящими платьями. Она уже вовсю перебирала вешалки, её глаза горели азартом потребителя. Она обернулась, увидела наши бледные лица, и её улыбка стала еще шире.

— Ну что, мальчики? Понравилась цивилизация? Теперь понимаете, от чего бежали? — Она не ждала ответа. — Релл, иди сюда, посмотри на это платье! Скай, как думаешь, этот цвет мне идет? Адам, не скучай, выбери себе что-нибудь менее мрачное.

Она бросила их в самый водоворот, зная, что они не справятся. И наблюдала, как они тонут.

Дальше Мика пошла в отдел купальников — в большой, ярко освещенный зал магазина женского белья. И здесь, среди кружева и шелка, их ждал новый шок.

Стены были увешаны плакатами с полуобнаженными, идеальными девушками в откровенных позах. Улыбки, загорелая кожа, томные взгляды. Это была агрессивная, коммерческая эротика высшей пробы.

Адама это привело в восторг. Он остановился, запрокинул голову, и на его лице расплылась та самая, насмешливая ухмылка.

— Ну что ж, — протянул он, — хоть что-то в этом вашем мире сделано со вкусом. Пусть и дешевым.

Он изучал плакаты с видом знатока, как будто оценивал не женщин, а качество печати, но его глаза блестели. Это была его стихия — вызывающая, поверхностная, эстетизированная красота без души. Здесь он чувствовал себя как дома, может, даже больше, чем в Вотиве.

Скай же, напротив, впал в полное, болезненное смущение. Он замер на месте, уставившись в пол, а его щеки залились таким густым румянцем, что, казалось, вот-вот лопнут капилляры. Он стоял, скрючившись, стараясь сделать себя как можно меньше, невидимым для этих гигантских, улыбающихся изображений.

Мика, заметив эту полярную реакцию, лишь хихикнула. Её план работал лучше, чем она могла надеяться.

— Адам, иди сюда, поможешь выбрать, — бесцеремонно взяв его за локоть, потащила за собой вглубь зала, в царство стеллажей с бесчисленными рядами женских трусов, бюстгальтеров, комплектов. Она погружала его в самое сердце «женского», зная, что его циничный фасад тут может дать трещину, а его «стильный» взгляд столкнётся с практической необходимостью выбора ткани и фасона.

Адам, сначала сопротивляясь, потом сдавшись, пошел за ней, оглядываясь по сторонам со смесью недоумения и того самого, опасного интереса. Он был как кот, которого сунули в коробку с блестящей мишурой — раздражен, но увлечен.

Я осталась со Скаем. Он стоял, не двигаясь, будто приклеенный к месту у входа в отдел.

— Пойдем, — тихо сказала я. — Не надо тут стоять.

Он кивнул, не глядя на меня, и пошел за мной, как послушный робот. Он шел за мной, прячась за моей спиной, используя меня как живой щит от плакатов, от взглядов продавщиц, от всего этого ослепительного, пугающего изобилия женственности. Он шагал неуверенно, пытаясь не смотреть по сторонам, уставившись в мою спину, как в единственную точку опоры в этом безумном мире.

Мы бродили по периметру, вдали от самых откровенных витрин. Я притворялась, что что-то рассматриваю, давая ему время прийти в себя. Через пару минут его дыхание стало чуть ровнее, но напряжение в его плечах не спадало.

— Тут всегда так? — тихо спросил он, наконец, глядя куда-то мимо моей руки, держащей кружевной топ.

— В больших магазинах — да, — ответила я. — Это чтобы создавать образ и желание его купить.

— Желание, — повторил он. — Оно должно быть таким громким?

В его мире желание, если оно и было, должно было быть тихим, личным, возможно, даже стыдным. А здесь его кричали с плакатов, упаковывали в яркую обертку, выставляли на всеобщее обозрение.

— Для них — да, — сказала я. — Иначе не заметят. Нужно выбрать купальник для источников, помогай, — сказала я, когда мы оказались в относительной тишине у стойки с более приличными моделями.

Скай кивнул с серьезностью. Он подошел к вешалкам и начал методично, почти научно их перебирать. Его длинные пальцы осторожно ощупывали ткани, скользили по швам, отодвигали одну модель за другой. Он не смотрел на ценники или бренды. Он изучал форму, цвет, фактуру, как художник за работой.

В его сосредоточенности было что-то детское и абсолютно отстраненное от сексуального подтекста задачи. Пока. Но я видела, как его взгляд задерживается на чем-то, и щеки начинают слегка розоветь.

Наконец он выбрал и вытащил, пожалуй, самый откровенный комплект во всем отделе. Откровенное бикини: две тонкие ниточки сзади, которые должны были держаться на честном слове и надежде, и три маленьких треугольника спереди — минимализм, граничащий с отсутствием. Цвет — глубокий, бархатистый черный. Он протянул его мне, не глядя в глаза, уставившись куда-то в район моего плеча.

— Этот, — сказал он с уверенностью в эстетическом решении.

Я взяла в руки этот клочок ткани.

— Может, этот? — указала я на соседнюю вешалку, где висел спортивный, полностью закрытый купальник черного цвета, но функциональный, строгий, как гидрокостюм.

Скай нахмурился, его брови сошлись. Он посмотрел на мой выбор, потом снова на тот, что держал.

— Этот, — он кивнул на «ниточки», — тебе пойдет больше.

Он произнес это с той же отстраненной, аналитической уверенностью. Но затем добавил, и слова вышли чуть быстрее, будто против его воли:

— У тебя хорошее тело. Логично показать его.

И тут пришло осознание сказанного. Его глаза встретились с моими, и в них вспыхнула та самая, знакомая паника. Он сам того не понимая, признал, что рассмотрел всё что мог рассмотреть тогда за уборкой, проанализировал это и сполна оценил. А теперь сгорал от стыда, потому что эта оценка прозвучала вслух и была личной.

Я не сомневалась в его эстетическом чутье. Проблема была в другом: я тоже поняла, что он всё-таки разглядел. Он увидел форму, пропорции, потенциал для «показа линий». И этот факт — что его художнический взгляд был направлен на моё тело — смутил его до глубины души сильнее, чем любые плакаты.

Он стоял с пылающим лицом, держа в руках этот черный соблазн, а взгляд умолял меня либо принять его выбор, либо немедленно прекратить это мучение.

Я медленно убрала спортивный купальник обратно на вешалку.

— Спасибо, — сказала я спокойно, беря у него из рук бикини. — Ты прав. Для источников лучший выбор.

Он выдохнул, паника пошла на убыль, сменившись облегчением и, возможно, гордостью за то, что его профессиональное мнение было принято.

Скай оплатил купальник своей серебряной картой с сосредоточенной серьезностью. Кассирша бросила на нас любопытный взгляд — странная пара: бледный, красивый парень с длинными волосами и отстраненная девушка с пустыми глазами. Мы взяли пакет и пошли искать Мику и Адама.

Их нигде не было.

Мы заходили в магазины одежды, бутики, даже в отдел электроники. Никаких следов. Я звонила Мике — гудки уходили в пустоту. Скай пытался дозвониться Адаму — тот сбрасывал или не брал трубку.

Нервозность Ская была тихой, он ходил за мной, его взгляд тревожно сканировал толпу.

Я нервничала, потому что знала Мику. Ее «другие планы» никогда не были безобидными. И в свете звонка Кевина эта ее самодеятельность пахла катастрофой.

Мы сели в фудкорте, взяли еду: я —суп, Скай — простой сэндвич, который он разобрал на составляющие, прежде чем начать есть. Мы должны были возвращаться. На дворе сгущались сумерки, а трехчасовой путь обратно висел над нами дамокловым мечом.

— Они не могли уйти, — тихо сказал Скай, не глядя на меня. — Машина здесь.

Он мыслил логически и был прав. Мика могла просто сесть и уехать с Адамом и бросить нас здесь

Инстинктивно я полезла в карман за телефоном, чтобы проверить её блог. Если она что-то задумала, она не удержится от искушения.

Я открыла приложение, и лента обновилась.

И там, в самом верху, был свежий пост. Всего полчаса назад. Несколько фото.

Первое: дерганый кадр из примерочной. В зеркале — Мика, стоит в красном платье с глубоким вырезом,смотрит в камеру с вызовом, губы подкрашены её ядовито-красной помадой.

На заднем фоне, в дверном проёме примерочной, была видна фигура. Мужская. Высокая, в тёмной одежде. Лица не было видно, только силуэт, наклоненный вперед, будто что-то говорящий ей на ухо или просто стоящий опасно близко. Но я узнала осанку, тот самый насмешливый наклон головы Адама.

Подпись: «Когда твой гид по аду предлагает сменить маршрут. #исследованиеграниц #неожиданныйповорот #Вальтерсхольм».

Второе фото было ещё опаснее. Крупный план её руки, сжимающей мужскую руку с чётко очерченными венами и тёмным закатанным рукавом, слишком интимно.

Третье: зернистый темный кадр, сделанный, похоже, в лифте или в узком коридоре. Две тени плавносливающиеся в одну. И снова подпись-провокация: «Иногда, чтобы докопаться до правды, нужно опуститься в самые темные уголки. И там не всегда страшно. #расследование #личныйвклад #секстинг.»

Я сглотнула комок восхищения, она пошла ва-банк. «Взяла его на тёмные желания», как она выразилась бы сама. Она заманила Адама в самую примитивную женскую ловушку.

Я подняла глаза и посмотрела на Ская. Он смотрел на мой телефон. Он не был активным пользователем соцсетей, но базовое понимание у него было, и он узнал силуэт брата.

— Нам нужно их найти, — сказал он, и его голос был тише шепота, но резал слух. — Сейчас.