Первым двинулся Михалыч. Его рука, тяжелая и мозолистая, заметно дрожала, когда он вытаскивал потрёпанную бордовую книжицу. Паспорт упал на дно ящика с сухим, почти бумажным звуком, который в ночной тишине показался Андрею грохотом обвала. За ним потянулись остальные. Люди шли к ящику как к эшафоту, отдавая самое ценное, что у них было – свое право на имя и свободу передвижения.
Когда подошла очередь Андрея, он на мгновение замер. Рука в кармане куртки нащупала знакомый рельеф обложки. Этот маленький предмет был его щитом. Пока паспорт был при нем, он оставался Андреем Викторовичем Карповым, инженером-мостовиком, жителем Омска, налогоплательщиком, отцом и мужем. Без него он превращался в биологический объект, перемещаемый в пространстве по воле чужих людей.
Андрей вынул документ. Под тусклым светом лампы золотой герб на обложке казался выцветшим и тусклым. Он почувствовал странную, почти физическую боль в груди, когда его пальцы разжались. Паспорт приземлился поверх чьего-то военного билета.
В ту же секунду карман куртки опустел. Эта внезапная легкость была пугающей. Андрей невольно похлопал себя по боку, надеясь, что это ошибка, что документ всё еще там, но пальцы натыкались лишь на пустоту подкладки. Это была юридическая смерть. Без бумажки, подтверждающей его личность, он больше не мог купить билет на поезд, не мог обратиться в полицию, не мог даже доказать, что он – это он. В глазах системы он обнулился.
– Карпов? – Старший заглянул в паспорт, сверившись со списком на планшете. – Проходи дальше.
Андрей смотрел, как Старший небрежно перелистывает страницы его паспорта. Тот зацепился взглядом за штамп о браке, за вписанное имя дочери. Секундная заминка – и страница с фотографией была оцифрована холодным взглядом охранника. Для этого человека вся жизнь Андрея, зафиксированная в печатях и записях, была лишь набором данных для ведомости. В этот момент Андрею захотелось вырвать документ обратно, закричать, броситься в темноту лесов, лишь бы не отдавать эту маленькую книжицу. Он представил, как Татьяна ждет его звонка, как она верит, что он под защитой закона. Но закон остался в Омске. Здесь, на заброшенной платформе, единственным законом был этот пластиковый ящик и человек с фонарем. Передача паспорта ощущалась как добровольное согласие на рабство, как подпись под приговором, который он сам себе вынес, стремясь спасти семью. Теперь его семья была за тысячи километров, а он – здесь, без имени и прав, один на один с равнодушной тайгой.
Стас шел за ним, шмыгая носом. Он бросил свой паспорт в ящик так, словно избавлялся от чего-то грязного, стараясь не смотреть на охранника. Его юношеский лоск окончательно померк под слоем сибирской пыли и страха.
Старший закрыл ящик крышкой и трижды обмотал его широким серым скотчем. Звук разрываемого скотча – резкий, визгливый – окончательно подвел черту под их прошлой жизнью.
– Всё, – Старший пнул ящик, пододвигая его к одному из своих помощников. – Теперь вы – часть проекта. Ваши личности на хранении. Вернетесь в строй – получите обратно. А пока ваша личность – это ваша выработка. Ясно?
Андрей стоял на краю платформы, глядя в черную пасть леса. Он вспомнил, как Дмитрий в офисе говорил: «Мы бережем вашу свободу». Теперь эти слова обрели свой истинный, извращенный смысл. Свобода была изъята, упакована в пластик и обмотана скотчем.
Он снова сунул руку в карман. Там, в самом углу, пальцы наткнулись на что-то маленькое и твердое. Корявый кот из винной пробки. Оберег Лизы. Андрей сжал его так сильно, что края пробки впились в ладонь. Паспорт забрали, но это – этот крошечный кусочек дома – охранники пропустили. Это была его тайная нить, последняя зацепка за реальность, которую он обещал себе не отпускать, чего бы это ни стоило.
– Грузимся! – рявкнул охранник со шрамом, перекрикивая нарастающий свист. – Быстро! Кто последний – полетит снаружи на тросе!
Андрей подхватил сумку, которая теперь казалась в сто раз тяжелее, и побрел вслед за остальными через заснеженное поле к ревущему чудовищу. В свете редких фонарей на замерзшем пятачке аэродрома стоял МИ-8 – приземистый, грязно-оранжевый, с тяжело вращающимися лопастями, которые гнали ледяной вихрь, сбивающий с ног.
Когда группа, подгоняемая окриками охраны, карабкалась по металлической лестнице-трапу в распахнутое нутро вертолета, Андрей ощутил, как от заклепанного металла исходит могильный холод. Но внутри всё было иначе. Стоило тяжелой двери с лязгом зафиксироваться, как на людей навалилась липкая, застоявшаяся духота, пропитанная резким запахом керосина и гидравлического масла.
Внутреннее пространство грузовой кабины было скудно освещено парой плафонов в стальных решетках. Вдоль бортов тянулись узкие откидные лавки. Андрей сел в самом углу, прижавшись спиной к вибрирующей переборке. Рядом опустился Стас – его била крупная дрожь, зубы выстукивали мелкую дробь.
– Почему иллюминаторы замазаны? – прокричал кто-то, пытаясь перекрыть гул.
Андрей поднял глаза. Маленькие круглые окошки были. Но они не давали никакого ориентира. Их не просто занавесили – стекла изнутри были густо закрашены серой масляной краской. Кто-то пытался соскрести её ногтями, но под краской оказался плотный слой монтажной пены. Вертолет превратился в герметичную консервную банку, летящую в никуда.
Турбины взревели с таким надрывом, что у Андрея заложило уши. Пол под ногами задрожал, по корпусу прошла судорога, и внезапная тошнотворная легкость в желудке подсказала: они оторвались от земли. Началась болтанка. Вертолет проваливался в воздушные ямы, его швыряло ветром, и скрежет лопастей напоминал стон гигантского зверя, которого заставляют тащить непосильную ношу.
– Приплыли, мужики, – раздался густой, прокуренный бас.
Это был Михалыч, тот самый крановщик. В тусклом свете его лицо, иссеченное морщинами, казалось маской древнего идола. Он сидел напротив Андрея, вцепившись руками в край лавки.
– Ты чего, Михалыч? – подал голос парень в спортивном костюме. – Нормально долетим. Вертушка – это же быстро. Режимный объект, секретность.
– Секретность – это когда подписку берут, – хмуро ответил старик, наклоняясь к парню, чтобы тот его слышал. – А когда окна краской заливают и паспорта скотчем мотают – это не секретность. Это этап, сынок. Я на стройках сорок лет, от БАМа до Ямала прошел. Видел всякое. Но чтобы инженеров как зэков в «черном» борту везли – такого не припомню.
– Да ладно тебе жути нагонять, дед, – подал голос человек, сидевший в тени у кабины пилотов.
Андрей присмотрелся. Это был Семен. Он сидел расслабленно, его тело идеально подстраивалось под крен вертолета.
– Контора солидная, бабки обещали серьезные, – Семен достал из кармана сухарь. – Ну, заперли. Ну, везут небом. Меньше видишь – голова меньше болит. Главное, чтобы на месте кормили и делюгу не подшили.
– Какую «делюгу»? – встрепенулся Стас. – Мы строить едем! Трассу!
Семен коротко, сухо хохотнул. – Все мы куда-то едем, студент. Только одни – строить, а другие – отбывать. Ты на конвойных глянь, что в кабине с пилотами сидят. У них на мордах написано: «шаг вправо, шаг влево – вышка». Не строители это. Вертухаи чистой воды.
В кабине повисла тяжелая тишина, которую лишь подчеркивал несмолкаемый рев двигателей. Воздух стал густым от гари и пота. Андрей чувствовал, как пот течет по спине, но холод внутри не проходил.
– Андрей Викторович, вы же инженер, – Михалыч подался вперед. – Вы в этих картах ихних что-нибудь поняли? Куда нас везут? Трасса «Восток» – она же через города идет.
– По чертежам это должен быть район северного притока Лены, – голос Андрея звучал на удивление твердо. – Но мы летим уже почти час. На такой скорости мы должны были быть на месте минут двадцать назад, если объект там, где его рисовал Дмитрий. Мы идем в глухую зону, Михалыч. Глубже, чем они обещали.
– Вот и я о том же, – Михалыч сплюнул на пол. – Нас везут туда, где нет лишних глаз. И где нет сети. Я перед погрузкой на телефон глянул – «нет сети» уже на взлетке было. А теперь мы и вовсе в черной дыре.
– Может, помехи от винта? – с надеждой спросил кто-нибудь.
– Ага, помехи, – огрызнулся Семен. – Горы проблем у вас, мужики. Я вот что скажу: раз завезли так далеко по воздуху, значит, пешком оттуда не выйти. Вертушка – она ведь денег стоит. Лишний час полета – это куча керосина. Значит, выпускать нас обратно в ближайшее время не собираются. Экономят на обратном билете.
Стас всхлипнул. Этот звук – тонкий, почти детский – подействовал на всех как удар током.
– Прекратите! – Андрей сам не ожидал от себя такой резкости. – Мы взрослые люди. У нас контракты. Там работают сотни человек. Если бы это было похищение, об этом бы уже весь интернет гудел.
– Интернет… – Михалыч горько усмехнулся. – Ты, инженер, всё в сказки веришь. В стране таких «белых пятен» – легион. Забор поставил, вышку воткнул, глушилку включил – и нет тебя для мира.
Вертолет внезапно накренился, закладывая крутой вираж. Людей качнуло в сторону, чьи-то сумки посыпались на пол. В этот момент Андрей отчетливо осознал: они больше не контролируют свои жизни. Они – груз. Такой же, как ящики с тушенкой или бочки с топливом, притянутые стропами в центре кабины.
– Слышь, Ноль-Четырнадцатый, – Семен обратился к Андрею по номеру на куртке. – Ты блокнотик-то свой не свети особо. Начальство не любит, когда много пишут. Писатели долго не живут, если у них в голове лишние мысли заводятся.
Андрей прижал сумку к себе. Блокнот внутри казался раскаленным камнем. – Это просто записи для работы, – сухо ответил он.
– Для работы… – Семен прикрыл глаза. – Ну-ну. Давай, надейся. Только помни: здесь бетон важнее человека. Если мосту не хватит щебня, в опалубку пойдет всё, что под руку подвернется. Понял намек?
Андрей не ответил. Он закрыл глаза и попытался представить лицо Татьяны, Лизин смех, их маленькую кухню. Но образы рассыпались, вытесняемые ритмичной вибрацией корпуса. Ему казалось, что вертолет везет их не по небу, а вниз, вглубь огромного, холодного подземелья, у которого нет выхода.
Время потеряло смысл. В какой-то момент Андрей провалился в тяжелое забытье. Он проснулся от резкого изменения звука турбин. Рев стал тише, перешел в натужный свист. Вертолет начал снижаться, совершая рваные, дерганые движения.
– Приехали, кажись, – тихо сказал Михалыч.
Послышался глухой удар – колеса шасси коснулись земли. Вертолет еще немного пробежал, подпрыгивая на неровностях, и замер. Двигатели начали замедляться, их вой превратился в длинный, затухающий стон.
В наступившей тишине было слышно только, как остывает металл – частые щелчки, похожие на тиканье часов, отсчитывающих последние секунды их свободы. Тишина была плотной и давила на уши.
Снаружи раздался грохот – это сдвинули засов грузовой двери. Она отъехала в сторону с таким звуком, будто разорвали лист железа.
В проем ворвался ледяной воздух тайги. Он был настолько чистым и колючим после вони керосина, что у Андрея закружилась голова. Но вместе с кислородом в салон хлынул ослепительный, мертвенно-белый свет. Прожекторы с вышек били прямо в упор, выжигая сетчатку.
– На выход! Живо! Вещи в руках! Прыгаем по одному! – Команда была короткой, как выстрел.
Андрей, пошатываясь от затекших ног, шагнул в пустоту проема и спрыгнул на обледенелый бетон вертолетной площадки. Подошвы ботинок хрустнули по свежему насту. Оглядевшись в свете прожекторов, он почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. Снежная пыль, поднятая винтом, еще кружилась в воздухе, а из темноты уже доносился злой, захлебывающийся лай овчарок.
Это не был строительный городок в привычном понимании. Это была крепость.
Вокруг расчищенного от леса пятачка земли высился двойной периметр. Внешний – из бетонных плит, увенчанных «егозой», внутренний – из стальной сетки, по которой, как казалось Андрею, пробегали едва заметные искры. На углах высились смотровые вышки. На них не было людей в оранжевых жилетах – там стояли тени в камуфляже с длинными стволами автоматов. В центре площади стояли длинные, приземистые бараки, оббитые серым профнастилом. Ни одного яркого пятна, ни одного проблеска гражданской жизни. Даже строительная техника – экскаваторы и самосвалы – была выкрашена в тусклый хаки, будто их готовили не к созиданию, а к осаде.
– Куда мы приехали? – голос Стаса рядом звучал как шелест сухой листвы. – Андрей Викторович, это же… это не похоже на гражданский объект.
Андрей не ответил. По привычке, выработанной годами полевых изысканий, он задрал голову вверх. Ему нужно было сориентироваться. Инженерный мозг лихорадочно искал зацепку: Полярную звезду, Большую Медведицу, хоть какое-то созвездие, чтобы понять вектор их движения. Если они ехали на восток, то Полярная должна быть слева.
Но неба не было.
Низкие, тяжелые тучи, набухшие снегом, висели прямо над вышками. Они поглощали свет прожекторов, превращая его в мутное, белесое марево. Небо здесь не было куполом – оно было крышкой огромного свинцового гроба. Андрей смотрел вверх, пока шея не затекла, но не увидел ни одной щели в этой облачной броне. Направление, широта, координаты – всё это перестало существовать. Они выпали из географии.
– Смирно! – рявкнул Старший, выходя на свет. – Слушать приказ! С этой секунды вы закреплены за сектором «Б-14». Расселение по спискам. Любое приближение к периметру ближе пяти метров – огонь без предупреждения. Любая попытка общения с внешним миром – карцер.
Он обвел их взглядом, в котором не было ни капли сочувствия.
– Завтра в шесть ноль-ноль – развод. Инженер Карпов – в штаб к начальнику участка. Остальные – на бетонный узел. Двинулись!
Михалыч прошел мимо Андрея, тяжело волоча сумку. Его спина ссутулилась еще сильнее, будто на нее взвалили невидимую бетонную плиту. Семен, прищурившись на свет прожекторов, лишь сплюнул под ноги и первым зашагал к бараку. Он знал правила этой игры лучше других.
Андрей стоял последним. Ветер швырнул ему в лицо горсть ледяной крошки. Он машинально прижал руку к боку. Сквозь плотную ткань куртки и сумки он почувствовал твердый уголок блокнота Лизы.
Это было всё, что у него осталось. В ящике со скотчем лежал его паспорт – его прошлая жизнь. В офисе Дмитрия осталась его честность. На перроне в Омске осталась его надежда. А здесь, в черной дыре посреди бесконечной тайги, у него не было даже сторон света.
Он не знал, где он. На картах «Магистрали» это место могло называться «Объект Восток», но для Андрея оно стало концом мира. Последним пределом, за которым начиналась территория, где законы физики еще работали, а человеческие – уже нет.
Он сделал первый шаг к бараку, чувствуя, как холодный бетон под снегом забирает остатки тепла из его тела.
«Всё будет хорошо. Я справлюсь», – пронеслось у него в голове, но на этот раз слова не вызвали привычного отклика. Они прозвучали как эхо в пустом колодце. Андрей вошел в барак, и тяжелая дверь с герметичным лязгом отсекла его от мертвого, беззвездного неба.
Глава 4. «Створ-17»
Запись из дневника:
«Сегодня я долго смотрел на свои руки. Они больше не принадлежат инженеру. Ногти почернели, забитые несмываемой смесью цементной пыли и грибка, который здесь, в вечной сырости вагончиков, чувствует себя хозяином. Кожа на суставах превратилась в сухую корку; стоит сжать кулак, и она с треском лопается, обнажая розовое, сочащееся сукровицей мясо. Боль стала тупой, привычной, как шум дизель-генератора за стеной.
Память подсовывает картинку из другой жизни: воскресный вечер в Омске, мы только закончили клеить обои на кухне. Мои ладони саднили от клея и штукатурки, и Татьяна, ворча о том, что я «совсем себя не берегу», втирала мне в кожу мягкий крем. Он пах алоэ и домом. Здесь наш крем пахнет смертью и старым железом. Мы воруем отработанное машинное масло из ангаров и втираем его в трещины на пальцах – это единственное, что хоть немного размягчает огрубевшую плоть и позволяет завтра снова взять в руки лом или арматуру. Масло жжет раны, но без него пальцы просто не согнутся.
Бетон – это ненасытное божество. Он не прощает слабости. Он впитывает влагу отовсюду: из тяжелого утреннего тумана, из ледяного дождя и из твоих собственных костей. Мы по колено в грязи возводим ему памятник, а он в ответ медленно, слой за слоем, строит наши персональные саркофаги. Мы замуровываем здесь свои жизни, чтобы кто-то другой мог нарисовать красивую линию на карте».
Сон оборвался внезапно, словно его перерезали бритвой. Резкий, визгливый лязг железа о железо ворвался в сознание, заставляя внутренности сжаться в тугой комок. Это не был звонок будильника или привычный гул города. Кто-то снаружи с остервенением бил куском арматуры по подвешенному обрезку рельса. Звук был плотным, физически ощутимым; он рикошетил от стальных стен барака, ввинчиваясь в виски.
Андрей открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, находящийся в тридцати сантиметрах от его лица. Над ним нависала сетка верхней нары, просевшая под весом Михалыча.
В бараке стоял густой, тяжелый дух. Это был запах старого пота, немытых тел, влажной ваты и дешевого табака. Воздух казался серым от пыли и испарений. Маленький барак-вагончик, рассчитанный на четверых, в реальности вмещал двенадцать человек. Нары стояли в три яруса, превращая пространство в тесную клетку, где каждый вдох соседа отдавался у тебя в ушах.
– Подъем, стадо! Пять минут на оправку! – рявкнул голос за дверью, и тяжелый засов с грохотом отошел в сторону.
Андрей сел, ударившись плечом о стальной каркас кровати. Ноги коснулись ледяного пола. Вода, натекшая за ночь с промокшей одежды, висевшей на вбитых в стены гвоздях, превратилась в склизкую лужу.
В тусклом свете единственной лампочки, горевшей вполнакала, он увидел Стаса. Тот сидел на нижней наре напротив, скорчившись и обхватив себя руками. Лицо парня за ночь осунулось, глаза лихорадочно блестели. В руках он сжимал свой смартфон – тонкий кусок дорогого пластика и стекла, который здесь выглядел как артефакт из другой галактики.
Стас лихорадочно озирался по сторонам, переводя взгляд с облезлых стен на ржавые потеки у потолка. Наконец, его взгляд зацепился за свисающий из распределительной коробки провод.
– Андрей Викторович… – прошептал он, и голос его дрогнул. – Тут нет розеток. Я все осмотрел. У меня пять процентов осталось. Мне нужно подзарядить, мне надо маме написать, что я доехал… Она же с ума сойдет.
Он встал и, пошатываясь, подошел к стене, пытаясь пальцами нащупать хотя бы подобие разъема под слоями многолетней грязи и масляной краски.
– Сядь, студент, – раздался сухой голос Семена.
Бывший заключенный уже был полностью одет. Его одежда – поношенная штормовка и тяжелые ботинки – выглядела так, будто он в ней родился. Семен сидел на корточках в проходе, невозмутимо затягивая шнурки. Он посмотрел на Стаса с какой-то бесконечной, усталой жалостью, которую обычно испытывают к смертельно больному щенку.
– Нет здесь розеток. И связи нет. И не будет. Твоя игрушка теперь – просто зеркальце. Можешь в него на свою рожу смотреть, пока не забудешь, как тебя зовут.
– Но в контракте… там было про интернет! Дмитрий обещал! – Стас сорвался на крик, но тут же осекся, поймав на себе тяжелые взгляды остальных рабочих.
Мужчины поднимались молча, угрюмо. Михалыч, кряхтя, сполз с верхней полки. Его лицо в сером свете утра казалось землистым. Он даже не взглянул на Стаса, он был занят тем, что пытался втиснуть распухшие за ночь ступни в задубевшие сапоги.
Андрей подошел к окну и осторожно отодвинул край шторки, которую охранники разрешили держать приоткрытой после прибытия. Снаружи расстилался «Сектор Б». Это была площадка, вырванная у тайги с мясом. Ржавые вагончики-бытовки, стоящие на бетонных блоках, тянулись неровными рядами. Между ними – вязкая, черная грязь, перемешанная со снегом. Повсюду витки колючей проволоки, покрытые инеем, и высокие мачты прожекторов, которые сейчас, в предрассветных сумерках, светили тускло, словно умирая.
Люди выходили из соседних вагонов – серые тени в одинаковых телогрейках. Никто не разговаривал. Над лагерем висела звенящая тишина, прерываемая лишь лаем собак за вторым периметром.
– Пошли, инженер, – Михалыч тронул Андрея за плечо. – Время пошло. Если не успеем к раздаче баланды, будем на пустой желудок бетон месить.
Андрей в последний раз взглянул на Стаса. Парень всё еще стоял у стены, прижимая выключенный телефон к груди, словно магический амулет, способный вернуть его домой. Вокруг него суетились работяги, толкаясь и матерясь в тесноте прохода, но Стас оставался неподвижным. Он цеплялся за этот холодный экран как за последнюю нить, связывающую его с миром, где существовали кофемашины, швейцарские нивелиры и мамины звонки.
– Стас, убери телефон. Глубже спрячь, – негромко сказал Андрей. – Если охранники увидят – отберут. С концами.
Стас медленно кивнул, и в его глазах Андрей увидел не согласие, а начало тихой, подползающей к самому горлу паники.
Они вышли на улицу. Ледяной воздух мгновенно прошил насквозь легкую городскую куртку Андрея. Он посмотрел на свои руки – суставы уже начало ломить от сырости. Бытовые условия, обещанные «Магистралью», оказались не просто скромными – они были спроектированы так, чтобы человек ежесекундно чувствовал свою ничтожность. Ржавое железо, гнилое дерево и колючая проволока.
Это был их новый дом. И, глядя на то, как равнодушно Семен шагает по глубокой жиже, Андрей понял: самым страшным здесь был не холод и не голод. Самым страшным было то, как быстро человеческая жизнь здесь обесценивалась до стоимости кубометра бетона.
Он засунул руки в карманы и побрел вслед за Михалычем к длинной палатке, над которой поднимался жиденький дымок. Впереди был первый день на Объекте «Створ-17», и небо над головой оставалось всё таким же свинцово-серым, не обещая ни солнца, ни спасения.
Андрей поравнялся с Михалычем. Сапоги с чавканьем погружались в густую, маслянистую жижу, которая не замерзала даже при минусовой температуре – видимо, из-за обилия пролитой солярки. Михалыч шел молча, глядя под ноги, но в какой-то момент резко повернул голову к Андрею.
– Слышь, Викторович, – негромко, так, чтобы не услышал конвойный на вышке, спросил крановщик. – Тебя вчера ночью, как только с «Урала» спрыгнули, костолом этот со шрамом отдельно выкликал. Потащили к штабу. Чего хотели-то?
Андрей почувствовал, как на него устремились взгляды еще пары рабочих, идущих следом. В их глазах читалось недоброе любопытство – на таких объектах «особое отношение» часто означало либо роль стукача, либо роль смертника.
– Ничего особенного, Михалыч. Проверяли, тот ли я, за кого себя выдаю, – Андрей постарался, чтобы голос звучал буднично. – Дмитрий в Омске, видимо, напел им, что я какой-то незаменимый мостовик. Вот начальник участка и хотел лично убедиться, не подсунули ли ему липу.
– И кто он? – Михалыч сплюнул в грязь. – Начальник этот?
– Василий Степанович. Охранники его «Седым» называют. Сказал, что у них на четырнадцатом участке опоры «поплыли». Предыдущий инженер то ли сбежал, то ли… в общем, нет его больше. Теперь они хотят, чтобы я разгребал этот завал.
Михалыч на мгновение замедлил шаг, едва не поскользнувшись. Он тяжело посмотрел на Андрея, и в этом взгляде уже не было подозрительности – только горькое понимание.
– Понятно. Значит, ты у нас теперь «кризис-менеджер» на расстрельной должности. Знаю я такие замесы. Раз опоры плывут – значит, проект рисовали в Москве по геологии сорокалетней давности, а грунт здесь живой, мстительный. Они тебя в эту дыру как пробку в бочку забивают. Выдержишь – мост будет. Не выдержишь – вышибет тебя вместе со всей этой арматурой.
– Я инженер, Михалыч. Мое дело – чтобы расчеты сходились, – упрямо ответил Андрей, хотя внутри всё похолодело от слов старика.
– Тут, сынок, расчеты редко сходятся с приказом, – Михалыч снова уставился под ноги. – Ты держись там, в штабе-то. Если Седой поймет, что ты из мягких, он из тебя быстро подстилку сделает. Такие, как он, только силу понимают. Инженерную или кулачную – неважно. Главное, чтобы не гнулся.
Они подошли к длинной брезентовой палатке, от которой несло пригорелой кашей. Андрей посмотрел на штабной вагон, стоящий поодаль на возвышении. Теперь он понимал: его вызвали не за знания, а за готовность подписать приговор самому себе ради спасения проекта, который уже начал рассыпаться.
Плац представлял собой вытоптанный до состояния камня пятачок земли, густо посыпанный гравием, который уже успел перемешаться с бурой наледью. Группа из двенадцати человек, едва успев проглотить порцию безвкусной, отдающей металлом каши, была выстроена в неровную шеренгу. Над ними возвышался штабной вагон – длинный, обшитый свежим сайдингом, он казался здесь инородным телом, чистым и неприступным замком посреди гниющего болота.