Чужая Земля
Остров оказался идеальной круглой формы, словно бог, создававший мир, решил вмешаться и в ручном режиме, вооружившись гигантским циркулем, прочертил границы на воде – и возник круглый остров, поднявшись с глубин морских.
Больше всего человеку понравились на острове две географические точки. Они являлись точками оттого, что не занимали много места, хотя человек называл их родинками – незначимые, но хранящие тайны.
Первое место – яблоневая роща, где паслись единороги. Они никогда не покидали яблоневых зарослей, и объяснялось сие просто: животные часто лакомились фруктами, они им нравились, а раз так, то зачем отходить далеко. Тайна заключалась в том, что человек не смог понять, откуда взялись единороги. Их место обитания было в южной части острова.
Вторая родинка – северная часть суши – квадратная комната. Она располагалась под землей, а на поверхности имелось строение, которое напоминало высокий склеп. Вначале человек так и решил, что перед ним вход в захоронение. Он даже обрадовался тому, что прикоснется к истории угасшего рода, прочтет имена и фамилии, оставшиеся навеки в минувшем, но человек разочаровался вскоре.
Он еще хранил надежду на какое-то открытие, когда с трудом отворял массивную дверь, когда с зажженным факелом спускался по грязным ступеням, когда проходил по короткому тесному коридору, когда распахнул еще одну дверь в конце коридора. Если факел продолжал гореть, то надежда погасла. Живой огонь осветил пустую черную комнату. Она была квадратной, тридцать на тридцать футов. В центре стояло нечто невообразимое; невообразимое, конечно, для усыпальницы. Казалось, кто-то зло пошутил: раз усыпальница, то пусть в середине помещения стоит кровать. Да, это была обыкновенная чугунная кровать укрытая красным покрывалом, сверху него лежала белая подушка.
Усыпальница.
Загробный юмор.
Спи на кровати вечным сном.
Человек, не веря, обошел комнату и изучил каждый угол. Комната на самом деле была пустой, если не считать кровати, и в комнату имелся только один вход, ну, или выход, смотря на то, где находишься.
Квадратная комната. Красное покрывало. Белая подушка. Квадратное, красное, белое. Человека объял неестественный ужас, ибо он не мог объяснить причины этого ужаса. Ему почудилось дыхание смерти, и робкая мысль пробилась как росток из весенней земли: круглый остров – это естественно, в природе можно встретить круг, шар, а вот идеальный квадрат для природы противоестественен. Отсюда ужас, отсюда дыхание смерти. Уж лучше бы, подумал человек, я бы обнаружил под землей саркофаги с выбитыми на них датами, чем кровать по центу комнаты.
Когда человек поднялся наверх, то расслышал за спиной резкий и глухой звук, похожий на стук в дверь, точно кто-то пытался привлечь к себе внимание. Он удивился, потому как комната точно пустовала, и некому было шуметь. Нет, никто не стучал. Звук случаен. Человек, набравшись смелости, выровнял дыхание, ощутил как сердце билось в груди, точно пыталось вырваться из грудной клетки, и развернулся. Открыл тяжелую дверь. Свет факела дрожал в коридоре, словно боялся. «Всё в порядке, это воображение разыгралось, это воображение», - повторил несколько раз человек. Он знал, что если напрягать слух, то может наступить такой момент, когда звуки станут рождаться не снаружи, а в голове.
Простая акустическая фантазия, оказалась реальностью.
В комнате находился человек. Он, сидя в ночной пижаме на кровати, спросил вошедшего:
- В чем дело? Что вы делаете в моей комнате?
- В вашей? Это мой остров. Комната появилась…
Человек любивший острова осознал абсурдность происходящего, но ничего не смог с ней поделать. Она имелась, она кричала о своем существовании и не собиралась уходить из этой странной комнаты и покидать круглый остров.
- Почему вы замолчали? – спросил незнакомец в ночной пижаме.
- Я не знаю.
- А вы знаете, что это сон?
- Я сплю?
- Нет, это я сплю, а вы мне снитесь. Видите, вы молчите. Когда персонажу из сна говорят, что он часть сна, то он застывает и не ведает, что предпринять дальше. Это и доказывает сновидческую природу окружающей действительности.
Человек любивший острова попытался спаять в собственном уме два слова: «действительность» и «сон». Если это сон, что, конечно, не так, то сон не может быть действительностью, а если действительность… Логика была очевидной, но что-то в ней не клеилось, точнее, не соединялось.
- Если я вам снюсь, - наконец-то продолжил он, - то вы должны исчезнуть для меня.
- Отчего?
- Вы можете управлять сном, следовательно, можете…
- Понял, к чему вы клоните. Нет, это иной сон. Сон как реальность.
- Я думал раньше…
- Послушайте… - Незнакомец встал с кровати и его пижама исчезла. Теперь он был одет в смокинг. – Послушайте. Есть сны, которые являются иным, скажем так, миром. Измерением. И я попал в такой мир во время сна. Да я есть здесь как собственное сознание, а тело мое неуязвимо, ибо оно в привычном для него мире отдыхает в постели. Спит.
Человек любивший острова, не веря словам, окинул взглядом квадратную комнату и отметил про себя, что она немного изменилась. Или он не заметил сего в первый раз, когда спускался, когда обнаружил только пустую кровать? Стены комнаты оказались покрытыми неизвестным материалом, точнее, материей.
- А что со стенами? – спросил он.
- Кожа демона, - пояснил незнакомец.
- Кожа? Откуда?
- Я хочу рассказать вам о моем герое…
Я хочу рассказать вам о моем герое. Этот герой – великий мыслитель. Он сошел с ума и большую часть своего времени проводил в постели в беседах с демоном. Демон появлялся каждый день слева от койки и постоянно молчал. Это была странная сущность, не каноническая. Демон походил на человека, который сильно обгорел в пожаре до состояния обугливания. Вся кожа его покрыта язвами, серыми струпьями, местами напоминая сожженную бумагу. Лицо демон имел человеческое с черными провалами на месте глаз. Беззубый рот – еще одно темное отверстие. Нос – две черные точки. Великий мыслитель задал вопрос:
- Чего ты хочешь?
- Тебя.
- Мою душу?
- Соображай, что говоришь. Ты хотел быть по ту сторону добра и зла – это твоя новая мораль, и ты добился своего. Ты сошел с ума. Ты вне морали. Зачем мне твоя с ума сошедшая душа, искалеченная интеллектом? Оставь ее себе и живи с этим уродцем хоть до второго пришествия…
- Второго пришествия?
- Да. А что я того сказал?
- Ничего.
- Мне нужно твое тело, раз с тебя нечего взять.
- Тебе не кажется, что ты странный демон?
- Догадался-таки кто я? И почему я странный?
- Обычно нечистый дух приходит за душой.
- Иногда редкая душа не нужна даже отцу лжи. Ты как раз этот случай.
- Но тело материально.
- Верно. И мне никто не помешает забрать его.
- Нет, странно. Всё это так странно.
Демон пожал плечами – такой вполне человеческий жест, что великий мыслитель удивился и повернул голову, чтобы рассмотреть демона в упор, а не только касаться его боковым зрением. Сущность не шевельнулась. Мыслитель во всех подробностях рассмотрел профиль демона, именно в этот момент он и заметил его человекообразность, даже рогов и перепончатых крыльев не было.
- А крылья нам не нужны, - ответила сущность. – И рога не нужны.
- Ты читаешь мои мысли?
- Ты их проговариваешь про себя.
- Не заметил. Так почему вам не нужны крылья и рога?
- Плотная атмосфера в моем мире. Настолько плотная, что рога бы мешали, а крылья бесполезны. Мы просто скользим по ней, по атмосфере, точнее пробираемся сквозь нее.
- Надо же.
Сущность опять пожала плечами. На этот раз жест говорил: «Как-то вот так, обычное дело».
Однажды демон исчез.
Вскоре великий мыслитель умер.
Знакомые и друзья собрались вокруг усопшего. Кто-то сентиментально заметил, видимо, думая о бессмертной душе:
- Наверно, он видит нас.
- Вижу, - ответил демон.
Но его никто не услышал и не увидел.
Когда заколоченный гроб опустили в могилу, когда первые комья земли ударили о крышку гроба, то звуки прозвучали гулко и раскатисто. Казалось, что в закрытом пространстве последнего упокоения нет тела. На самом деле его там и не было. Демон исполнил то, что собирался сделать.
- Демон исполнил то, что собирался сделать, - закончил историю незнакомец в смокинге.
- Ты и есть тот великий мыслитель? – вдруг спросил человек любивший острова.
- Почему?
- Мне так кажется.
- Когда кажется, надо креститься. Нет. Тело мыслителя похищено демоном, а искалеченная интеллектом душа обитает на этом острове.
- Я ее встречал?
- Конечно, ты и есть та душа.
- Нет! Не может быть! Я помню только остров и…
- Даже меня забыл?
- Тебя?
- Твоего демона.
Человек любивший острова застыл в испуге, смешанном с недоумением и неверием в происходящее. Нечто шептало ему на ухо, что он не умер, что тело его живо, что душа его это только круглый остров который потерян в океане бытия.
Глава 3. Бегство из рая
Суббота 1966-го года в августе 27-го числа в последний день рабочей недели выдалась пасмурной и прохладной с моросящим дождем. Такая погода не поманит на улицу.
Вечером в одной из квартир города Горького произошел праздничный ужин, поводом к которому послужили и наступление нового учебного года у дочери Сокольского Антона Андреевича и ее день рождения, однако виновница торжества не сидела за столом. Она присутствовала недолго и то только в разговорах собравшихся, ибо до первого сентября оставалась почти неделя, а начало учебы уже перестало быть событием, так как случалось три раза. И вот близился четвертый раз. Юле исполнялось десять лет.
Сокольский говорил в шутку, что они с Юлькой «одномесячники». Он родился пятнадцатого сентябрь.
Дочь отдыхала на летних каникулах у бабушки в деревне (или на деревне, кому как нравится), потому что в таком возрасте куда интереснее быть за городом, чем среди взрослых за столом, где ведутся скучные беседы.
Эхом в разговорах звучало событие недавнего прошлого – судебный процесс Синявского и Даниэля. Многие, кто причисляют себя к русской интеллигенции, посчитают его важной исторической засечкой на бесконечной оси времени, хотя это только красивый образ и метафора, где грифельный карандаш, зажатый в перстах мировой судьбы, коротким и нервным движением наносит на линию тонкую как волосок черточку. Так начался отсчет диссидентского движения в СССР.
Многих могло бы удивить, а, возможно, и нет, что для Вселенной упомянутый выше процесс есть краткий всплеск истории, длящийся ничтожно мало, есть едва заметная флюктуация, которой следует пренебречь при расчетах траектории мирового колеса мироздания, где след оного петляет в океане хаоса, ловя равновесие. Куда важнее иное: в этом году случился самый мощный всплеск рентгеновского излучения, обнаруженный астрономами Земли в июне в области созвездия Скорпиона. Ученые увязали вспышку со звездой, что являлась останками сверхновой. Смертоносный выдох погибшего космического тела не смог бы повредить ни в коем случае жизни на планете, но именно это событие говорило о временном нарушении хрупкого равновесия Вселенной, однако человечество об этом не знало.
Оно обыденно сосредотачивало луч внимания на частных мелких проблемах и измышлениях, которые, возможно, с высоты иных точек зрения (не мирских и не человеческих) являлись второстепенными, даже если они обретали планетарный масштаб, однако слово «масштаб» в связке со словом «планета» есть оксюморон, поскольку у точки нет масштабности. Поэтому тот судебный процесс оказался флюктуацией по значимости для Вселенной. Вселенная всего лишь отмечала наличие этих частностей, как людской глаз отмечает движение легкого облачка по синему небу. Какую роль может сыграть клочок белого пара в вышине, если через несколько часов он растает? Считается, что взмах крыльев бабочки способен вызвать ураган на другом конце света, так ли это, или эффект бабочки – аберрация человеческого ума – отклонение от нормы, связанное с желанием придать бытию своему значимость?
Люди сидели за столом и не вспоминали уже дочь Сокольского. Они в беседе поменяли с легкостью несколько русел бесед с разными направлениями и очутились здесь и сейчас в бездне непознанного. Так и говорили:
- Перед нами открылась великая пропасть непознанного, бездна всевозможного.
- А кто-то подумает о вседозволенности.
- И что прикажешь делать?
- Наши действия разнообразны. Они блистают разнообразием, и каждый из нас потом, или сейчас выберет близкие сообразно совести, но можно ли в данном случае говорить о совести? Ведь мы стоим у бездны на краю и кидаем по-детски камешки в нее, кидаем слова в неизвестность, ожидая отклика, но отклика не происходит. Никаких сигналов оттуда из глубины жидкого сиреневого тумана неопределенности не доносится. Имеется, правда, желание сесть на краю, свесив босые ноги, чтобы голыми пятками почувствовать влажное прикосновение тайны. Противоречивое чувство, между прочим. Два полюса противоборствующих друг с другом; стремления, пытающиеся найти синтез, они – страх перед кромешной неизвестностью и желание посмотреть туда, в непознанное. А вдруг кто-то ответит? Не световым или звуковым сигналом, не движением, а соучастным взглядом. Порой мне кажется, что стоит только чуть дольше не отрывать внимания от туманности и зачарованности молчаливого величия бездны, и она обязательно ответит.
Сокольский, задумавшись, прекрасно понял, к чему клонил приятель. Он, не подозревая сам, пускался в долгий путь плетения слов о сути Вселенной. Он намекал на: то ли она пустой, с человеческой точки зрения, механизм, то ли она одушевленный и полнокровный объект-субъект, пытающийся принять участие в жизни каждого существа и предмета, обитающего внутри и около нее. Слабое место подобных рассуждений заключалось в том, что они есть гадание на кофейной гуще и попытка написать нечто осмысленное пальцами на воде. Узор, оставляемый умом, либо случаен и хаотичен, либо исчезал для Вселенной мгновенно, как только обретал свою завершённость. Трагедия ума – быть частью мироздания и не понимать его корня, его истока – вот камень преткновения всех человеческих размышлений о сущности бытия. Приятель Сокольского сравнительно давно вдруг высказал фантазию о том, что, если мироздание примет активное участие в жизни человеческой, то оно породит божеств, которые станут посредниками между людьми и Вселенной. Откуда такая, говоря начистоту, взялась блажь, непонятно, но приятель отшутился, сославшись на Алексея Константиновича Толстого и на идеи, витающие повсюду.
Интересное и примечательное, так показалось Сокольскому, в подобном словоблудии и растекании по древу смыслов то, что имеется небольшая вероятность их иллюзорности. Почему иллюзии, и почему вероятность мала, он себе вряд ли бы смог объяснить вразумительно, ибо сама идея об этом была подобно вербальному сквозняку, нечаянному порыву ветра, обнаружившему ментальный разлом в сознании. Чтобы определенней оформить измышления и закрепить их, Сокольский возразил знакомому:
- А ты не рассматриваешь такого простого и в тоже время страшного варианта, что твоя бездна непознанного, пропасть неизвестности, подернутая липким туманом забвения, не более чем самообман? Иллюзия. Тайна Вселенной со всеми своими сакральными слоями смыслов есть исключительно измышление человеческого ума, другими словами оно в своей окончательной форме нереально, фальшиво и ложно. Не думал о том, что человечество – Дон Кихот, придумавший великанов на месте ветряных мельниц? Или странник, случайно поднявший взор на небо, где по синему океану плывут облака, они выглядят завершенными, я бы даже сказал, монолитными фигурами, а на деле оказываются клубами пара, которые непостоянны, и которые можно пролететь насквозь, не обращая внимания на них.
Знакомый, недолго думая, продолжил мысль:
- Но для этого нужно построить летательный аппарат, что приблизит нас к небу, но люди пока, иносказательно говоря, не построили самолета, дирижабля или воздушного шара. Я могу примирить тебя со страхом потери смыслов, сказав о бездне смыслов, как о неоспоримо существующей субстанции, ибо ты, если созерцаешь ее, то она для тебя реальна. И в этом может и заключаться прелесть нашего бытия, но, конечно, речь идет о субъективном идеализме, ты бы поспорил со мной, ты бы возразил: так это и есть измышление ума, так это и есть иллюзия. Но, как думаешь, ум мой, твой и других людей реален?
Сокольский ничего не смог сказать, он потерялся в нагромождении слов. Возражать, или поддержать собеседника не было никакой возможности, тем более он ощутил внутри, что какой-то неведомый механизм щелкнул и переправил поток внутренних рассуждений по иному руслу, в котором примирялось всё. Поток бурливо говорил с ним и настаивал на оправдании любого вида бытия, в том числе созданного изощренным умом. Любое проявление воли необходимо во Вселенной, всему должно быть место; и это «должно», как кредо, имеет все права только потому, что ограниченному человеческому уму не понять, не постичь, а тем более не познать сути вещей, всего коловращения предметов, существ и сущностей. Человек видит лишь тени объектов, потому как сам является тенью. Только тени могут видеть теней. Платоновская пещера, пусть и надоевшая метафора, но точно отражает положение вещей и смыслов, связывающих эти вещи.
Он слышал подобные разговоры не раз. Хорошие мысли, как светящиеся гирлянды на елке, не должны раз вспыхнуть и погаснуть, они должны мигать постоянно; то одна лампочка зажжется, то другая. Повторение самого себя и повтор чужих озарений не преступление и не признак дурного тона, озарения надо порой припоминать и высказываться о них вслух.
- Вы можете говорить на земные темы? Или не хотите? – спросила хозяйка квартиры.
- О чем, например? – сказал Сокольский и задумался.
Он обратился к гостю:
- Что ответишь, Юрка, на такое предложение? Земные темы, как тебе? Под силу?
- Порой кажется, что ты слишком отстранен от текущего момента…
- Не говори, как с трибуны.
- Не буду. Но жизнь проходит мимо, точнее ты мимо нее. Уж прости меня, старик, я не скажу, сторонишься, но стараешься меньше касаться настоящего, вроде, пытаясь меньше запачкаться.
- Например?
- Например, Синявский и Даниэль.
- Ты опять? Ладно, продолжай.
- Ты не сказал ни слово о них. Трусом никогда не был, но…
- Пойми, как мне кажется, не все так просто. Я не о самом процессе. Я о фундаментальной теме, которую затрагивает суд над ними: свобода слова, свобода личности. Возможно, не поверишь, но тема скользкая, ведь свобода стоит под большим знаком вопроса и восклицания. Точнее, вопросов и лозунгов много вокруг и около нее. Свобода не то, что… Как тебе объяснить… Не верю я в существование свободной личности? Нет ее. Для меня пока это пустой звук. Термин из методички.
- Ты отрицаешь общечеловеческие ценности?
- Общечеловеческие? Какие же?
- Например, ценность человеческой жизни, даже самой никчемной жизни. Ее значимость является всемирной.
- Мне кажется, никаких общечеловеческих ценностей не существует. Это как с твоей бездной тайн, покрытой зыбким туманом. Она есть только для тебя.
- Теперь я точно… Не понял.
- Ты говоришь свобода, но для русского человека она не является первостепенной и важной, русский образ мыслей ставит на первое место справедливость в ущерб любой свободе. Свобода не связана со справедливостью, нам только так кажется, что связана. Неправый суд не потому неправый, что покушается на свободу личности, а потому что всего только и дел – несправедлив. И ощущение несправедливости заключается не в крахе свободы, это не лежит в рациональной плоскости, а заключается в подсознательных движениях души, на которые ты цепляешь по инерции ярлыки европейскости. Ведь понятие свободы пришло к нам с Запада. И да, мне интересна моя робота, чем те события.
- Кстати, о работе, - задумчиво проговорил Юрий, одновременно припоминая, что он хотел сказать в начале беседы, и обдумывая трудно перевариваемую мысль Сокольского. – Пойдем, покурим. На балкон.
Сокольский согласился. Он желал бы рассказать о собственных мыслях по поводу европейской свободы, равенства, либерализма и прочего словоблудия. Не так сильно на самом деле он погрузился в свою работу, чтобы не замечать изменений вокруг. Он твердо был уверен, что идеи о свободе личности вскормлены в лоне Европы и только для нее и подходят. Они не плохие и не хорошие, они таковы, каковы их сделал западный человек и история. Всего-то и надо осознать: либерализм не подходит для России. Это не универсальная ценность. Вообще не существует общечеловеческих ценностей, поэтому предметы социологии и права могут иметь одинаковые названия, но разный контекст. Однако Сокольский промолчал об этом, понимая, что Юрка назовет сие дремучей дикостью, он обязательно придумает какое-нибудь избыточное и гипертрофированное определение еще не до конца очерченным мыслям Антона.
- Я, конечно, думал о процессе, думал, - вдруг первым заговорил он, когда они курили на балконе. – Ты не поверишь, но я подумал и о ЦРУ.
- То есть? Оно-то здесь причем? - насторожился Юрий.
- Пытался представить, кто мог бы их сдать. Синявского и Даниэля.
- Стукачи найдутся.
- Нет, это ЦРУ сдало. Они следили за Даниэлем и Синявским, они их выдали нашим органам и тут же обратили внимание американского народа на то, как в СССР плохо со свободой слова. Политическая игра. Нужно им было отвлечь простого обывателя на Североамериканском континенте от бессмысленной и непопулярной войны во Вьетнаме.
- Завиральная гипотеза. Слишком сложная, не находишь? Этакая многоходовочка.
- Возможно, но самое смешное название для радио это радио «Свобода». СМИ не могут быть свободными – скорей вот это завиральная идея, - ответил Сокольский, делая ударение на слове «это».
- Ты просто не можешь поверить в очевидное: кто-то из наших доброхотов их сдал КГБ.
- Здесь вопрос не веры, а убеждений. Но ты хотел рассказать мне нечто касаемо моей работы, так что политику отодвинем в сторону.
- Договорились. Закрыли тему. О твоей работе… Идея с ДНК видится настолько масштабной, настолько и неосуществимой. Создать единый паспорт человечества в современных условиях… Короче, старик, я предлагаю тебе проветриться. Разгрузить голову. Сгонять за город. Недалеко. Километров пятьдесят по трассе. В Борском районе обнаружили неолитическое семейное захоронение. Предлагаю съездить завтра туда.
Сокольский с сомнением глянул на Юрия.
- Ты прекрасно знаешь, я кабинетный ученый и выезды для меня не имеют смысла. Безусловно, собирая наследственный материал, необходимо выезжать на археологические раскопки, скажем так, ощутить время и место. Недостаточно поставить флажок на карту. Соглашусь и… Предположим… Предположим, ты прав. Надо проветриться. Но я в большей степени занимаюсь статистическими изысканиями и их анализом, нежели практикой. Генетика человеческая для меня материал для ознакомления, я раскладываю его перед собой и пытаюсь найти закономерности, понимаешь? Есть идея – обнаружить то, что объединяет все генотипы людей, нечто, что не лежит на поверхности, некий ключ к управлению. Возможно, объясняю я плохо, но я, говоря короче, занят поиском митохондриальной Евы.
- Смутно представляю, что ты хочешь отыскать, хоть мы и работаем в одном институте.
- В твоих устах звучит дико.
- Согласен.
- Ладно… - Сокольский затянулся. - Сам пока не понимаю. Только интуиция.
- Вернемся к нашим баранам. Ты поедешь? – Антон пожал плечами. – Поехали. Не пожалеешь.
Юрий сосредоточенно посмотрел на Антона и взгляд его в свете огней ночного города казался черным и тягучим, словно крепкий кофе без молока. Сокольский невольно вспомнил будничные утра. Они начинались всегда с этого напитка. Чай не так сильно разносил ароматы по квартире, в отличие от кофе. Аромат дразнил ноздри и манил к столу; желание выпить просыпалось раньше желания тела двигаться. Ему нравилось подобное медленное пробуждение, будто волнами накатывала реальность грядущего дня. Вначале кофейный запах, а далее… Он садился за стол и выпивал чашку. Затем пробуждалось желание работать.
Взгляд Юрия хотелось, как ни странно, выпить до дна, чтобы понять уловку, и Сокольский спросил напрямую:
- Здесь уловка, верно? Я ее чувствую, но не понимаю. Точнее я уже всё прекрасно понял. Ты не договорил. Продолжай.
- Лабораторные исследования неолитического захоронения не окончены. Говорить о результатах рано. Скажу так: оно редкое для археологии, но самое главное там случилось похищение. Да, я бы назвал это похищением века. В едином могильнике была захоронена семья. Предположительно отец, мать и дочь. Вот дочь и похитили, ее останки исчезли.
Сокольский ничего не ответил, тяжело вдохнул воздух ноздрями и выдохнул через рот. История с похищением, а точнее хищением, понравилась. Было в ней нечто забавное и таинственное одновременно, но вслух он произнес: