Это не могло быть простым головотяпством. Так решил Костенко. Так решили и его бойцы, большинство из которых являлись местными жителями. Словом, когда им снова удалось вышибить «румын» восвояси, бендерская гвардия перестала подчиняться Тирасполю, превратившись с этого момента в самостоятельную, ни от кого не зависящую третью силу…
Разве могло произойти такое – скажем, в сорок четвёртом?
Нет, конечно.
Но отчего же сегодня подобные случаи стали в порядке вещей? По крайней мере, в девяносто втором их было предостаточно для того, чтобы перестать доверять – в равной мере и политикам, и военным командирам.
Что произошло с людьми? Неужели в мире стало так много подлецов, готовых на всё ради своих – покрытых мраком неизвестности – закулисных политических гешефтов? Или ради примитивного личного благополучия? Нормальному человеку обычно вполне достаточно простого здравого смысла, чтобы существовать среди себе подобных без каких-либо хитропереплетённых выкрутасов и чрезмерных притязаний, с пониманием своего реального места в мире, с незамысловатыми и, в сущности, легко выполнимыми желаниями. Если б общество состояло только из таких – нормальных – людей, то, наверное, и бед никаких не возникало бы. Или, по крайней мере, их было бы гораздо меньше. Но, к сожалению, вокруг хватает уродов, которые хотят от жизни слишком многого. Хотят незаслуженного и подчас невыполнимого. Как говорится, всего и сразу. А какой ценой – на это им плевать. От честолюбцев и хапуг все несчастья мира: они сталкивают людей лбами, ввергая их в кровопролитные войны, они же их потом и предают; эта армия тьмы непобедима.
Разве можно верить кому-нибудь, после того как ежедневно видишь разъезжающий по улицам Бендер трактор с небольшим кузовом впереди, в который специальная команда собирает трупы? Методично, без лишних эмоций; так в мирных городах по утрам разъезжают мусорщики, и никто практически не обращает внимания на эту будничную деталь урбанистического пейзажа. Слава богу, хоть похоронную команду – нескольких неприметных, почти всегда в дупель пьяных мужичков – «румыны» не трогали. Понимали: если вспыхнет эпидемия, она не будет щадить никого, ни с той, ни с этой стороны – вот и не мешали вывозить мертвецов.
Ещё недавно это были живые люди; рабочие, инженеры, учителя, продавцы, парикмахеры, врачи, пенсионеры – в конце концов, какая разница кто: все они жили в одной стране и не хотели воевать. Но их предали и заставили убивать друг друга. Ради чего? Кому от этого стало лучше?
Мертвецов на улицах не убавлялось; одних убирали с тротуаров, но появлялись новые. И уже начинало казаться, что так будет продолжаться вечно. Человек ведь на удивление быстро привыкает ко всему, и к хорошему, и к плохому… Снайперы хорошо знали своё дело и не оставляли похоронную команду без работы.
Один раз Андрей видел, как привели к Костенко крепко избитого вражеского снайпера, светловолосого русака лет двадцати двух – двадцати трёх. Гвардейцы уже успели обыскать карманы пленного, и теперь один из них протянул комбату паспорт «румына». Костенко открыл документ на странице, где стоял штампик прописки:
– Иваново. Надо же, из каких мест к нам гость пожаловал. Город невест. И чего тебе в этом раю не жилось, парень? Какой бес тебя дёрнул – от своих ткачих – в нашу кровищу соваться? В стрелялки поиграть захотелось? А здесь у нас настоящие смерти и конкретные трупы, это тебе не игрушки
– Да я всё понимаю, что не игрушки… – снайпер нервно теребил рукав рубашки, избегая встречаться взглядом с комбатом. – Зря я сюда приехал, конечно… Но в Иваново безработица. А здесь хорошие деньги обещали заплатить. Невозможно было отказаться.
– И сколько?
– В месяц?
– Ну да, в месяц.
– Двадцать пять тысяч.
– Ишь как круто. Классный ты, наверное, стрелок, парень…
– Да нет, они всем по столько платят: пятнадцать тысяч сразу, при подписании контракта, и потом – по двадцать пять каждый месяц… Но я ещё не успел никого… Ну, в смысле, я тут, на передовой, совсем недавно… Нет, правда! Чем хотите поклянусь.
– Ну-ну, – понимающе кивнув, сказал Костенко бесстрастным голосом, и только выступившие у него на лбу капли пота выдали быстро вскипавший гнев. – Это само собой, что недавно, можешь не клясться. Мы все тут недавно… воевать стали. А раньше были мирными. Что ж, боец, не повезло тебе. Всё-таки зря ты из своего Иваново уехал.
– Да честное слово, я ещё никого из ваших убить не успел!
– Не успел, ясное дело. Только зарубок у тебя на прикладе – восемнадцать штук насчитали, – медленно проговорил комбат, перекатив желваки на скулах. – Вон как ты не успел. Наглядно. Восемнадцать наших ребят положил.
– Так это мне винтовку уже с зарубками дали. Нет, правда. Она чужая была, а потом мне выдали. Недавно.
– А теперь, парень, прикинь: каждый снайпер, когда попадает в плен, рассказывает в точности эту же самую басню. Про чужую винтовку. Ты бы, в самом деле, честно признался. Сколько наших убил?
Парень потупился. Однако ничего не ответил. А комбат, пристально глядя ему в лицо, невесело усмехнулся. И, медленно разорвав паспорт снайпера пополам, бросил его на асфальт:
– Знаешь, что это значит? – спросил он.
– Нет.
– А ты подумай.
– Н-не знаю…
– Это значит, что тебя уже нет.
***
Память схожа с назойливой мухой: сколько ни гонишь её – она всё равно норовит вернуться на облюбованное место. Правда, её, в отличие от мухи, не прихлопнешь ладонью.
Странно устроен человек. Его организм постоянно обновляется: отшелушиваются частички кожи, отмирают эритроциты и лимфоциты, клетки сосудов и внутренних органов, они уступают место более молодым клеткам, и даже в костных тканях происходит постепенная замена отслуживших свой срок старых солдат. В итоге каждые семь-восемь лет от прежнего хомо сапиенса остаётся лишь его образ, в точности воспроизведённая копия, состоящая из реплицированных запчастей – за двумя исключениями: клетки сердечной мышцы и коры головного мозга большей частью остаются прежними. Оттого сколь ни играй в прятки с провидением, пытаясь повернуть свою судьбу в любом из возможных направлений, сколь ни путай следы среди складок местности, а события минувших лет, нанизанные на живучие нейроны, из памяти вытряхнуть невозможно.
События прошлого не отпускали Андрея. Он размышлял о войне своей и чужой, пребывая на границе между сном и явью: лежал на диване, невидяще уставившись в дверной проём, и не чувствовал времени, не прозревал в себе ни малейшей способности подняться и вновь идти сквозь сопротивляющийся, движущийся навстречу поток мгновений, мертвенный и нерушимый в своей монотонности.
Сможет ли когда-нибудь этот поток размыть его воспоминания?
Вряд ли.
Это смолоду люди мчатся по жизни без оглядки, без памяти. Но природа тяготеет к равновесию, поэтому с возрастом всё возвращается.
…А под утро, в неверный и призрачный предрассветный час, к нему явился Неизвестный Солдат. Смутно белеющее лицо, видавшая виды мешковатая форма, наброшенная на плечи плащ-палатка и сдвинутые гармошкой сапоги из грубой кирзы. Каменный Гость, от которого потянуло гарью и… непонятным.
***
Он стоял, наверное, минут пять – молча, не шевелясь – пока Андрей наконец не сфокусировал на нём свой взгляд. А когда сфокусировал и заглянул в бездонные колодцы его глаз, то увидел в каждом по своему отражению.
– Ты кто?
– Конь в пальто. Или не узнал? – голос нежданного пришлеца показался чересчур громким в ночной тишине. Впрочем, было в этом нечто знакомое – Андрей только не мог понять, что именно.
– Как же мне тебя узнать. Мы и не встречались-то никогда.
– Так тебе только кажется, браток.
– Это из-за писем, что ли?
– Может, и так.
– Ты за ними явился? – Андрей, протянув руку, коснулся кончиками пальцев края раскрытой картонной папки.
– На хрена мне они. Что было, то прошло да быльём поросло. Дело же не в этой пробляди. У меня таких, как она, могло быть хоть десять штук, если б я всё правильно про жизнь понимал.
– А как же любовь? Ведь была?
Теперь Андрей понял, что показалось ему таким знакомым. Не сам голос. А то, как Солдат разговаривал. Эти повышенные тона свойственны всем артиллеристам. Они ведь глохнут от постоянной орудийной пальбы, потому и вырабатывается манера всюду орать.
– Любовь… – вздохнул собеседник. – Была попервоначалу. Была, да только сплыла, как лёд по реке… Ты видел её старухой, Ксану-то мою?
– Ну.