Партийные собрания в совхозе проводились почему-то намного чаще чем на Кубани. Я выступал на каждом не зависимо от повестки дня. Потому, что андроповские требования укреплять дисциплину, повышение морального уровня населения, ужесточение персональной ответственности руководителей почти полностью соответствовали тем предложениям Копачёва, которые он разработал для новых отношений.
Поэтому рассуждая по повестке дня я практически агитировал за его предложения, а в результате выступления мои получались не формальными, а как бы основывались на жизненных примерах. Выступал искренне. Худяков Александр Иванович – секретарь парткома стал отождествлять меня со своим заместителем. Утверждал, что предложит вывести из состава парткома, кого-нибудь из числящихся там формально и включит меня. Поддержал он меня даже когда по предложению райкома на партсобрании потребовали одобрить «Ипатовский метод» организации работ в сельском хозяйстве, и я выступил с доказательствами, что такой метод не приемлем для этой зоны.
Пояснил, что здесь из-за сильных и постоянных ночных рос, увеличить рабочий день на обмолоте не получится не то, что до 20 часов в сутки как у ипатовцев, но даже 12—13 часов в день молотить хлеба не всегда получается. И к тому же в хорошую погоду здесь хлеба хорошо вызревают на корню и прямым комбайнированием, без среза в валки получается убирать урожай даже с меньшими потерями. Парторг поддержал мои доводы и предложил:
– Давайте так и запишем в решение собрания, что в наших условиях, в отличие от Ставропольского края, на уборке хлебов, можно применять и другие способы, обеспечивающие сбор урожая с минимальными потерями.
Наконец из райкома позвонили сообщив, когда и куда мне следует явиться в Москве для рассмотрения моей апелляции. Комитет партийного контроля размещался в отдельном здании напротив приёмной ЦК. Явился, как и было предписано к девяти. Когда зарегистрировался мне сообщили, что заседание комитета назначено на 14 часов, но со мною предварительно хочет поговорить председатель комитета, член Политбюро Соломенцев Михаил Сергеевич, и велели ждать в его приёмной.
Председатель комитета партийного контроля ЦК КПСС, член Политбюро Соломенцев Михаил Сергеевич
Через несколько минут секретарь пригласила в кабинет к председателю. Михаил Сергеевич, вышел из-за своего огромного стола, поздоровался за руку и пригласил присесть за узкий приставной стол. Сам уселся напротив. Перед ним лежала папка с моим личным делом. Он открыл её и не заглядывая в документы сказал, что внимательно ознакомился со всеми представленными материалами по моему делу. И настоятельно советует отказаться от апелляции.
Пояснял, что, судя по материалам дела, нет никакой уверенности, в том, что комитет удовлетворит мою просьбу. И что после отказа, в моей партийной биографии навсегда останется чёрное пятно, затрудняющее мне дальнейшую работу и продвижение в должности. Что после истечения года со дня вынесения выговора, при ответственном поведении коммунисты первичной организации смогут принять решение о снятии с меня выговора и райком обязан будет утвердить такое решение.
Я был решительно настроен доказать абсурдность вынесенного мне наказания. Приготовил доказательства и даже захватил с собою приличное количество документов, подтверждающих мою правоту. Но слушая уверенную и даже доброжелательную речь важнейшего в стране человека струсил. Сразу же вспомнились слова Владимира Георгиевича Шемятенко, о том, как Голоборщев, после нашей с ним беседы, составил доклад в ЦК искажающий мою деятельность и приписывающей мне нарушения которых я не совершал.
В это время Михаил Сергеевич решительно положил передо мною чистый лист бумаги и ручку, заявив, что продиктует мне текст отказа от апелляции. В смятении, дрожащей рукой написал, то, что он продиктовал. На прощание Соломенцев пожал мне руку и пожелал успехов.
Остановился у брата не спешил с отъездом. Решил пару дней затратить для покупок. Но сразу после посещения КПК не мог собраться с мыслями. Бродил по городу. Зачем-то по долгу стоял у захоронений важных государственных деятелей у кремлёвской стены. К Трофимовым явился только поздно вечером замёрзший и голодный. Тоня быстренько сообразила мне ужин и предупредила соседей по коммуналке, чтобы в течение часа не планировали посещение ванны. Потому, что она включила газовую колонку и набирает для меня воду, так как мне следует подольше полежать в горячей воде, чтобы не заболеть.
Основной задачей было купить по списку необходимое для детей, из того, что ни в Горьком, ни тем более в селе не достать. Поэтому почти полностью два дня провёл в очередях в «Детском мире» на Дзержинского. Купил и трусики, и маечки модные детям. А колготки сумел достать, такие красивые, каких мы и не видели раньше. Игорьку пальто купил, зимнее. Оно хоть и было детского размера, но пошито было по фасону обычному для взрослых мужчин. Надеялся, что это придаст солидности сыну. Для Нади достал теплый не промокаемый комбинезон, в котором и по дождю можно ходить и в снегу валяться. Очереди были и в «Доме книги» на Калининском, и в «Мелодии». Но я тем не менее сумел и четыре книжки детские купить с картинками, и три пластинки долгоиграющий со стихами Агнии Барто и детскими песенками. А в «Новоарбатском» гастрономе простоял в очереди до закрытия, но сумел купить на гостинец и мармелада необычного который назвался «Лимонные дольки» и «Апельсиновые дольки», и зефира свежего. Такого у нас конечно, не достать.
Приехав в Горький. Решил зайти к Антонине Васильевне и был ошарашен её поведением. Оказывается из КПК уже позвонили в обком. Предупредили, что я зарекомендовал себя как неблагонадёжный коммунист. Что к моему поведения следует относиться с особым вниманием. И что она уже связалась с Богородским райкомом, и предупредила, чтобы мне совхоз не вздумал выплачивать командировочные по поводу поездки в Москву на КПК. Заявила, что разочарована мною и в дальнейшем не хотела бы больше встречаться. Я даже кулёк «Апельсиновых долек» не захотел ей вручать, который приготовил перед визитом. И так получилось, что мы с ней действительно больше ни разу нигде не встретились даже случайно.
Стало понятно, что дальше ни на какое повышение рассчитывать не приходится. А тут ещё в районе, кто-то сообщил Кузьмичеву, что меня направляли в совхоз, для его замены. Разозлило и оскорбило его это сообщение до безобразия. По работе иногда приходилось обращаться к нему с предложениями или вопросами. Он свирепо смотрел на меня и не ронял ни слова в ответ. Такая обстановка обескураживала. К тому же ежедневно он стал создавать комиссии, для установления моих упущений. Придирки были мелочными, но неприятными. То кучу зерна сгнившего на току найдут и обвинят в халатности не заведую током а меня, То армейский вездеход буксируя машину на уборке капусты затопчет рядок не срезанных растений и опять вину вменяют мне.
На основании таких актов Геннадий Сергеевич, чуть ли не ежедневно писал приказы с выговорами мне. Понимая, что так работать невозможно написал заявление об увольнении по собственному желанию. Но от затеи применить предложенное Копачёвым не отказался. Поехал в дальний район области, в Сергачский. Встретился с первым секретарём райкома Гугушкиным. Подробно и честно рассказал и о наличии выговора, и о неудачной попытке апелляции, и очень подробно о том, какие планирую проводить преобразования. Он отнесся к рассказу с пониманием. Подтвердил что, проработав год в одной организации от выговора действительно смогу избавиться.
Но заявил, что использует моё незавидное положение для направление в самый отсталый колхоз района, в «Луговской». Село это не благоустроено. Даже квартиры подходящей пока нет. Но скоро введут в строй домик щитовой двухквартирный. А пока жить видимо придётся в одном из пустующих домой в самом Луговом или в соседнем Погореловом майдане. Посоветовал с утра поехать в село, посмотреть условия и если соглашусь, то вернуться за назначением на должность заместителя председателя. Председателем там недавно по рекомендации райкома избрали женщину родившуюся в этом селе, и до этого исправно работавшую председателем «Сельхозхимии». Но у неё не получается руководить колхозом и намечена её замена, на очередном общем собрании колхозников.
В колхозе Будруева уже ждала меня. Предложила в качестве временного жилья, прочный старинный бревенчатый дом на краю села. Огороженного двора вокруг дома, как и у многих других домов, не было. Зато рядом возвышался просторный сарай. Я попросил, чтобы в доме протопили и поехал в Сергач, оформлять направление на работу.
На следующий день поехал за вещами. Большегрузных машин в колхозе не было поэтому поехали с Авдеевым, самым опытным водителем-татарином из соседнего Камкино. Их село было перенаселено. Многие из его жителей не могли найти работу у себя в селе и не имели возможности переехать в другие места. Потому что спроса на рабочие руки было много, а жильё постоянное считалось роскошью.
Авдеев был поражён моим решением о перевозе семьи
Говорил:
– Не пойму, как Вы решились оставить такую квартиру и переезжать к нам? Ведь у нас и через сто лет не будет таких условий жизни, как здесь!
Я отвечал:
– Знаешь Ханиф Жафярович, бывает такие ситуации, когда удобствами приходится жертвовать, ради чего-то другого, более важного.
Он замахал на меня руками и предупредил:
– Не называйте меня по отчеству. У нас так не принято. Даже удивляюсь как Вы выговорили его. Русские татарские имена всегда коверкают. Но я Вас всё равно не могу понять. Неужели может быть такое важное дело, которое оказывается главнее чем жить в таких райских условиях как здесь?
– Представь себе, что есть. И ради этого я еду в Луговое и семью свою отрываю от удобств. Хотя даже не уверен, что смогу добиться того, ради чего еду.
С этого нашего разговора, всё время пока нам с ним приходилось работать в одном колхозе обращал внимание, что Ханиф смотрит на меня как на какого-то книжного подвижника, а не как на обыкновенного жителя села.
А я с ужасом ожидал как Таня отнесётся к перемене условий жизни. К этому времени только что был оформлен декретный отпуск, и поэтому ей даже увольняться не пришлось. К счастью, от переезда из квартиры со всеми удобствами в бревенчатую избу она не только не запаниковала, а даже восприняла это как романтическое приключение. С удовольствием обследовала чулан, чердак и рассматривала необычную стоящую посреди зала круглую, обшитую железом и покрашенную черным лаком печь. С удовольствием готовила пищу на дровяной плите, утверждая, что это ей напоминает зимы в родном доме.
Романтическому её настроению придало ещё одно обстоятельство. Не знаю где её увидел Варгин Саша. Этот молодой колхозный токарь и сварщик, считался «Кулибиным». Был мастером на все руки. Единственный токарь, отличный сварщик, умелый слесарь – он брался за любое дело, которое другим казалось не по силам и справлялся с ним. И вот этот вундерспец воспылал любовью к Тане. Любовью платонической. Уверял, что счастлив даже просто смотреть на неё. Для этого, если узнавал, что в обед я нахожусь в Сергаче, весь перерыв сидел на ступеньках дома, читая Тане стихи и рассказывая о своих чувствах. В дом никогда не пробовал зайти. Но умолял, чтобы она вышла в сени и поговорила с ним.
А с работы даже уходил раньше, чтобы ещё несколько минут поговорить с ней. Со мной около дома старался не пересекаться. Хотя на работе общался охотно. Я же из-за уважения к его мастерству, несмотря на его молодость величал его Александром Николаевичем. И он, мне казалось, гордился этим. Однажды, когда его очередной визит к нашему дому запозднился, потому что он был сильно пьян, я застал его распевающим песни у порога. Увидев меня, он стушевался, пробовал что-то нечленораздельно объяснять, и я с трудом проводил его шатающегося до дороги.
Поселились мы в этом доме, даже не узнав его историю. Но однажды выяснились подробности. Оказалось, что дом принадлежал молодым колхозникам. И в нём произошла трагедия. Муж, в состоянии сильного опьянения, приревновал жену к другому и зарубил её топором. Теперь он отбывает такой большой срок, что в селе считают его возвращение нереальным. За домом присматривает сестра погибшей, колхозная повариха Итальянцева Вера Антоновна. Она и предоставила нам жильё. Объяснили, что сложенная в сенях высокая поленница сухих дров вообще то является собственностью прежних хозяев или по крайней мере находится в распоряжении Итальянцевой. И нам следует позаботиться о собственном запасе дров.
Не успели мне это объяснить в конторе колхоза, как сосед Варгин Борис Николаевич, своим трактором притащил прямо к крылечку нашего дома два огромных ольховых дерева и пояснил:
– Я ещё с лета приметил, что из делянки колхозной не всю ольху вывезли. И притащил для вас. Ольха она и горит жарко и угореть от неё не получится, даже если рано трубу закрыть. А мы вообще трубу не закрываем как протопим, чтобы воздух в доме менялся. И вам так советую. У вас же дети малые.
От души благодарил соседа. Спрашивал сколько стоит такая услуга, а он отмахивался:
– Какая там оплата. Вы в колхоз приехали. Делянка тоже колхозная. И трактор колхозный. Это я просто как сосед. А вот Валитову я велел зайти к вам после работы. У него дома бензопила есть. Договоритесь, с ним попилить оба ствола на чурки, какие нужно по размерам для вашей печки и плиты.
Вечером Валитов позвал меня на улицу, и мы осмотрели брёвна. Подложили под них чурки, показал какие по длине должны быть отрезы, чтобы удобно было и печь топить, топка которой была не большой. Спросил сколько должен буду заплатить за его работу и за бензин.
Он ответил:
– Бензин для пилы мне Вихрев бесплатно даёт. И попилить могу бесплатно как начальнику колхозному. Но если нальёте с усталости, то не откажусь.
Пояснил, что спиртного дома нет и вынес ему три рубля.
Обрадованный он удивился и со смехом заявил:
– Ого, тут почти на бутылку столичной! Зря Вы заранее. А вдруг я сопьюсь и не приду завтра.
– Ничего, мы подождём и до послезавтра, – ответил я.
На следующий день в два приёма в обеденный перерыв и после работы Валитов попилил оба ствола. В этот день мы с Ниной Александровной были в Сергаче и вернулись очень поздно. Каким же было моё удивления, когда обнаружил, что все чурки поколоты и дрова аккуратно сложены под стенкой сарая в поленницу.
Оказывается Саша Варгин, как только узнал, что у нас пилят деревья ушёл с работы, взял топор и пришёл колоть дрова. Его поведение мы с Таней воспринимали как чудачество, за которое Валентина, жена Варгина, почему-то люто возненавидела меня. Она работала почтальоном, часто бывала в конторе и не скрывала свой ненависти и презрения.
Обстановка в колхозе, отношения и порядки меня убивали. Не мог и примерно представить как в такой среде можно, что-то изменить, что-то внедрить новое и передовое. Колхоз даже не был похож на предприятие. А скорее напоминал банду вольных разбойников из описания далёкого прошлого в тетрадях Копачёва. Дисциплина производственная, не то, что отсутствовала, а не было ни у кого даже представления о таковой. Только животноводы вынуждены были придерживаться распорядка дня, потому как их производство было завязано, на графики сотрудничества с предприятиями района.
Остальные появлялись на работу не к определённому времени, а после завершения домашних дел. Даже конторские работники тоже придерживались такой практики. И даже возмущались, когда выяснялось, что из района или из других хозяйств в колхоз звонили в восемь утра, когда в конторе никого не было и быть не могло. По непогоде те из многочисленных колхозников живущих в Камкино, могли вообще не явиться на работу. А местные всех специальностей и должностей не спеша заполняли просторное помещение комнаты отдыха при тракторной мастерской. Потому, что это было единственное помещение отапливаемое мощной спиралью, намотанной на кусок асбестовой трубы.
При этом обычных нарядов на выполнение очередных работ, никто не давал. Практиковались уговоры или договоренности на выполнение каких-либо работ. Заведующий мастерских Василий Иванович Новодвоцев, советовал приступить к ремонту очередного получившего неисправность трактора. Другой Новодворцев Николай Михайлович просил составить отряд из бульдозера, двух гусеничных тракторов с тросовой волокушей, и несколько мужчин с лопатами поместившихся в кабины тракторов для поездки за кормами. Следовало ехать или в поля за кучами соломы или в луга за стогами сена. При этом согласившиеся откапывать от снега корма приукрашивали предстоящие трудности и торговались о размере оплаты за участие в такой поездке.
Николаю Михайловичу обычно без проблем удавалось организовывать такие рейсы. Даже когда случалась непогода, а сено и солома на ферме заканчивалась он проявлял настойчивость и пользуясь своим заслуженным авторитетом заставлял людей ехать за кормами. Сложнее было Красноглазовой – заведующей Игнатовской фермой. Нина Анатольевна не имела такого авторитета как Новодворцев и ей сложнее было уговорить народ на доставку кормов. Приходилось оплату выше назначать, чем для Луговской фермы. Но даже это порой не помогало. Тогда она давила на жалость, пускала слезу поясняя, что коровы и телята уже второй день будут стоять без кормов.
Местные мне рассказывали, что такое к ней отношение трактористов и рядовых колхозников яко бы является своеобразной местью. Что вроде бы бывший председатель колхоза Кудряшов, которого недавно сменила Нина Александровна, уделял повышенное внимание её старшей дочери и постоянно пьянствовал в их доме. Красноглазова пользовалась расположением председателя и его властью добивалась беспрекословного выполнения всех её нарядов. Теперь у неё такой возможности не было, а люди припоминая как их раньше принуждали выполнять её распоряжения, теперь старались ей напакостить. А я твёрдо решил, что в следующем году обязательно организую скирдовку и соломы, и сена непосредственно на территориях ферм, чтобы не мучится зимой с доставкой по одному стогу
Ночами мы с Таней готовили к заселению квартиру, предназначенную нам в строящемся щитовом доме. Красили то, что следовало красить. А как только провели электропроводку закупили обои начали их клеить. Отопление специалисты «Сельхозтехники» монтировали водяное с совсем небольшим котлом под твёрдое топливо. У меня вызывало сомнение, что его мощности будет достаточно для обогрева квартиры. Но когда отопление запустили, и мы завезли в сарай тонну угля оказалось, что при круглосуточном отоплении в квартире было жарко даже в сильные морозы. Неудобством было то, что дрова которых нам напилил Валитов и которые мы теперь перевезли к новой квартире были длиннее и приходилось их измельчать, разжигая уголь в котле.