– Не боись, я руку-то ещё долго смогу контролировать без разжатия. Главное ведь не рука, а мозг. Он как-никак существует у меня для самоконтроля.
Калькин согласно пошевелил лицом, однако его не перестали раздирать внутренние противоречия. Дальнейшие мысли ввергли студента в рефлексию и обобщения, кои он выразил следующим образом:
– Человек отрастил себе мозг неприличных размеров, если сравнить его с животными и тем более птицами. Нейроны и аксоны, дендриты и синапсы, глиальные клетки и миелиновое волокно, на фига столько разнообразия наворочено? У животных ещё куда ни шло, у них размеры и взаимосвязи более-менее в рамках необходимости, но у людей, можно сказать, целый космос в сеть переплетён, почище любого компьютера, да что толку? Слишком усложнённая система, невероятно громоздкая, от этого все беды.
– Та ладно, какие могут быть беды от мозга, кроме сплошной пользы, – с мрачной серьёзностью возразил Семидядькин. – Я, конечно, про нейроны помню со школы, но вникать в заумные материи не хочу. Человек и себя самого-то понимает не каждый раз, когда ему надо, а вот поди ж ты, до чего умственное распыление дошло, рехнуться можно. Учёным хотя бы деньги платят за то, что они копаются в себе и других, а всем остальным на кой ляд это нужно – раскладывать по полочкам доскональные понятия? Лично мне совершенно не нужно, у меня и без того забот выше крыши. Особенно сегодня, сам видишь, – при этих словах он потряс гранатой перед лицом студента. – В мире вообще нигде не найдёшь баланса, даже между добром и злом его не существует. Куда ни сунься, повсюду бардак и чёрт знает что. Но скажу по совести: люди сами себе придумывают сложности, когда им делать нечего. А не надо придумывать, и всё может обернуться терпимым образом.
Калькин фыркнул. Затем прикоснулся кончиками пальцев к носу и, сморщившись в болезненной гримасе, заметил критическим голосом:
– Если, к примеру, человек сходит с ума, то он же не придумывает нарочно ничего такого, просто у него происходит перетык в сознании – из-за чрезмерной сложности, я думаю. Компьютер точно так же глючит, если загрузить его слишком заковыристыми программами. Но компьютеру можно хотя бы апгрейд сделать, а человеку ведь не сделаешь ничего подобного. Да ещё социум давит со всех сторон, избыточная информация вносит путаницу, мусорные мемы как попало мутируют – я не удивлюсь, если в такой обстановке скоро всё человечество съедет с катушек.
Семидядькин в ответ на упомянутую тираду не нашёл убедительных возражений. Лишь потряс рыжей шевелюрой и выдавил недоверчиво-осуждающе:
– Ну, дык… мало ли что бывает. Я в масштабах всего человечества не ответчик. Главное – чтобы у нас с тобой всё вернулось к прежним кондициям и жизнь продолжилась как ни в чём не бывало. Точнее, как будто ничего не было: ни горошин у тебя в носу, ни гранаты у меня в руке… и автомата на шее, само собой… Однако с катушек съезжать – это дело дурное, не надо.
– А чтобы не съезжать, нам в сложившейся ситуации следовало бы придерживаться солипсизма и признать собственное сознание в качестве единственной твёрдой реальности. Или вообще начисто забыть друг о друге. Чтобы каждый смог представить себя Больцмановским мозгом.
– Знаешь, браток, мне и собственного мозга пока хватает, – заметил Семидядькин. – На хрена бы я стал представлять себя ещё кем-то?
– Не кем-то, а чем-то, – пояснил студент. – Больцмановский мозг – это гипотетический объект, который возникнет в результате флуктуаций вакуума после того, как во Вселенной выгорят все звёзды и ничего не останется, даже света. Такой мозг будет существовать сам по себе, в полном одиночестве, и беспокоиться ему окажется не о чем.
– Хм, ёпт, нда-а-а…
После этой реплики второй помощник младшего менеджера помолчал, собираясь с мыслями. Затем поинтересовался:
– Ты, наверное, из тех, кто каждый день составляет список дел на ближайшее время? А?
– Почему только на ближайшее? – удивился студент. – Я всегда по возможности стараюсь заранее выстраивать порядок своих действий. Ну, конечно, в соответствии с мерой их важности. А ты разве не так поступаешь?
– Я – не так.
– А как?
– Да никак… Я ведь не Больцмановский мозг.
– По какому же принципу ты живёшь?
– А по такому, как медведь с кольцом в губе.
– Не понял.
– Ну, это соответственно поговорке: мол, неохотлив медведь плясать, да как не запляшешь, когда губу теребят.
– А-а-а, понятно.
На том их разговор истощился, и минут пять Пётр Калькин и Тимофей Семидядькин продолжали двигаться в пасмурном безмолвии, с окаменело-сосредоточенными лицами, подобные двум истовым прозелитам неизъяснённого верования, вышагивающим по жидко одушевлённому краю мироздания.
Оба понимали: в подобных ситуациях лучше всего не думать ни о чём конкретном. Но в том-то и дело, что данный рецепт несовместим с реальностью, ибо человеческая мысль никогда не стоит на месте, даже во сне или в наркотическом бреду. Хотя сложившиеся обстоятельства недалеко отклонялись от разновозможных бредовых конфигураций.
Как бы то ни было, Калькину и Семидядькину не хотелось реагировать ни на что. Оттого, не встречая почти никого на своём пути, оба принимали это как положительный факт. Правда, они миновали странного мужика, который сидел на скамейке и, шевеля губами, читал газету «Довольная Кубань». Странность выражалась в том, что мужик то и дело принимался ржать как полоумный. Студент и второй помощник младшего менеджера удивлённо покосились на читателя газеты, а тот не обратил на них ни малейшего внимания… Это был кладбищенский сторож Ираклий Лошадиди. Он ради посильных гонораров сочинял садистские куплеты, которые регулярно публиковались на последней – юмористической – полосе газеты под рубрикой «страшилки». Теперь он держал в руках свежий номер «Довольной Кубани» и наслаждался плодами собственного творчества:
Скачет по полю коза –
по рогам текут глаза.
Чьи – какая разница:
больше не подразнится!
Муха уселась на лысину папе.
Петя за ней наблюдал с топором…
Был бы отец в металлической шляпе –
дело бы кончилось, может, добром.
Циркулярную пилу
плотник взялся починить…
Вон, ползёт он по селу –
ноги некому пришить.
После очередной порции духовной пищи, состоявшей из двух-трёх стишков, Лошадиди не выдерживал мощи собственного таланта и разражался хохотом, мотыляя головой и брызжа слюной на газету. Но затем брал себя в руки и – поперхивая, всхрюкивая и пуская носом пузыри от удовольствия – возвращался к печатным строкам:
Крысу-мутанта вывел профессор.
Крыса на улице – жуткий агрессор:
подпрыгнув, прохожему вцепится в нос –
профессор доволен, смеётся до слёз!
Мальчик по кладбищу тихо ползёт,
Глиной залеплен оскаленный рот.
Маме и папе он хочет сказать:
«Больше не буду с гранатой играть!»
Бабка, рухнув на паркет,
выпучила зубы:
прищемил ей дверью дед