— Заткнись, — прошипел Адам, не отводя от меня взгляда. Потом обернулся к Скаю, схватил его за руку. — Идем. Сейчас же. Наверх.
Скай не сопротивлялся и позволяя себя увести, еще на секунду зацепился за меня взглядом, прежде чем его уволокли в сторону выхода.
Я осталась стоять одна посреди ревущего танцпола. Тело горело от стыда и холодного страха. Музыка била в уши, но внутри меня была оглушительная тишина.
Я обернулась, ища в толпе Мику, но её нигде не было. Я осталась одна посреди ревущего танцпола. Тело горело от стыда и страха.
Нашла я её у бара. Она стояла, прислонившись к стойке, и кокетничала с каким-то здоровяком в кожаной куртке.
Я вклинилась между ними, не глядя на парня.
— Где Скай? — спросила она, не меняя выражения лица, но её глаза стали острее.
— В номере отеля. Там же, где и Адам.
Она нахмурилась.
— Они ушли?
— Да, — подтвердила я.
— Странно, — протянула Мика, отхлебывая свой коктейль. — Адам хотел перекусить после клуба. Что-то вроде ночного застолья.
— Я поцеловала Ская, — выпалила я без предисловий. — А Адам нас развел и загнал Ская в отель.
На лице Мики промелькнула быстрая смена эмоций: сначала чистое, детское удивление, затем мгновенная аналитическая оценка.
— Какая реакция, — констатировала она.
— Но ты же целовалась с Адамом, — сказала я, не вопросом, а утверждением.
— Да, — спокойно подтвердила она. — Проверила все перспективы его тела. На предмет, ну, знаешь,близости, хватки, реакции.
Она говорила о нем, как о спортивном снаряде или потенциальном оружии. Безличный, циничный анализ.
— Я тоже проверила Ская, — сказала я.
Она полностью повернулась ко мне, отставив в сторону и коктейль, и кожаного парня, который, поняв, что его время вышло, с обидой отошел.
— И как? — спросила она, прищурившись.
— Что?
— Перспективы? — её тон стал деловитым.
Её вопрос был настолько прямолинейным, настолько лишённым какого-либо морального подтекста, что я растерялась.
— Тебя не смущает, — сказала я, подбирая слова, — что Адаму можно, а Скаю нельзя? Что Адам набросился на него, как на ребёнка, которого поймали на краже конфет?
Мика пожала плечами, её лицо снова стало отстраненным.
— Меня смущает, что шестнадцать взрослых парней живут в монастыре на отшибе жизни, поэтому всё остальное уже не удивляет. Двойные стандарты, лицемерие, запреты. Я больше удивлена, что ты удивлена.
Она была права, а у меня в горле стоял ком от её холодности.
— Это было больше, чем проверка, — тихо сказала я.
Мика понимающе посмотрела на меня.
— Ох, Релл, — вздохнула она. — Не надо. Не начинай влюбляться в психа только потому, что он девственник и у него красивые глаза. Он — часть машины. И мы только что вставили палку в её шестеренки. Теперь нужно смотреть, что сломается первым: палка или машина. И быть готовыми к осколкам. Влюбленность здесь — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Это самоубийство.
Она была права. Снова.
— Что будем делать? — спросила я, сдаваясь и возвращаясь к роли солдата в её войне.
— Ждём, — сказала Мика, снова беря свой бокал. — Ждём их реакции. Если Адам побежал жаловаться папочке — у нас проблемы. Но, судя по его панике, он скорее будет пытаться это скрыть. Чтобы не подставлять брата и, главное, себя. Значит, у нас есть время. И козырь. Мы знаем его слабость.
— Ская?
— Нет, — она покачала головой. — Его реакцию на слабость Ская. А значит, Скай отныне главная мишень!
— А сейчас, — она допила коктейль и поставила стакан с грохотом, — пойдем наверх. Послушаем, что творится за стенкой. И составим план Б на случай, если эти два принца решат устроить нам сцену ревности или что похуже.
Она взяла меня под руку и повела к выходу.
Я шла за ней, чувствуя на губах призрачный вкус Ская.
В номере ничего не происходило. Мика постучала, легонько, с фальшивой небрежностью. Через несколько секунд из-за двери донесся голос Адама, ровный и без эмоций: «Уже спим». Ложь была прозрачной, как лед, но мы не стали настаивать. Мы поплелись в свой номер.
19 января, Вальтерсхольм
Утром мы молча собрали вещи и молча сели в машину. Атмосфера была ледяной. Мика сидела на пассажирском сиденье, уставившись в окно, её обычная бравада сменилась сосредоточенной, мрачной задумчивостью. Я села за руль, Адам — сзади, рядом со Скаем. Он был бледен, смотрел прямо перед собой, не поворачивая головы. Он казался еще более хрупким, чем обычно, будто за ночь его вывернули наизнанку и собрали обратно не совсем правильно. Адам же был каменной глыбой, излучающей надменное недовольство.
Пока мы выезжали из города, я набрала Кевину короткое сообщение: «Ситуация вышла из-под контроля. Есть новости?» Отправила, но ответа не последовало. Тишина с той стороны стала еще одним гвоздем в крышку гроба моих иллюзий о поддержке.
Обратно ехали без разговоров. Мика включила музыку, рваное электро заполнило салон, заглушая любой возможный разговор. Мы неслись по заснеженной трассе, и каждый из нас был заперт в своей камере из шума и собственных мыслей.
Я пыталась не смотреть на Ская, но чувствовала его присутствие, как открытую рану. Музыки я не слышала, а вот молчание ощущалось особенно громко.
Мы подъехали к администрации, к тому месту, где оставляли машину. Я заглушила двигатель, и мы молча стали выходить.
Когда я обходила машину, Адам вышел мне навстречу. Он не смотрел на меня, его лицо было непроницаемым, но когда я поравнялась с ним, он вдруг тронул меня за руку.
— Прости, Релл, — сказал он тихо, глядя куда-то мимо моего плеча. Его голос был хриплым от усталости и, возможно, от выпитого накануне. — Я не должен был выходить из себя.
Это было неожиданно.
— Просто… не нужно трогать Ская, — продолжил он, и его тон стал жестче. — Для его же душевного покоя. Он… — Адам запнулся, подбирая слова, которые не звучали бы как оскорбление в его же устах, — …он немного иной, чем я, ты или Мика. Его нельзя раскачивать.
Он произнес это с такой заботой, что я кивнула, не зная, что сказать. «Извинения приняты»? «Я больше не буду трогать твоего брата»? Оба варианта звучали фальшиво.
Адам отпустил мою руку и, не дожидаясь ответа, пошел к мосту, оставив меня стоять на морозе.
Я обернулась. Скай тоже уже шел к мосту, его силуэт растворялся в утреннем тумане. Он не оглянулся.
Мика стояла рядом со мной, наблюдая за этой сценой с каменным лицом.
— «Не трогай Ская», — передразнила она шепотом. — Интересно. Значит, он в курсе, что братец не совсем стабилен. Шиза в этой семейке наследственная!
Около моста нас уже поджидали. Там, где асфальт заканчивался и начиналась дорога к мосту, стояли трое: Севастьян, Ильяс и Клеменс. Выглядели они приветливо и выстроились так, чтобы естественным образом разделить нашу группу. Севастьян шагнул к Адаму, завязал с ним тихий разговор, и тут же увёл его в сторону. Ильяс с неподдельным энтузиазмом набросился на Мику, показывая ей что-то на своем телефоне, отвлекая и отгораживая её от остальных. А Клеменс просто встал между мной и уходящей фигурой Ская.
Система среагировала на вчерашний сбой и теперь мягко, но твёрдо возвращала всё на свои места. Вы — с нами. Они — с ними. Границы были восстановлены.
Мика, заметив маневр, фыркнула, но подыграла Ильясу, делая вид, что увлечена его болтовнёй. Адам, судя по его кивкам и коротким ответам Севастьяну, получал инструкции или отчитывался. А я стояла перед немой, непроницаемой стеной по имени Клеменс, которая не позволяла мне даже попытаться встретиться взглядом со Скаем.
Разделенные и под присмотром, мы вернулись на Вотиву.
Тишина острова, обычно давящая, на этот раз казалась почти благословенной после клубного ада и напряженного молчания в машине.
Теперь система перезагружалась, возвращаясь к исходным настройкам. И наши роли были жестко прописаны заново.
Мы вошли в холл. Искусственный камин тихо потрескивал. Севастьян обернулся к нам с той же, вечной, мягкой улыбкой.
— Надеюсь, вы хорошо провели время. Теперь, пожалуйста, отдохните в своих комнатах. Обед будет подан позже, учитывая ваше позднее возвращение.
Мика, наконец оторвавшись от Ильяса, бросила на Севастьяна колкий взгляд, но ничего не сказала.
Мы поднялись на третий этаж. Клеменс остановился у лестницы, его миссия была завершена. Он просто стоял и смотрел, как мы уходим в свою изоляцию.
Дверь в мою комнату закрылась за мной с мягким щелчком. Осталось только ждать, что скажет Уотсон.
Обед состоялся около четырёх вечера. За столом собрались трое: я, Мика и Том Уотсон. Отсутствие парней, особенно Адама и Ская, было красноречивее любых слов.
Уотсон был вежлив. Он встал, когда мы вошли, попросил сесть, осведомился, хорошо ли мы отдохнули. Его манеры были безупречны, взгляд спокоен.
Он завязал светскую беседу. Расспрашивал о впечатлениях от города, о магазинах, даже о кофе, упомянув с печальной усмешкой, что слышал, он оставляет желать лучшего. Говорил о погоде, о планах на обустройство еще одной теплицы. Все было мирно, невинно, не относящимся к делу.
Но под этой гладкой поверхностью текло иное. И минут через двадцать, когда основное блюдо было съедено, он аккуратно, почти ласково, сменил тему. Он положил вилку и нож, сложил руки на столе и посмотрел на нас поочередно.
— Вы, конечно, молодые, полные жизни женщины, — начал он тихо. — И я понимаю, что наша община, с её спокойствием, может показаться скучной для такого темперамента. Мои мальчики, — он сделал небольшую, значимую паузу, — они тоже молодые люди. Чувствительные, но они здесь не для светских игр или мимолетных увлечений.
Он не повышал голоса.
— Они работают над собой в своем ритме. Любое внешнее… возмущение, — он подобрал это слово с особой тщательностью, — может нарушить этот хрупкий процесс. Сбить их с пути и принести боль, которую потом будет трудно исцелить.
Он посмотрел на Мику, Адам, скорее всего, ещё не успел пожаловаться на меня.
— Они не игрушки для светских утех, дорогие мои. Не объекты для удовлетворения чьего-либо любопытства или амбиций. Они — моя ответственность. И я прошу вас, — его голос стал еще тише, но от этого еще более весомым, — относиться к ним с соответствующим уважением и дистанцией. Ради блага присутствующих здесь.
Мика сидела, устремив взгляд в свою тарелку, но я видела, как напряглись мышцы её челюсти. Нас мягко поставили на место.
Я молчала. Что можно было ответить? Оправдываться? Отрицать? Это бы только подтвердило его картину мира. Согласиться? Значит, признать свою «вину».
Уотсон, видя наше молчание, кивнул, как будто беседа состоялась и все точки над «i» расставлены.
— Я рад, что мы поняли друг друга. Мика, мы с вами встретимся завтра и рассмотрим вопросы для интервью. Чем раньше начнём, тем быстрее вы вернетесь в свой мир! Надеюсь, оставшееся время вашего пребывания пройдет в атмосфере взаимного уважения и покоя. А теперь, если позволите, у меня дела.
Он встал, давая понять, что разговор окончен. Нам ничего не оставалось, как последовать его примеру.
Мы вышли из столовой в холодную тишину холла. Мика, едва дверь закрылась, прошипела:
— «Не игрушки». Да он их прямо в стеклянные банки посадил, сволочь. И нам теперь пальцем не тронуть, а то нарушим их «хрупкий процесс». Нас еще и выгоняют теперь!
Ее ярость была искренней, но бесполезной. Уотсон только что легализовал нашу изоляцию и наш отъезд. Не этого ли мы хотели?
Глава 10. Стеклянная банка
До ужина мы периодически заходили друг к другу, как узники по смежным камерам, и переговаривались шепотом. Обсуждали безвыходность, молчание Кевина, ледяную вежливость Севастьяна, который теперь, казалось, появлялся в коридоре каждый раз, когда одна из нас выходила из комнаты. Надзиратели бдели.
После ужина, еще более тихого и быстрого, чем обычно, Мика внезапно предложила:
— Пошли к источникам. Хоть что-то приятное. И подумать можно.
Идея была рискованной, но источники были единственным местом, куда нас официально водили, и куда у нас был доступ. Там, в теплой воде и под открытым небом, можно было поговорить без страха, что за дверью стоит Севастьян или кто-то ещё.
Я кивнула. Но тут же вспомнила про свой купальник, выбранный Скаем. Надеть его сейчас, после приказа Уотсона «не трогать мальчиков», было бы красной тряпкой для быка.
— Я возьму купальник у тебя, — сказала я Мике. — Мой не подходит.
Она посмотрела на меня с пониманием, кивнула и протянула один из своих — спортивный, темно-синий, вполне приличный.
Мы переоделись, накинули халаты и вышли. В холле никого не было. Даже искусственный камин был выключен. Мы быстро прошли через гостевой выход и оказались в холодной ночи. Воздух обжигал легкие после тепла дома. Мы почти бегом, стуча зубами, понеслись по тропинке к источникам.
Пар клубился над каменными чашами, смешиваясь с нашим дыханием. Мы быстро скинули халаты и погрузились в ближайший, пустой источник. Горячая, почти обжигающая вода обволокла тело, заставив вздохнуть с облегчением. На секунду всё напряжение — от Уотсона, от молчания, от этой давящей изоляции — отступило, смытое физическим теплом.
Мы сидели напротив друг друга.
— Что будем делать? — первая нарушила тишину Мика.
— Ждать, — ответила я, откидывая голову на теплый камень. Звезды над нами были невероятно яркими, без городской засветки. — Ждать ответа Кевина. Смотреть за ними и искать слабину.
— Слабину? — Мика фыркнула. — Ты видела, как нас встретили? Как он с нами поговорил?
Она была права, но сдаваться я не собиралась.
— У каждой системы есть создатель, — сказала я тихо. — И у него есть мотив. Деньги Дельгато, смерть Дельгато, его бегство сюда, его «мальчики». Все это связано, и нужно найти эту связь.
— Через что? Через библиотеку Уотсона? Через его компьютер? — Мика говорила все тише, погружаясь в воду по шею. — Туда нас не пустят. А если и пустят — там ничего не будет. Он не идиот.
Мы замолчали, слушая, как ночь наполняется звуками: далекий вой ветра в елях, тихое бульканье воды, наше собственное дыхание. В этой тишине и тепле злоба и страх немного отступали, уступая место усталому, холодному расчету.
— Адам, — наконец сказала Мика. — Может, опять через него?
— Про Ская он пока не рассказал, а вот про него Уотсон знает и будет следить, — напомнила я. — Скай сказал, что у него девушка в Вальтерсхольме.
Мика посмотрела на меня сквозь струящийся пар.
— Чего? Что у него там?
— Девушка!
Мика громко рссмеялась.
— «Мальчики — не игрушка», какая пафосная речь, — сказала Мика без тени сожаления. — Смысл понятен, игрушки — это мы. Какой же он маленький говнюк!
Новость о том, что у Адама была девушка, для Мики стала истерикой яростного цинизма, подтверждавшей все её самые мрачные убеждения.
— Видишь?! — шипела она. — Видишь, Релл? Все — мужики козлы! Все! Даже этот, с пирсингом и понтами, с претензией на «стильного затворника»! Пока мы тут с ним флиртуем и пытаемся его раскачать, у него, оказывается, своя маленькая идиллия в кармане! И он еще смеет злиться из-за фото! Лицемер! Тряпка! Козел!
Она изливала яд, и её голос срывался на высокие, почти визгливые ноты. Это был взрыв накопленного раздражения и осознания, что её игра с Адамом была не игрой гения против достойного противника, а возней с мелким обманщиком, у которого и так всё схвачено. Это ранило её профессиональную гордость.
На такой яркий всплеск эмоций, доносившийся сквозь деревья, быстро собрались случайные зрители. Они замерли, но их тени виднелись в пространстве между ветвей.
Мика, заметив тени, не стала стихать.
— Подслушиваете?! — крикнула она им, ее глаза метали молнии. — Ну так залезайте! Или вы только подглядывать умеете?
Чен смущённо показался из-за деревьев, а за ним и Клеменс. Они обменялись взглядами.
— Придем, — коротко бросил он.
Я смотрела на Мику, которая сидела, руками переливая воду, тяжело дыша.
— Мы будем с ними тут сидеть? — тихо спросила я.
— Ну да, — выдохнула она. — Налаживать контакт. Иначе как? Сидеть тут и гнить? Нет, они сейчас придут, и мы будем общаться.
Мы недолго ждали. Сначала пришел Клеменс, как и обещал. Один. Он был в своей обычной темной одежде, лицо не выражало ничего. Потом подтянулся Чен. Затем Лукас — по долгу службы «сопровождения и безопасности». И, наконец, Адам.
Он пришёл последним. И пришёл потому, что не мог не прийти — скорее всего ему всё рассказали о нелестных высказываниях Мики!
Они стояли вокруг источника, глядя вниз. Воздух стал густым, тяжёлым.
— Что, стесняетесь? — бросила Мика. — Вода мокрая, горячая, яд мы сюда не подливали, или у вас традиция — раздеваться сообща?
Парни синхронно, почти по команде, разделись до темных, практичных плавок и зашли в воду. Движения их были неловкими, пытались аккуратно, сохраняя дистанцию, но в маленькой каменной чаше это было невозможно. Пришлось сесть близко. Очень близко.
Адам вошел последним, в руках у него была бутылка вина и несколько простых стеклянных стаканов. Не говоря ни слова, он поставил их на каменный бортик и начал разливать, протягивая каждому.
Тела, обычно скрытые многослойной темной одеждой, теперь были обнажены: бледная кожа, линии мышц от физического труда, шрамы, татуировки у Адама. Они выглядели уязвимее, моложе и напряженными до предела.
Мика, сидевшая напротив, сразу решила завязать светскую беседу. Но её «светскость» была с лезвием внутри.
— Ну что, — начала она, разливая по стаканам вино, которое, откуда только взяла, — рассказывайте, как вам тут живётся, когда начальство спит? Есть у вас свои… тайные радости? Кроме ворованного вина из погреба, конечно.
Она обвела взглядом всех, но вопросы сыпала, минуя Адама. Спрашивала у Клеменса, не скучает ли он по друзьям из города. У Лукаса — что он думает о настоящей армии, раз хочет туда попасть. У Чена, кем он хочет стать. Она играла на их индивидуальности, которую система старалась стереть. И они, под давлением ее прямого, чуть насмешливого тона, начали отвечать. Сначала односложно, потом — развернуто. Оказалось, Чен играл в компьютерные игры до приезда сюда и до сих пор по ним скучает. Лукас, к моему удивлению, цитировал уставы и говорил о «дисциплине как основе свободы» — явно заученные тезисы.
Адам сидел молча, отпивая вино и наблюдая за Микой. Он понимал её тактику: обойти, изолировать, а затем нанести удар. И ждал.
Клеменс сел рядом со мной, так что наши плечи почти соприкасались в теплой воде. Сначала я думала, это случайность, но нет. Он сидел устойчиво, и когда я слегка отодвинулась, он так же слегка, почти незаметно, подвинулся следом. Его плечо, твердое и теплое, снова коснулось моего. Это не было похоже на флирт Ская. Он устанавливал границы своей территории и проверял мои. Хоть лицо и было повернуто к общему разговору, все его внимание, казалось, было сосредоточено на точке соприкосновения. Он не смотрел на меня, но его присутствие ощущалось физически.
Вода в источнике проводила невидимые токи напряжения: от слов Мики, от молчания Адама, от навязчивой близости Клеменса, от прорывающихся наружу признаний Чена.
— А ты, Адам, — наконец обратилась к нему Мика, когда разговор на минутку затих. Она положила подбородок на сложенные на краю чаши руки и смотрела на него без улыбки. — Ты так и не рассказал, как нашёл свою… пассию здесь, в этом заповеднике духовности. Или это тоже часть какого-то «процесса»? Духовные узы, так сказать?
Вопрос повис в воздухе. Все замолчали.
Адам медленно поднял свой стакан. Его взгляд скользнул по лицам собравшихся.
— За то, что здесь собрались только те, у кого есть любовь, отношения и понимание, — произнес он сциничной торжественностью. — Чтобы не было лишних вопросов и интересных реакций.
Он имел в виду Ская. Конечно, Ская! Его здесь не было, потому что у него не было «понимания». Не было девушки, он был чист, невинен, и потому — исключен из этого круга «посвященных». Адам мягко, но жестко проводил границу. Мы были в компании «бывалых».
Это была встреча сообщников по нарушению правил.
Мика, сидевшая напротив, вскипела мгновенно.
— Что?! — её голос взрезал ночную тишину, заглушая даже шум воды. — Ты серьёзно?! «Чтобы не было интересных реакций»?! Ты про своего брата?! Ты его дефектным считаешь? Или просто боишься, что он увидит, какой ты лицемерный ублюдок на самом деле, раз у тебя тут «понимание» под боком, а ему и взглянуть нельзя?!
Она вскочила, вода хлынула с её тела. Она тыкала пальцем в Адама через всю чашу.
— И это после твоих воплей в клубе: «Не трогай Ская, он хрупкий»! А сам ты что делаешь?! Отделяешь его, как прокажённого! Чтобы он не испортил вашу пирушку «понятых»? Да ты просто трус, Адам! Трус и лицемер!
Скандал разразился внезапно и яростно. Мика выплескивала всю свою фрустрацию от заточения, от системы, где даже грех был регламентирован. Адам стал идеальной мишенью для всего её накопленного гнева.
Адам не ожидал такого взрыва. Он замер, его стакан застыл в воздухе. Он рассчитывал на циничное подобие мужской солидарности, а получил публичную порку. Остальные парни застыли.
— Заткнись, — прошипел наконец Адам. — Ты ничего не понимаешь.
— Я понимаю, что ты сволочь! — кричала Мика. — Ты его изолируешь! Ты делаешь из него изгоя в своем же доме! И все потому, что он лучше тебя! Чище! Он не умеет врать и прятаться, как ты!
Она перешла все границы. Адам побледнел и сжал стакан так, что стекло заскрипело.
— Ты не знаешь, о чем говоришь, — его голос стал низким. — Ты здесь гость. Не забывай.
— Гость, которого ты пытался трахать глазами вчера в клубе! — парировала Мика. — А сегодня я уже неудобная правда, которую нужно заткнуть? Удобная у тебя мораль, Адам. Очень гибкая.
Клеменс медленно встал. Вода стекала с его мощного торса.
— Хватит, — сказал он ровно, но так, что его голос перекрыл крики Мики. Он смотрел на Адама. — Ты сам всё испортил. Идём.
Вода хлюпнула, когда Адам резко развернулся. На его лице бушевала ярость, смешанная с презрением к самому себе за то, что позволил этому фарсу случиться.
— Давайте, — продолжила Мика, её тон был сладким, как прокисший мёд. — К девушкам своим гребите. Адьос.
Она помахала им рукой с театральным пафосом. Она понимала, что сцена сорвалась, но не могла удержаться от последнего, ядовитого укола.
Парни начали выходить из воды. Адам выбрался первым, его мокрые шорты липли к телу, обрисовывая напряжённый мускул. Он не оглядывался, шлёпая по плитке. Клеменс вытер лицо ладонью, и прежде, чем уйти, его взгляд нашёл меня.
— Встретимся позже, — вдруг обратился он ко мне.
Я кивнула.
Парни ушли, их шаги затихли. В воде остались только мы, пар над поверхностью напоминал дым после выстрела.
— Ты видела? — прошипела Мика, её голос всё ещё дрожал от ярости. — Ты это видела? Они тут кого из себя строят? Пикаперы хреновы!
— Понятия не имею, — ответила я, и это была чистая правда.
— Мне кажется, что пора ночью разворошить это гнездо и найти Ская.
Она вылезла из источника, вода с неё лилась стремительно, сметая всё на своём пути.
— Это самоубийство, — сказала я, оставаясь в воде, будто она могла дать хоть какую-то защиту.
— Мы проберемся ночью в кабинет, я запомнила, где лифт, и посмотрим, что там, — Мика усмехнулась, закутываясь в полотенце. — Ты со мной? Или будешь сидеть тут и ждать, когда превратишься в русалку?
— Я готова, — сказала я, вылезая и натягивая халат.
— Встречаемся в моей комнате в полночь. И без глупостей. Один неверный шаг — и мы станем частью их следующего «чуда» в качестве мучениц за несоблюдение устава
Мы с Микой, облачённые в чёрное, шли по коридору быстрыми, мягкими шагами. Рюкзак за её спиной тихо поскрипывал.
Мика с её памятью навигатора, без колебаний нашла лифт. Когда лифт мягко остановился, мы включили фонарики.
Двери открылись, и мы попали в кабинет. Внутри пахло кофе, бумагой и дорогим одеколоном. Никого.
Мика молча сбросила рюкзак, и достала ноутбук.
— Думаешь, тут есть что-то? — прошептала я, осматривая мощный компьютер на столе. — Секретная информация? Пароль же…
— К черту пароль, — отрезала она, и в её голосе звучала плохо скрываемая усмешка. — Тут точно есть хороший интернет.
Она рванула провод из системного блока и воткнула в свой ноутбук.
Она оказалась права, и ноутбук ожил. Экран залился холодным светом, отразившимся в её широких зрачках. Пошла загрузка, потёк невидимый поток данных. Сеть здесь и правда была отменной — быстрой, без заглушек.
— Пиши Кевину, — распорядилась она, не отрываясь от экрана. — Пусть хоть как-то нам поможет.
Кевин был в сети. Ответ пришёл почти мгновенно.