Глаза Макса Каррадоса

Исчезновение Мари Север

– Любопытно, мистер Каррадос, не привлечет ли ваше внимание история Мари Север?

Если бы глаза Каррадоса привыкли выражать эмоции, они бы, несомненно, блеснули, когда инспектор Бидел столь буднично завел разговор о школьнице из Суонстед-на-Темзе. Ее необъяснимое исчезновение две недели назад заполняло колонку за колонкой в каждой газете возбужденными догадками – до тех пор, пока полная невозможность поддерживать сенсацию без единого реального факта не низвела Мари Север до безвестности редких кратких заметок.

– Если этим делом занимаетесь вы, инспектор, я уверен, что оно меня заинтересует, – ободряюще произнес слепой джентльмен. – Значит, расследование все еще продолжается?

– Да, сэр, дело у меня в руках, но что касается «продолжения»… что ж, «продолжается» – пожалуй, сейчас не совсем подходящее слово.

– А, – прокомментировал Каррадос. – Насколько я помню, там почти не за что было зацепиться.

– Не припомню случая подобного рода, где зацепок было бы еще меньше, сэр. Судя по отсутствию следов, девочка словно растворилась в воздухе, и с того дня до сегодняшнего – за исключением того напечатанного сообщения, полученного ее матерью (вы помните его, мистер Каррадос?), – не появилось ни одной улики, на которую стоило бы тратить хотя бы подметки сапог[4].

– Тем не менее, полагаю, различных намеков и версий вам поступало предостаточно?

Инспектор Бидел сделал жест, выражающий кроткое отчаяние. В нем читалось терпеливое раздражение добросовестного и многострадального человека.

– Я бы сказал, что это дело «выстрелило» на редкость громко, мистер Каррадос. Сомневаюсь, что за последние годы была более популярная сенсация такого рода. Поймите меня правильно: в подобных обстоятельствах я только за публичность – фотографии и описания могут помочь пролить свет на важные факты, – но порой тем из нас, кто выполняет работу на месте, приходится несладко. «Видели в Нортгемптоне», «заметили в Илинге», «слышали о ней в Западном Кройдоне», «девочка, подходящая под описание, замечена в зале ожидания на вокзале Чаринг-Кросс», «подозрительного вида мужчина с похожей девочкой замечен у доков Виктория в Халле», «видели и разговаривали с ней неподалеку от Чорли, Ланкашир», «заметили в роскошном автомобиле на Портсмутской дороге, где она, судя по всему, сопротивлялась», «полагают, что она посетила кинотеатр в Уотфорде» – каждое такое сообщение мы проверяли так же тщательно, как если бы верили, что это и есть та самая долгожданная зацепка.

– А вы, значит, не верили?

Инспектор огляделся. Он прекрасно знал, что в кабинете «Турретс» они одни, но это движение стало для него своего рода привычкой.

– Не побоюсь признаться вам, сэр: я всегда придерживался мнения, что отец девочки приехал в тот день и увез ее. Где она сейчас, жива она или мертва – утверждать не берусь, но я твердо убежден, что за всем этим стоит именно он. И более того, – добавил он с веской значительностью, – я на это надеюсь.

– Почему же? – осведомился Каррадос.

Бидел полез во внутренний карман пиджака, вытащил внушительный бумажник и среди его многочисленного содержимого выбрал кабинетный фотопортрет в защитном конверте из прозрачной глянцевой бумаги.

– Если бы вы могли разобрать хоть что-то из того, что изображено на этом снимке, вы бы лучше поняли, что я имею в виду, мистер Каррадос, – деликатно ответил он.

Каррадос покачал головой, но все же протянул руку за фотографией.

– Боюсь, толку не будет, – признался он, прежде чем взять ее. – Снимок такого рода – одна из немногих вещей, которые совершенно не поддаются осязанию. Нет-нет, – он провел кончиками пальцев по бумаге, – инспектор, это лишь желатино-хлоридная поверхность математического единообразия, и ничего больше. Вот если бы это был негатив…

– Уверен, его можно будет раздобыть, если пожелаете, мистер Каррадос. Впрочем, полагаю, вы видели в газетах, как выглядит эта девочка. Ей десять лет, и она крупная – по крайней мере, высокая – для своего возраста. Данное фото – последнее, сделанное в этом году, и мне говорили, что она на нем как живая.

– Как бы вы его описали, инспектор?

– Я не большой мастер в таких делах, – сказал этот крупный мужчина с застенчивой неловкостью, – но это самый прелестный портрет из всех, что я видел. У нее очень прямая осанка, и в то же время в ней есть какая-то грация, как у молодого дикого зверька. Она снята в анфас и смотрит прямо на вас с выражением отчасти серьезным, отчасти забавным, и при всем этом – благородным и величественным, как у юной принцессы. У меня есть свои дети, мистер Каррадос, и, конечно, я нахожу их очень милыми и симпатичными, но это… это совсем другое дело. Волосы у нее вьющиеся, но не отдельными локонами, в описании сказано – черные. Глаза темно-карие с прямыми бровями, цвет лица – этакий сияющий загар, зубы маленькие, ровные. Само собой, у нас есть полное описание того, во что она была одета, и так далее.

– Да-да, – безучастно поддакнул Каррадос. – Студия «Ван Браун», фотографы, верно? Стало быть, эти люди весьма состоятельны?

– О да, у них очень милый дом и прочное положение – у миссис Север, я имею в виду. Вы, должно быть, помните, что она развелась с мужем года четыре или пять назад. Я поднял подробности: по нынешним меркам дело было не самое скандальное, но дама проявила решительность, и в конце концов Север не стал защищаться. У нее имелось пятьсот или шестьсот фунтов годового дохода, а у него – ничего, кроме жалованья; тогда он бросил службу и с тех пор неуклонно катился вниз. Сейчас он почти на самой последней ступени и перебивается случайными заработками.

– Каковы улики против него?

– Ну, на полноценное обвинение это пока не тянет, потому что нет свидетельств того, что его видели с ребенком, как нет и ничего, что связывало бы его с девочкой после ее исчезновения. Тем не менее, это рабочая гипотеза. Будь это делом рук бродяги или маньяка, опыт подсказывает, что мы бы уже нашли ее – живой или мертвой. Миссис Север целиком за версию с мужем. Разумеется, по решению суда опека над Мари досталась ей. Север просил разрешения изредка видеться с дочерью, и поначалу служанка раз в месяц водила ребенка к нему на чай. Это было у него на квартире. Потом он стал просить о встречах в одном из парков или в галерее. Понимаете, сэр, тогда у него не осталось даже комнаты. В конце концов служанка доложила, что он стал настолько оборванным, что ей стыдно, когда ребенка видят с ним, – хотя она и добавила, что он всегда был трезв и очень добр к Мари, приносил ей какую-нибудь игрушку или что-то еще, даже когда казалось, что у него самого нет ни гроша за душой. После этого свидания прекратились вовсе.

А потом, около месяца назад, эти двое – муж и жена – случайно столкнулись на улице. Север сказал, что надеется вскоре поправить дела, и попросил возобновить встречи. Уж не знаю, чем бы это кончилось, но с миссис Север оказалась ее подруга, американка по имени мисс Джалп, которая теперь, кажется, живет у нее. И эта особа средних лет – судя по всему, та еще мегера, эта Корнелия Джалп – вклинилась в разговор и высказала все, что думает о его поведении; должно быть, Северу стоило большого труда сдержать руки. В завершение миссис Север поддалась неудачному порыву прекратить спор, сунув мужу банкноту. По ее словам, она получила в ответ самый страшный взгляд, какой когда-либо видела. Затем Север очень медленно разорвал банкноту, бросил клочки в решетку сточной канавы, рядом с которой они стояли, отряхнул пальцы платком, приподнял шляпу и ушел, не проронив ни слова. Это был последний раз, когда она его видела, но с тех пор она твердит, что боится какой-нибудь беды.

– И тут что-то случается, и виноват, само собой, должен быть Север? – предположил Каррадос.

– Должен признать, сэр, пока что все выглядит именно так, – согласился инспектор. – Впрочем, мнение миссис Север – это еще не полная картина. Отчет Севера о своих перемещениях в тот день – скажем, конкретно между половиной первого и четырьмя часами – неудовлетворителен. В последнее время он снимал жалкую комнатушку неподалеку от Ред-Лайон-стрит. Он вышел в двенадцать и вернулся около пяти – этого он не отрицает. Говорит, что провел время, гуляя по улицам и в читальном зале на Холборне, но не может назвать никого, кто видел бы его в течение этих пяти часов. С другой стороны, носильщик на станции Суонстед опознал в нем пассажира, сошедшего там с поезда в 13:17 в тот самый день.

– Опознал по газетному снимку?

– Сначала да, мистер Каррадос. А после – лично.

– Они разговаривали, или это чисто визуальное впечатление?

– Только то, что он видел.

– Поразился, полагаю, тому примечательному факту, что на пассажире были шляпа и галстук – точь-в-точь как на фото? Или его заставило присмотреться нечто неуловимо подозрительное в том, как пассажир отдавал билет? Возможно, все так и было, Бидел, признаю, но я глубоко не доверяю тому весу, который в наши дни придают этим случайным опознаниям в жизненно важных вопросах. Вы сами-то в этом уверены?

– Только как в подкрепляющем факте, сэр. Пока мы не найдем девочку или хоть какую-то зацепку, мы обязаны проверять все версии в надежде напасть на след. Что ж, а еще есть письмо, полученное миссис Север.

– Оно у вас с собой?

Инспектор снова взял бумажник, который еще не успел убрать в карман, и выудил другой конверт.

– Крайне необычная форма, – прокомментировал он, протягивая конверт мистеру Каррадосу и ожидая его мнения.

Слепой джентльмен провел кончиками пальцев по бумаге и сразу понял, в чем заключалось своеобразие. Строки были напечатаны, но не обычным способом: каждая буква находилась на отдельном маленьком квадратике бумаги. Было очевидно, что их вырезали из какого-то другого листа, а затем наклеили на конверт, чтобы составить адрес.

– «Лондон, почтовый округ Ист-Сентрал, 17:30, 15 мая», – прочитал Каррадос по почтовому штемпелю.

– День похищения. Из Суонстеда есть поезд, который прибывает на Ламбет-Бридж в 16:47, – заметил Бидел.

– А что делал ваш носильщик, когда этот поезд уходил?

– У него было свободное от службы время, сэр.

Каррадос вынул содержимое и прочитал его так же, как и надпись на конверте, но более вдумчиво прощупывая текст, так как шрифт был мельче. Тип печати и качество бумаги наводили на мысль о газетном происхождении. В большинстве случаев отправителю удавалось найти целые слова.

«Не тревожьтесь, – гласило лоскутное послание. – Девочка в надежных руках. Единственный риск – в настойчивых поисках. Ждите, и она вернется невредимой».

– Вы установили газету?

– Да, все вырезано из «Таймс» от 13 мая. Текст на обороте слов подтверждает это абсолютно точно. Заранее спланировано, мистер Каррадос.

– На это указывает все происшествие. Дата газеты значит немного, но намеренный выбор слов, то, как тщательно они вырезаны и выровнены по линейке, в сочетании со временем исчезновения ребенка и временем отправки письма – да, инспектор, я думаю, вы можете исходить из того, что это преднамеренное преступление.

– Самые обычные почтовые принадлежности; немедленное возвращение в Лондон и метод человека, который использовал печатный шрифт, опасаясь, что под любой маскировкой его почерк могут узнать.

Каррадос кивнул.

– Разумеется, Север не может надеяться оставить ребенка у себя навсегда, – небрежно заметил он. – Какой же мотив вы усматриваете?

– Миссис Север убеждена, что все это затеяно из мести, чтобы заставить ее страдать.

– И это письмо призвано ее успокоить?

Инспектор закусил губу, улыбаясь этому меткому замечанию.

– Оно также могло иметь целью склонить ее к прекращению поисков, – предположил он.

– Во всяком случае, смею полагать, оно ее действительно успокоило?

– В определенном смысле – да. Оно позволило нам установить, что это не случайная вспышка похоти или поступок бродяги. Но есть и другая версия, которую мы, естественно, не стали ей озвучивать.

– И какая же?

– Очередное дело «Телби-Вуд», мистер Каррадос. Безумное увлечение того, кого заподозрят в последнюю очередь. Человек с хорошим положением, возможно, друг или сосед, который видит это прекрасное юное создание – школьную подругу своих дочерей или, скажем, прихожанку в церкви – и становится рабом своего больного воображения, готовым рискнуть всем ради этой одной всепоглощающей цели. Первобытный человек в наше время, можно сказать, или, что еще хуже, – сатир или горилла.

– Любопытно, – задумчиво заметил Каррадос, – не возникало ли и у вас когда-нибудь желания бросить все и уйти в монахи, инспектор? Или стать столпником на шесте?

Бидел тихо рассмеялся, а затем потер подбородок с тем же созерцательным видом.

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, сэр, – признал он. – Это черная страница. Но, – добавил он со здравым философским спокойствием, – в конце концов, это лишь одна страница в довольно длинной книге. И будь я в монастыре, произошла бы еще парочка вещей, которым я помог не совершиться.

– Включая и проломленную мне голову, инспектор? Ваша правда. Мы должны принимать мир таким, какой он есть, а самих себя – такими, какие мы есть. И я бы очень хотел согласиться с вами по поводу Севера. Это было бы более приемлемой перспективой: злоба и месть – мотивы, по крайней мере, понятные и человеческие. К сожалению, единственная подсказка, которую я могу предложить, носит лишь косвенный характер. – Он указал на обрывки печатного текста на листе, представленном ему Биделом. – Этот фотоклей стоит около шести пенсов за баночку, в то время как обычный гуммиарабик можно купить всего за пенни.

– Что ж, сэр, – сказал Бидел, – я подумывал отдать его на экспертизу, но решил подождать, пока вы увидите письмо в его первозданном виде. В конце концов, мне не показалось, что на этот момент можно всерьез полагаться.

– Совершенно верно, – подтвердил мистер Каррадос, – в этом нет ничего личного или определенного. Это может указывать на фотографа, любителя или профессионала, но было бы нелепо делать столь далеко идущие выводы лишь на основании данного факта. Даже Север мог бы… Тут сотни вариантов. Пока я бы не стал брать это в расчет.

– Больше из письма ничего не выжать?

– Возможно, что-то и есть, но пока оно слишком ускользает от понимания. Что с ним делали?

– Я получил его от миссис Север, и с тех пор оно все время находилось у меня.

– Вы не отдавали его химику для каких-либо целей?

– Нет, сэр. Я передал текст письма господам из газет, но, кроме меня, его никто в руках не держал.

– Очень хорошо. Теперь, если вы не против, оставьте его мне на несколько дней.

Инспектор Бидел выразил немедленную готовность и уже хотел было поблагодарить за помощь, но слепой джентльмен его прервал.

– Ни на что особо не рассчитывайте, инспектор, – предупредил он. – Боюсь, все сводится к игре случая. Одна капля удачи может принести нам победное очко, а может и нет. В любом случае нет причин, по которым я не мог бы заехать в Суонстед на днях, когда буду на прогулке. Если до того, как я дам о себе знать, всплывет что-то новое, лучше позвоните мне. Итак, где именно все это произошло?

Подлинные факты, окружавшие исчезновение Мари Север, и составляли истинную загадку этого дела. Арлинг-авеню в Суонстеде была одной из тех неспешных пригородных дорог, где невозможно вообразить какую-либо спешку – будь то доставка редкой телеграммы или работа местного строителя. То тут, то там вдоль нее в разное время были выстроены особняки, каждый из которых окружало не менее четверти акра садовой земли. Но даже самые современные из них теперь выглядели обжитыми, а пустующие участки между ними превратились из «перспективных площадок под застройку» в весьма недурные поля лютиков и маргариток. Благодаря этому Арлинг-авеню оставалась приятной и эксклюзивной улицей. Одна сторона дороги была вовсе не застроена, открывая вид на ровный луг, где в положенное время косили сено и паслись настоящие животные. Обитатели Арлинг-авеню никогда не упускали случая указать гостям на это неоспоримое свидетельство сельской идиллии. Оно даже фигурировало в проспекте «Хоумвуда» – дневной школы Арлинг-авеню для девочек и маленьких мальчиков, которую сестры Чибуэлл содержали с неизменным успехом и неприметностью, пока дело Север внезапно не выставило их под свет пугающей публичности.

Дом миссис Север, «Холлиз», стоял первым на этой дороге, если считать так, как было принято – то есть со стороны станции. Бидел взял чистый лист бумаги и, давая подробные пояснения, набросал жирными штрихами план окрестностей. Сразу за «Холлиз» шел «Арлинг-Лодж». После него следовал один из пустующих участков, прежде чем дорога доходила до следующего дома. Однако между «Лоджем» и этим участком имелся широкий травянистый проезд, не огороженный со стороны дороги; здесь карандаш инспектора подчеркнул самое значимое место, увенчав его зловещим крестиком примерно посередине. Изначально этот проезд, несомненно, намечался как ответвление другой дороги, но проект ни к чему не привел. Изредка стайка детей-исследователей с вымышленным оптимизмом юности копалась в его буйных и запутанных зарослях, делая вид, будто надеется найти там ежевику; время от времени проходящий мимо мастер по починке стульев или бродячий лудильщик присматривали это место для полуденной сиесты. Но единственным законным назначением проезда, казалось, был доступ к боковой калитке сада «Арлинг-Лодж». Инспектор пририсовал садовую калитку как бы вдогонку, в скобках заметив, что ею пользовались редко и всегда держали на замке. Затем он прочертил авеню вплоть до самой школы, обозначив все дома и прочие детали. Весь пройденный путь не превышал двухсот ярдов.

За несколько минут до двух часов пополудни в день своего исчезновения Мари Север, как обычно, отправилась в школу мисс Чибуэлл. С тех пор как произошла та злополучная встреча с бывшим мужем, миссис Север считала необходимым проявлять особую бдительность в отношении своего единственного ребенка. С того момента Мари никогда не выходила одна; точнее – никогда, за исключением этой короткой прогулки до школы и обратно, поскольку на такой тихой прямой улице, при полном дневном свете, сама мысль о какой-то опасности казалась абсурдной. Это было нелепо, но все же охваченная смутной тревогой женщина обычно доходила с девочкой до садовой калитки и провожала ее взглядом до тех пор, пока уменьшившаяся фигурка, напоследок весело махнув рукой или ранцем, не скрывалась из виду в школьном дворе.

– Так должно было быть и в этот раз, – рассказывал Бидел, – но именно в тот момент, когда они подошли к калитке, подъехал торговец, с которым миссис Север хотела поговорить, и проследовал к черному ходу. Дама посмотрела вдоль авеню и – так уж вышло – именно в это мгновение мисс Чибуэлл стояла на дороге у своих ворот. Больше никого в поле зрения не было, так что не стоит удивляться тому, что миссис Север немедленно вернулась в дом, не испытывая ни тени беспокойства.

Это был последний раз, когда видели Мари. На самом деле мисс Чибуэлл вернулась к себе в сад почти в то же время, что и миссис Север. Когда девочка не явилась на дневные занятия, учительница не придала этому значения. Она немного близорука, и хотя видела их обеих у калитки, то решила, что они собираются куда-то вместе. Как следствие, тревогу забили лишь в четыре часа, когда Мари не вернулась домой.

Связное повествование было не в характере инспектора Бидела. Он часто делал паузы, словно приглашая собеседника к перекрестному допросу. Иногда Каррадос игнорировал эти возможности, в других же случаях находил удобным подыграть.

– Выходит, кто-то поджидал в этом проезде сразу за «Арлинг-Лодж»? – вставил он замечание.

– Думаю, это разумное предположение, сэр. Мы оба признаем, что преступление было преднамеренным. Несомненно, похититель выжидал удобного случая, и вот он представился. Во всяком случае, здесь, – он постучал по крестику на бумаге, лежавшей под рукой Каррадоса, – здесь находится самый последний след, на который мы можем опираться.

– Вы имеете в виду запах?

– Да, мистер Каррадос. На следующее утро мы привезли одну из наших собак и пустили ее по следу. Мы дали ей понюхать ботинок, и от самой калитки она, не прерываясь, довела нас до места, отмеченного этим крестиком. Там след оборвался. Нет сомнений, что в этой точке девочку подхватили и понесли на руках. И это весьма примечательно. Вряд ли такое можно было проделать открыто на виду у домов. Заборы со всех сторон такие, что невозможно представить, как человек перетаскивает через них сопротивляющуюся или бесчувственную ношу, хотя бы раз не опустив ее на землю. Если верить нашей собаке, на землю ее не опускали. Остается какой-то транспорт. Но мы не нашли свежих следов колес, и, кажется, никто не видел в то время ничего подходящего.

– Вы твердо решили меня запутать, инспектор, – улыбнулся Каррадос.

– Я и сам в замешательстве, сэр, – отозвался детектив.

– И я слишком хорошо вас знаю, чтобы спрашивать, сделали ли вы то или это…

– Я сделал все возможное, – скромно признал Бидел.

– Просматривается ли это место «X» из какого-нибудь дома? Вот «Арлинг-Лодж»… Там есть одно окно, выходящее на эту сторону, но сейчас деревья слишком густо зазеленели, чтобы можно было что-то разглядеть. К тому же это всего лишь окно в коридоре. Доктор Эллерсли сам водил меня туда, чтобы прояснить этот момент.

– Эллерсли? Доктор Эллерсли?

– Джентльмен, который там живет. Точнее, он живет там не постоянно: насколько я понимаю, он использует этот дом как дачу на выходные. Увлекается лодочными прогулками, сэр. Его основная практика в городе.

– На Харли-стрит? Прескотт Эллерсли, вы не знаете?

– Он самый, мистер Каррадос.

– О, весьма известный человек. У него блестящая репутация хирурга, специализирующегося на перитоните. Никак не меньше пятидесяти гиней за раз, инспектор. – Возможно, гонорар не слишком впечатлил мистера Каррадоса, но он, несомненно, рассудил, что это заинтересует инспектора Бидела. – А этот дом на другой стороне – «Линкот»?

– Там живет отставной полковник индийской армии по фамилии Дойдж.

– Я имею в виду – просматривается ли оттуда то самое место?

– Нет, оно полностью отрезано. Оттуда ничего не видно.

Чувствительный палец Каррадоса, вновь изучавший план, легко замер на одной из деталей. Карандаш инспектора к этому времени уже добавил пунктирную линию, ведущую от ворот «Холлиз» к крестику.

– Путь, по которому прошла собака, – пояснил Бидел, следя за движением собеседника. – Заметьте, девочка резко свернула с авеню в этот проезд под прямым углом.

– Я как раз над этим размышлял.

– Что-то внезапно привлекло ее внимание или кто-то ее позвал… Интересно, что именно, мистер Каррадос.

– Интересно, – эхом отозвался слепец, снова поднося анонимное письмо к лицу.

Мистер Каррадос часто заявлял, что черпает вдохновение в свете и блеске окружающего мира, к которым его физические чувства были мертвы. Однако когда он желал приступить к работе, поставив всех остальных в заведомо невыгодное положение, он, что вполне естественно, выбирал темноту. Поэтому была ночь, когда, верный своему обещанию Биделу, он поехал кружным путем через Суонстед. Точнее говоря, уже наступило утро: часы на квадратной, поросшей плющом башне приходской церкви пробили два, когда автомобиль, подпрыгивая на ухабах, переехал через горбатый мост из Мидлсекса в Суррей.