Дмитрий говорил так убедительно, что сомнения Андрея показались ему самому какой-то мелочной, старческой подозрительностью. В самом деле, что он вцепился в этот паспорт? Главное – работа. Главное – деньги.
– И вот здесь еще, – Дмитрий быстро перелистнул на седьмую страницу, ткнув пальцем в графу «Прочие условия». – Проживание в закрытом городке. Опять же, техника безопасности. Объект федеральный, лишние глаза нам не нужны.
– Закрытый городок? – переспросил Андрей. – Ну, – Дмитрий рассмеялся, – это звучит страшно, а на деле – уютные модульные домики. Просто за периметр без пропуска не выйти. Но зачем вам выходить? Вокруг на триста километров только сосны и волки. Всё необходимое есть на месте. Магазин, баня, даже спутниковый интернет в кают-компании. Отдохнете от городской суеты, заработаете на мечту дочери и вернетесь героем.
Дмитрий положил руку на плечо Андрею. Рука была теплой, тяжелой, властной.
– Подписывайте, Андрей. Не тратьте наше время на крючкотворство. – Поезд на восток уходит через два дня, – Дмитрий мягко, но настойчиво подтолкнул Андрея к выходу, сложив подписанный контракт в папку. – Вагон СВ, всё оплачено. Вы с нами?
Андрей лишь кивнул. Слово «поезд» отозвалось в голове глухим стуком колес.
Андрей посмотрел на пустую графу внизу листа. Где-то там, в другой части города, Татьяна сейчас, наверное, считала копейки на кассе, а Лиза рисовала свои недосягаемые небоскребы.
Он взял ручку. Она была необычно тяжелой, холодной и какой-то неумолимой. Андрей прижал перо к бумаге. Чернильный след лег жирно, густо, словно впитываясь не в волокна целлюлозы, а в саму кожу его ладони. В этот момент ему показалось, что он не просто подписывает трудовой договор, а наносит на себя невидимое клеймо. Механизм пришел в движение.
– Вот и отлично! – Дмитрий мгновенно выхватил контракт, будто боялся, что Андрей передумает. – С почином, коллега. Во вторник в восемь утра на вокзале. Начнем новую жизнь.
Андрей встал. Лампа всё так же слепила глаза, а за окном по-прежнему стояла немая кирпичная стена, но теперь она казалась ему частью декораций, которые он только что официально согласился покинуть.
На кухне Карповых стоял густой запах жареного лука и запеченного в фольге мяса. Этот аромат всегда ассоциировался у Андрея с праздником, но сегодня он казался неуместным, почти поминальным. Татьяна двигалась по тесному пространству кухни с пугающей скоростью, словно боялась остановиться и столкнуться с тишиной.
– Тань, ну куда столько? – Андрей кивнул на гору свертков на столе. – Там вагон-ресторан, питание на объекте. Я же не в блокадный Ленинград еду. – Ешь, что дают, – отрезала она, не оборачиваясь. Её голос звучал глухо, как из-под подушки. – Рестораны у него… Знаем мы эти рестораны. Соль возьми, я в спичечный коробок насыпала. Мало ли.
Андрей попытался улыбнуться, подошел сзади, хотел положить руки ей на плечи, но Татьяна резко дернулась в сторону, открывая шкаф. Контакт не состоялся. Воздух между ними был наэлектризован так, что, казалось, поднеси спичку – и всё взлетит на воздух.
– Вот увидишь, приеду через полгода – закатим пир в «Глобусе», – бодро произнес он, пытаясь пробить эту стену отчуждения. – Будем заказывать всё самое дорогое. Официанта на «вы» называть.
– Полгода, – тихо повторила она, наконец остановившись. – Ты хоть понимаешь, сколько это? Ты дольше чем на неделю нас никогда не оставлял.
В этот момент в дверях появилась Лиза. Она выглядела совсем маленькой в своей растянутой домашней футболке. Андрей почувствовал, как сердце предательски сжалось. Он жестом подозвал её к себе.
– Подойди-ка сюда, художник.
Лиза подошла, и Андрей взял её ладони в свои. Пальцы у неё были холодными, перепачканными в графите.
– Послушай меня внимательно, – он старался, чтобы его голос звучал как голос человека, у которого всё под контролем. – Это не просто командировка. Это наша большая стройка. И когда я вернусь, мы первым делом идем в магазин. Не за кроссовками, не за продуктами. Мы берем тот самый ноутбук. Помнишь, ты показывала? Самый мощный, с огромным экраном. Чтобы ты могла свои небоскребы не карандашом мучить, а в 3D крутить. Понимаешь? Это будет твой рабочий инструмент. Ты у меня в Москву не просто девочкой из Омска поедешь, а профи.
Лиза смотрела на него снизу вверх. В её глазах не было радостного предвкушения. В них застыла какая-то странная, совсем не детская тревога – будто она знала что-то, чего не знал он. Она не вырывала рук, но и не сжимала его ладони в ответ.
– Я верю, пап, – прошептала она. – Только… не потеряйся там.
Она полезла в карман и протянула ему маленькую, странную фигурку. Это был кот, вырезанный из старой винной пробки, с глазами-бусинками и неровными ушами.
– Это от сглаза. Учительница говорила, такие вещи путь охраняют. Спрячь его.
Андрей взял корявого кота и медленно опустил его в нагрудный карман куртки, висевшей на спинке стула. Прямо под контракт с «Магистралью».
– Теперь точно не потеряюсь, – сказал он, сглатывая ком в горле.
Он посмотрел вверх. Трещина на потолке в желтом свете старой люстры казалась глубоким шрамом. В эту минуту ему почудилось, что дом тихонько стонет под напором ветра, а стены начинают медленно, неощутимо расходиться в стороны.
Рассвет над железнодорожными путями был цветом сырой стали. Омский вокзал, окутанный сизым паром от уходящих составов, жил своей привычной, суетливой жизнью, но для Андрея мир сузился до размеров платформы. Воздух был колючим, пропитанным запахом мазута, пережаренных пирожков и близкой зимы.
У тринадцатого вагона поезда «Москва – Владивосток» уже сгрудилась толпа. Андрей приглядывался к своим будущим коллегам, пытаясь угадать в них соратников или врагов. Группа была пестрой и пугающе разношерстной. Рядом с ним стоял угрюмый мужчина с лицом, изборожденным глубокими морщинами, и тяжелыми кулаками – типичный «бетонщик» со стажем. Чуть поодаль переминались с ноги на ногу двое парней помоложе в ярких спортивных костюмах, нервно куривших одну за другой. И тут же – мужчина в очках, в такой же поношенной городской куртке, как у Андрея, который судорожно сжимал ручку старого чемодана. Всех их объединяло одно: взгляд, устремленный в никуда, и печать отчаяния, которую не мог скрыть даже утренний бодряк.
Дмитрий выделялся на этом сером фоне, как инородное тело. Одетый в стильное пальто, он стоял у подножки вагона с кожаным планшетом в руках. Он больше не улыбался той широкой «офисной» улыбкой; теперь он действовал четко и сухо.
– Карпов! – выкрикнул он, не поднимая глаз от списка. – Здесь? Проходите в вагон, третье купе.
Андрей обернулся к семье. Татьяна стояла, вцепившись в рукав его куртки, бледная, с темными кругами под глазами. Лиза замерла рядом, спрятав подбородок в высокий воротник пальто.
– Всё, – выдохнул Андрей. – Пора.
Татьяна вдруг шагнула к нему и обняла так сильно, что у него перехватило дыхание. В этом объятии не было нежности – только дикий, животный страх. Она целовала его в щеки, в лоб, в губы, исступленно и горько, словно пыталась передать ему всё свое тепло, которого должно было хватить на долгие месяцы разлуки. Это был поцелуй женщины, провожающей мужа не на заработки, а в пекло, откуда не возвращаются.
– Обещай мне, – прошептала она ему в самое ухо. – Просто обещай, что вернешься. Плевать на деньги. Просто вернись.
– Вернусь, Тань. Куда я денусь? – он попытался отшутиться, но голос сорвался.
Он быстро поцеловал Лизу в макушку, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. Не оглядываясь, он подхватил сумку и шагнул на обледенелую подножку. Дмитрий проводил его коротким, оценивающим взглядом и сделал пометку в своем планшете.
Вагон встретил его запахом хлорки и несвежего белья. Как только Андрей переступил порог, проводник с грохотом задвинул тяжелую дверь. Железный засов лязгнул так сухо и окончательно, что Андрею на мгновение стало нечем дышать. Это был звук тюремного замка, отрезавший его от мира живых людей, от смеха Лизы и тепла Тани. С той стороны двери осталась его жизнь, с этой – только лязг железа и неизвестность. Андрей нашел свое место, бросил сумку на полку и прильнул к холодному стеклу. Поезд содрогнулся. Сначала медленно, почти неощутимо, перрон начал уплывать назад.
Он видел их сквозь мутное, покрытое разводами окно. Татьяна стояла неподвижно, прижав руки к груди. Лиза вдруг сорвалась с места и пробежала несколько шагов вслед за вагоном, отчаянно маша рукой. Андрей прижал ладонь к стеклу, пытаясь накрыть ею их силуэты.
Поезд набирал ход. Фигурки жены и дочери становились всё меньше. Вот они слились в одно темное пятно на фоне серого вокзала, вот превратились в крошечные точки, и, наконец, Омск исчез за поворотом, сменившись бесконечными рядами ржавых гаражей и голых тополей.
Андрей сел на полку. В купе было тихо – его попутчики так же молча смотрели в окна. Он достал из бокового кармана сумки новый блокнот, который подарила Лиза. На первой, ослепительно белой странице, он твердым почерком вывел первую запись:
«24 октября. Поезд уходит на восток. Назад дороги нет. Всё будет хорошо. Я справлюсь».
Он закрыл блокнот и спрятал его под подушку. В кармане куртки он нащупал деревянного кота – оберег Лизы. Поезд монотонно застучал на стыках, отсчитывая километры его новой, неизвестной жизни.
Глава 3. «Серый транзит»
Запись из дневника:
«Сегодня утром, когда чистил зубы у ледяного умывальника, в раковину выплюнул розовую пену вместе с крохотным осколком коренной пятерки. Эмаль сдается первой. Тело – это конструкция, а любая конструкция без должного обслуживания начинает сыпаться. Нехватка витамина С и этот постоянный привкус химии в воде делают свое дело. Кожа на руках стала похожа на пергамент: сухая, покрытая мелкими трещинами, которые не заживают неделями. Химические присадки для бетона разъедают всё, к чему прикасаются. Мы здесь пропитываемся щелочью насквозь.
Но страшнее физического распада – распад личный. Здесь происходит тихая смерть имен. Моё «Андрей Викторович» осталось в купе СВ-вагона, зажатое между чистыми простынями. В сером нутре вертолета, который вез нас в неизвестность, я еще был «Инженером» – должностью, за которую цепляются, чтобы сохранить достоинство. Но здесь, на Объекте, и это стерлось. Теперь я – «Ноль-Четырнадцатый». Просто цифровой код на серой нашивке, функция для заливки бетона, биомеханический узел в огромной машине. Функция не нуждается в имени. Функция не должна чувствовать боли. Я смотрю на свои руки и больше не узнаю в них рук того человека, который обнимал жену на перроне. Это клешни механизма. Если я перестану писать, я окончательно стану цифрой».
СВ-вагон поезда «Москва – Владивосток» напоминал стерильный кокон, отделяющий Андрея от тягот его прошлой жизни. Здесь всё было иначе: мягкие диваны с бархатистой обивкой, тяжелые шторы с золотистыми кистями и тишина, которую лишь изредка нарушал деликатный стук колес. В Омске такой уровень комфорта всегда казался Андрею атрибутом жизни «других людей» – тех, кто не считает копейки до зарплаты. Сейчас же он принимал это как должное, как аванс за те свершения, что ждали его впереди.
Он лежал на нижней полке, вытянувшись во весь рост, и смотрел, как за окном проплывает бесконечная рыжая палитра октябрьского леса. Белые березовые стволы мелькали ритмично, словно кадры старой кинопленки. Белизна простыней была ослепительной – в их квартире Татьяна давно уже не могла добиться такой свежести, как ни старалась. Андрей чувствовал, как напряжение последних недель медленно вымывается из его мышц, сменяясь приятной негой.
Дверь купе мягко отъехала в сторону. Вошел Стас – его попутчик, парень лет двадцати пяти с модной стрижкой и цепким, живым взглядом. На нем были новые джинсы и худи с логотипом престижного университета. В руках Стас держал два стакана в тяжелых серебристых подстаканниках.
– Андрей Викторович, не спите? – Стас улыбнулся, и в его улыбке было столько юношеского азарта, что Андрею на мгновение стало неловко за свою недавнюю угрюмость. – Принес чаю. Проводница сказала, это особый сбор.
– Спасибо, Стас. Садись, – Андрей приподнялся, принимая стакан.
Чай был горячим, ароматным, с отчетливой ноткой лимона. Подстаканник приятно холодил пальцы своим весом. Это был символ стабильности, символ старой, еще советской надежности железнодорожного ведомства.
– Ну что, – Стас отхлебнул чаю и кивнул на окно. – Летим навстречу новой жизни. Я, честно говоря, до конца не верил, пока на вокзале Дмитрий мне билеты не всучил. Думал, очередная контора-пустышка. Но СВ… Это серьезный подход. У них явно бюджеты не из регионального корыта.
– Да, масштаб чувствуется, – согласился Андрей. – Ты геодезист, верно?
– Диплом с отличием, – не без гордости подтвердил Стас. – В Новосибирске пробовал пристроиться, но там либо за копейки колышки забивать в котлованах под человейники, либо по связям. А здесь – трасса «Восток»! Вы же слышали, это проект уровня БАМа, только на новых технологиях. Я когда рендеры увидел, у меня руки зачесались. Лазерное сканирование, спутниковое позиционирование… Дмитрий сказал, оборудование будет топовое, швейцарское.
– Leica или Trimble? – со знанием дела уточнил Андрей, чувствуя, как в пальцах просыпается забытый зуд работы с качественным инструментом.
– Обещали последние модели с лазерным сканированием в реальном времени, – Стас закивал так интенсивно, что чуть не расплескал чай. – Представляете? Никаких больше теодолитов времен царя Гороха и замерзших нивелиров. Мы будем «шить» трассу с точностью до миллиметра. Дмитрий говорил, там такие допуски, будто мы не дорогу в лесу кладем, а адронный коллайдер монтируем. Это же космос!
Андрей усмехнулся. Ему нравился этот юношеский запал. Он и сам начал представлять, как разворачивает на капоте вахтовки чертежи, напечатанные на плотном латексе, защищенном от влаги.
– Мой участок – четырнадцатый, – Андрей задумчиво постучал пальцами по стеклу стакана. – Дмитрий на собеседовании напирал именно на него. Там трасса упирается в пойму северной реки, и проект предусматривает капитальный мостовой переход. Дорога без моста – это просто асфальт в никуда. Мост – это хребет всей системы. Моя специальность как раз «Мосты и тоннели», так что, Стас, мы с тобой будем работать в связке. Ты даешь точки, я ставлю опоры.
– Шикарно! – Стас хлопнул ладонью по столу. – Значит, не зря нас в одно купе поселили. Слаживают коллектив еще до прибытия. Знаете, я матери пообещал, что через полгода квартиру ей в центре куплю. Ну, или хотя бы взнос внесу такой, чтобы не на тридцать лет ипотека. Мы за эти полгода заработаем больше, чем наши отцы за десять лет в своих НИИшках.
Андрей слушал его, и внутри него просыпался тот самый азартный инженер, которого он похоронил под грудой неоплаченных квитанций. Ему вдруг показалось, что он не едет «от безнадеги», а возвращается в строй. Что он – герой тех самых советских романов, где молодые и волевые люди строят города среди тайги, не ради денег, а ради движения вперед.
– Я два года в СибСтрое эти мосты только на ватмане видел, – сказал Андрей, и его голос окреп. – Муку в ступе толкли. А здесь – живой проект, суровая натура. Я хочу этот мост увидеть в металле и бетоне. Хочу знать, что он стоит, потому что я так рассчитал.
– Во-во! И деньги! – Стас снова засиял. – Знаете, что самое крутое? Там же закрытая зона. Никаких тебе проверяющих, никаких левых субподрядчиков с дешевой рабочей силой. Свои люди, свой мир. Дмитрий намекнул, что если хорошо себя покажем, то после трассы нас заберут в головной офис, в Москву.
Андрей посмотрел на свое отражение в окне. На фоне темнеющего леса его лицо казалось моложе. Тени под глазами разгладились. Он представил, как Лиза будет бегать по коридорам той самой художественной школы в Москве, как Татьяна перестанет судорожно сжимать чеки из супермаркета.
– Всё будет хорошо, Стас, – тихо, но уверенно произнес он. – Мы профессионалы. Мы им нужны.
Поезд шел плавно. Чай в подстаканниках почти не колыхался. Эта иллюзия стабильности была настолько совершенной, что когда за окном начали сгущаться сумерки, и редкие огни станций стали напоминать искры от далекого костра, Андрей не почувствовал тревоги. Он чувствовал только предвкушение. Он еще не знал, что эта вагонная тишина – лишь затишье перед прыжком в бездну, а белые простыни – последняя чистая вещь, которой он коснется в ближайшие месяцы.
Иллюзия благополучия лопнула в три часа ночи, когда поезд, скрипнув тормозами, замер у перрона, которого не было в расписании. Проводница, еще вчера улыбчивая и предупредительная, теперь смотрела сквозь Андрея, коротким жестом указывая на выход. Сонный Стас, потирая заспанные глаза, едва успел подхватить свой модный рюкзак.
Как только они ступили на бетонные плиты платформы, состав, не медля ни секунды, дернулся и начал набирать ход. Красные габаритные огни последнего вагона быстро растворились в густой, как деготь, сибирской ночи, оставив группу из двенадцати человек в оглушительной, звенящей тишине.
Это место не было похоже на станцию. Заброшенный полустанок где-то в Восточной Сибири: покосившийся навес, заколоченные окна вокзального здания и единственная лампочка, раскачивающаяся на ветру и отбрасывающая на бетон дерганые, изломанные тени. Вокруг, на сотни километров, застыл океан тайги, чей хвойный дух здесь перемешивался с запахом гнили и старого железа.
Лоск «Магистрали», золотистые кисти штор и запах дорогого чая остались там, в ушедшем поезде. Здесь реальность пахла холодом и чужим безразличием.
– Это что, уже объект? – негромко спросил Стас, кутаясь в свое худи. В его голосе больше не было азарта, только растерянность.
Вместо ответа из тени вокзального здания вышли трое. На них был камуфляж без каких-либо шевронов, знаков различия или именных нашивок. Лица – вырубленные из камня, глаза – пустые, отражающие лишь тусклый свет качающейся лампы. Один из них, приземистый, с непропорционально длинными руками и шрамом, рассекающим бровь, вышел вперед. В руках он держал тяжелый фонарь-прожектор.
– В одну шеренгу! Живо! – Голос у него был сорванный, наждачный, не терпящий возражений.
Группа зашевелилась. Люди, еще вчера чувствовавшие себя элитой, инженерами и квалифицированными рабочими, теперь испуганно жались друг к другу, выстраиваясь вдоль щербатого края платформы.
– Сумки на бетон. Открыть. Вещи к осмотру, – последовала новая команда.
– Слышь, командир, – вперед вышел коренастый мужчина, один из тех «пропитых работяг», которых Андрей заметил еще в Омске. – Мы вообще-то на вахту приехали, а не на зону. У нас в контракте про досмотр личных вещей ничего не сказано. Имеем право…
Он не успел договорить. Старший группы в камуфляже сделал один короткий шаг. Он не ударил, не замахнулся. Он просто вплотную подошел к работяге и посмотрел ему в глаза. Это был взгляд хищника, изучающего кусок мяса – холодный, лишенный даже зачатков человеческой эмоции. Прожектор в его руке вспыхнул, ослепив мужчину.
– Здесь твои права закончились в тот момент, когда ты сошел с подножки, – тихо, почти ласково произнес человек со шрамом. – Еще один звук – и поедешь обратно. Пешком. По шпалам. До самого Омска. Понял?
Работяга сглотнул, его кадык судорожно дернулся. Он медленно опустил голову и попятился назад в строй. Сопротивление было подавлено, даже не начавшись. Андрей почувствовал, как по спине пробежал липкий холодок. Это не было обычным хамством охраны – это была система, отлаженная до автоматизма.
– Сумки! – рявкнул Старший.
Ветер усилился, и старая жестяная вывеска на здании вокзала заскрежетала, издавая звук, похожий на предсмертный хрип. Стас дернулся от этого звука, едва не выронив рюкзак. Андрей боковым зрением заметил, как остальные рабочие – еще вчера бодрые, похвалявшиеся своим стажем и умением «договориться с кем угодно» – сдулись, втянули головы в плечи. Здесь, в этой бездонной сибирской пустоте, их прошлые заслуги весили меньше, чем пыль на шпалах. Они стояли на островке тусклого света, окруженные враждебной, непроницаемой стеной леса, и понимали: кричать здесь бесполезно. Никто не придет. Поезд, унесший с собой тепло, свет и остатки их гражданских прав, уже был в десятках километров отсюда, разрезая тьму своим мощным прожектором, стремясь к городам, где люди всё еще спят в своих постелях.
Андрей медленно опустился на колени и расстегнул молнию своей старой спортивной сумки. Тонкие пальцы человека в камуфляже начали бесцеремонно ворошить его вещи. Свитер, связанный матерью, был отброшен в сторону, бритвенный станок со звоном упал на бетон.
Охранник замер, нащупав в боковом кармане блокнот в кожаном переплете. Андрей затаил дыхание. Его сердце колотилось где-то в горле.
– Это что? – Охранник выудил блокнот, повертел его в руках под светом лампы.
– Дневник. Чистый, – голос Андрея звучал хрипло. – Инженерные записи делать. Графики, расчеты…
Старший группы усмехнулся, обнажив неровные зубы, и бросил блокнот обратно в сумку.
– Графоман, значит. Ну-ну. Пиши, «инженер». Главное, чтобы бетон схватился, а то писаниной своей дыры не залатаешь.
Досмотр продолжался еще полчаса. Охранники методично проверяли каждый карман, каждую складку одежды. У Стаса отобрали дорогой пауэрбанк («не положено, техника безопасности»), у кого-то из рабочих конфисковали складной нож. Всё это делалось молча, с какой-то механической эффективностью.
Андрей смотрел на Стаса. Тот стоял бледный, его губа мелко дрожала. Молодой геодезист, мечтавший о швейцарском оборудовании и квартире в центре, сейчас выглядел как нашкодивший школьник. Его мир, состоящий из лазерных сканеров и перспектив, рушился здесь, на этом грязном бетонном пятачке.
Когда осмотр был закончен, Старший выключил прожектор. Темнота снова навалилась на платформу, став еще тяжелее.
– Значит так, стадо, – Старший обвел группу взглядом. – С этой минуты вы – собственность «Магистрали». Забудьте, кем вы были там, в «цивилизации». В своих офисах или на обжитых стройках. Здесь земли нет, здесь только зона интересов. Кто работает – ест. Кто умничает – кормит гнус. Сейчас грузимся в транспорт. Лишних вопросов не задавать. За попытку самовольного ухода со стоянки – огонь на поражение без предупреждения. Всем ясно? В тишине было слышно только, как ветер свистит в проводах и как где-то в лесу ухает сова. Никто не ответил. Люди стояли, вцепившись в свои сумки, ставшие внезапно тяжелыми и бесполезными.
Андрей поднял голову и посмотрел на здание вокзала. Сквозь щели в досках, которыми были забиты окна, ему почудилось чье-то движение. Словно кто-то невидимый наблюдал за ними из этой темноты, подсчитывая их, как поголовье скота, привезенного на убой.
– Шевелись! – Охранник толкнул Андрея в плечо, направляя его в сторону темнеющей за путями тропы.
Андрей закинул сумку на плечо. Трещина на потолке в его спальне теперь казалась ему раем. Там был уютный, предсказуемый мир, в котором самым страшным было списание ипотеки. Здесь же он почувствовал запах настоящей беды – первобытной, лишенной логики и пощады. Он сделал первый шаг по шпалам, и звук его ботинок о щебень прозвучал как обратный отсчет.
Холод пробирал до костей, но Старший не давал команды двигаться к транспорту. Вместо этого он выудил из тени вокзального крыльца серый пластиковый ящик, какие обычно используют на складах для метизов или инструментов. Ящик глухо стукнул о бетонную плиту перрона прямо перед ногами Андрея.
– Главная формальность, – голос Старшего под аккомпанемент дребезжащей лампы звучал пугающе обыденно. – Документы. Паспорта, военники, трудовые. Всё сюда.
По толпе прошел шелест. Это не был ропот протеста, скорее – коллективный вздох тревоги. Люди инстинктивно прижали руки к карманам, к тем местам, где под слоями одежды теплилась их последняя связь с государством, законом и домом.
– Слышь, командир, – заговорил Стас, его голос сорвался на высокий регистр, обнажая скрытую истерику. – Нам в Омске говорили, что паспорта только покажут пограничникам. Что это формальность… Зачем забирать?
Старший медленно повернул голову к геодезисту. Луч его фонаря мазнул по лицу парня, заставив того зажмуриться.
– Кто говорил? – вкрадчиво спросил охранник. – Дима? Дима в костюме ходит и кофе пьет. А здесь погранзона, режимный объект особого назначения. Глубина – триста километров от ближайшего жилья. Документы идут спецсвязью в управление ФСБ для окончательного допуска. Потеряешь ксиву в тайге – ты для государства перестанешь существовать. Мы их бережем. Для вашей же безопасности.
Он сделал паузу, и в этой тишине было слышно, как гудит высоковольтная линия где-то в лесу.
– А теперь – живо. Кто не сдал, тот контракт аннулирует здесь и сейчас. Дорогу домой найдете сами. Медведи в это время года как раз ищут, кем бы подзаправиться перед спячкой. Шаг вперед по одному.