Чужая Земля

- Старик, я занимаются кабинетной работой. Для меня ДНК – это книга человеческая. Прочитав ее, можно прочитать и человека, но если природа, создавшая ДНК, является гениальным автором, то такую книгу можно листать до бесконечности и находить в ней всё новые и новые смыслы.

- Погоди, ты сейчас о чем? Тебе не интересно?

- Отнюдь. Есть в твоей истории мотивы зловещего леса. В темные века люди боялись леса, приписывали ему волшебные свойства не всегда доброжелательные к человеку. Хотел уточнить у тебя насчет хищения останков. Заметил, что оно странное?

- Да.

- Не потому оно странное, что какой-то вандал украл кости, а оттого оно странное, что украли только кости ребенка, и то, наверно, не совсем кости… Я не разбираюсь в археологии. Могут ли за время, прошедшее с неолита, останки человека минерализоваться?

- Не знаю. Я тоже не специалист. Кстати, а если они, как ты говоришь, не минерализировались? По костям можно восстановить древнее ДНК?

- Вряд ли, но я пытаюсь придумать метод ретроспективного восстановления ДНК. Обратная эволюция человеческого вида, основанная на знании закономерностей изменений в пространстве и времени большой молекулы, которая несет всю информацию о нас. Если можно было бы аналитически сконструировать все нюансы перемен в будущем, то и в прошлое нырнуть таким способом не представило бы проблемы.

Еще Сокольского интересовал один вопрос, кроме ДНК, и этот вопрос для себя он так обозначил: когда человек, как вид биологический, утратил онтологическую девственность, уйдя от природы и разрушив внутреннюю гармонию? Антон понимал двойственность природы в целом и не верил пушкинскому стиху, где говорилось о ней равнодушной, которая красою вечною будет сиять. Природа не равнодушна. Природа двояка, а значит самосогласованность ей не свойственно, но человек не должен был удаляться от нее, он должен был преобразовать ее эволюционно. Та внутренняя гармония, что нарождалась в людях, стремилась развиться, обязана была передаться природе, но сего не произошло.

Когда человек свернул не туда?

Сокольский представлял себе древнейшую историю человечества как добровольное и в тоже время незаметное бегство из потенциального рая. Не существовало сурового ветхозаветного бога, что изгнал первенцев своих из кущ Эдема. Человек добровольно ушел из него, неуютно стало в благостном месте. Он бы так и жил родом и племенем, и каждое общественное образование людей не превышало бы численность в сто человек. В равенство в таком узком социуме Сокольский не верил, ибо природа проявилась бы рано, или поздно, иерархичность прочно вплетается в повседневность древнейших людей. Когда встречаются животные одного вида, они обнюхивают друг друга – знакомятся, узнают себя в другом и интуитивно определяют иерархию в возникшей паре. Древнейший человек делал тоже самое. Посмотрят в глаза, окинут взглядом, еще помогает речь определиться с чужаком из другого племени, но с изобретением дальнобойных орудий убийств (лук, например) не требуется подпускать незнакомца к себе. Пустил стрелу – и конец. Всё так оказывается просто. Чудовищное ядерное оружие – это модернизированный лук, он усовершенствованное орудие дистанционного убийства. Когда США сбросило бомбы на Хиросиму и Нагасаки, никто не задумался изначально о визуальном контакте с лицами миллионов японцев, никто не собирался с ними разговаривать, чтобы узнать этих людей, узнать их характер, их мечты, их цели, их недостатки, их семьи. Лук древнего человека стал мостиком, по которому человечество добровольно сбежало из возможного рая. Кстати, некоторые ученые, может и без веских оснований, считают, что лук придуман не для охоты, а именно для убийства себе подобных.

Родоплеменное содружество люди променяли на безликое сожительство масс. Человек, живущий в городе, где рядом есть миллионы горожан, чувствует себя одиноким только потому, что ему природой не предначертано знать этих миллионов, ему достаточно иметь связь с сотней людей. Так считал Сокольский.

Он понимал надуманность и непоследовательность своих рассуждений в частностях, но в целостности своей умозрительной конструкции был уверен. Да, направление мыслей выбрано верное, так оно и случилось в истории: человек сам сбежал из еще не построенного им рая, когда придумал лук, когда родоплеменной строй начал уходить в прошлое. Конечно, признавался он сам себе, жить малыми группами тяжело, тяжело также не воевать с соседями и прогресс технический сильно замедлится. Никто не спорит, это тяжкий путь к гармонии, но человек уже к тому времени совершил великую родоплеменную революцию – приручил огонь, научился термически обрабатывать пищу, начал вести оседлый образ жизни, открыл для себя растениеводство и животноводство. Еще к великим революциям можно отнести изобретения сложного языка и письменности.

Сокольский не дал ясного ответа Юрию, лишь сказал:

- Я подумаю.

- Думай до утра, - ответил тот.

Но на самом деле Сокольский решил, что «сгоняет проветриться», ибо тянуло к тому месту, хотелось увидеть зарю человечества, которое стояло на пороге рая, но одернуло ногу и повернуло в другую сторону. Он не идеализировал существование доисторических людей, так как время было жестокое и беспросветное, без капли творчества, точнее оно только-только зарождалось. Приехать на археологические раскопки и увидеть своими глазами означало отчасти понять, с чего мы вдруг свернули не туда и, когда вопрос будет закрыт, то откроется путь к пониманию предназначения человечества. Не следует думать, что все вопросы будут отброшены, ведь появятся новые, которые встретятся на новом витке всемирной истории.

Вопросы о предназначении человечества, о судьбах миллиардов людей, тех самых, которые жили, живут на Земле и будут жить в мерно текущем времени, как в водовороте речном, беспременно перемешиваясь, совершенно не важны для большинства умов. Умы заняты иным: суетным и быстро проходящим, как скольжение по канату слепого акробата, который идет по нему ощупью, ступни касаются натянутой материальности мира, но ступням неведомо ощущение двух точек крепления. Между ними и натянут канат, но именно надежность крепления к этим двум точкам – к прошлому и будущему – дает возможность передвигаться и ловить баланс над бездной хаоса.

Трудно объяснить подобное обывателю.

Антон также не смог объяснить жене на следующий день своего решения.

- С чего это вдруг? – спросила жена за завтраком.

День за окном был черно-белым с множеством серых оттенков, смешанных с сепией.

- Лиза, послушай, - растягивая слова, будто намазывая их на кусок времени, произнес Сокольский. – Это случилось в первый и, думаю, в последний раз.

- У тебя только две вещи в жизни – ты и твоя работа. О других ты не думаешь.

Произнесла слова жена спокойно, уверенно и отстраненно, словно давно заучила когда-то этот скучный текст, не сама придумала фразу, а вычитала из книги или подслушала в бездарном фильме.

- Это работа, по крайней мере, кормит, - примирительно ответил Сокольский, желая закончить разговор.

- Конечно, - также отстранено сказала она, думая о чем-то своем.

- Что?

- Ты сказал в первый и в последний раз, верно?

- Тебя задели мои слова?

- Не то чтобы, но ты сказал, не думая.

- Вряд ли я когда-нибудь соглашусь повторно на нечто подобное. – Сокольский проговорил медленно, пробуя на вкус каждое слово, взвешивая фразу. – Я кабинетный ученый… - проговорил он, но осекся, оттого что начало походило на оправдание, но в следующую секунду решил, что любые слова станут оправданием, а молчать нельзя, и Сокольский закончил: - то захоронение недалеко, съездим вместе. Перед отправлением сразу загрузим вещи в машину. Доедем, поглядим и в деревню.

- Не жалко гонять машину?

- Лиз.

- Не помню, почему ты выбрал именно это?

- То есть, что это?

- ДНК-паспорт человечества. Твоя работа.

- Как-нибудь расскажу, если тебе интересно.

- Не забудь.

Сокольский считал жизнь состоявшейся, если человек находит свой и только свой magnum opus. Неважно величие замысла и популярность идеи в обществе, важен труд и время, которые затрачиваются на поиски дела всей жизни, ведь утекшее время и израсходованные силы всегда обязаны оправдать человеческое бытие. Конечно, западала в сознание ядовитая мысль и старалась разъесть сомнением движения души, ума и тела, пыталась обездвижить волю, и подлый демон тогда шептал на ухо: «Послушай, всё это, конечно, хорошо, всё это ты молодец, но стоит ли того-этого?» Сокольский не слушал внутреннего демона безволия. Он представлял его бородатым угловатым мужиком в сапогах-бутылках не по размеру, и страх перед грядущим проходил, оцепенение исчезало. Сокольский, воображая себя заблудившимся в зимнем лесу, сразу успокаивался и выходил на заиндевевшую опушку, а от нее шла дорога к человечьему жилью.

Елизавете не была интересна эта тема.

«Я, - подумала она, - могла и не задавать такого странного вопроса и ничего не просить. К чему всё это? Как можно держать в голове какие-то ДНК, паспорта, человечество?»

Ей хватало и других забот.

И небесного цвета «Запорожец» ей было не жалко, ведь на самом деле автомобиль не роскошь, а средство передвижения, как верно заметил герой одной книги. Но тот герой говорил с людьми афоризмами и лозунгами, точно перед его глазами мелькали заголовки газет и обрывки плакатов. Сокольский вовсе не похож на выдуманного персонажа, он был реален, как реален крупный остров в океане. Можно не догадываться о его существовании, но это вовсе не мешало наличествовать куску суши среди холодной воды.

Если старое дерево, сгнив, одиноко падает в лесу, если нет наблюдателей, никто не замечает и не слышит последнего вздоха древесной жизни, то это ведь не значит, что дерева не было? Другими словами можно спросить: если падает дерево, кто слушает его падение? Так и с происшествием на раскопках неолитического захоронения. Отчего и не высказать несмелую мысль о том, что, может, и не было хищения? Дикая, ничем не оправданная и нелогичная мысль, потому как кости имелись, а сейчас их нет, значит, вор приходил.

Но прежде Сокольский, его жена и знакомый, не доезжая несколько метров до раскопок, остановились, свернув с грунтовой дороги. Дальше они отправились пешком.

Пасмурная погода нравилась Сокольскому, он шел бездумно, словно смотрел в себя, как в открытое окно, в котором, если и замерло чистое звенящее и легкое небо без единого облака, то оно не мешало внутреннему взору, и созерцанию, а что созерцать – неважно. Можно перебирать четки секунд, не задумываясь о последствиях и не сожалеть постоянно о потерянном времени, ибо внутри времени не существовало.

Он не заметил, как они подошли к раскопкам.

Лиза, осматриваясь, покинула мужчин, выражая молчаливыми своими действиями заинтересованность, но, скорей всего не археологией, а нечто иным; нельзя понять движения ее души, ведь велосипед прост в управлении, у него педали и руль, но женский ум (а также душа и еще нечто большее, чем сознание) выглядит как рубка управления космическим кораблем. Рубка – это широкая полукругом панель с безумным множеством одинаковых кнопок и панорамные окна на триста шестьдесят градусов – так подумал Сокольский. Он бросил взгляд на жену, которая аккуратно обходила место раскопок, где работали люди, затем перевел внимание на Юрия. Тот был тревожно задумчив.

- В чем дело, старик? – спросил Антон.

- Не идут из головы твои вчерашние слова. Поверь, не собираюсь я сдавать тебя, но ты действительно не веришь в демократию? Что можно построить демократию в СССР, не эту показуху, а действительно, как ты говоришь, справедливый строй?

- Верить в демократию? – Сокольский почувствовал, как пасмурный день заструился в душу, капелька черного яда застыла, превратившись в мизерный нарост. Антон невольно отвел взгляд и, случайно поймав им жену, вымолвил: - Я с большей охотой поверю в концепцию Бога, чем поверю в демократию. Дело не в том, что я не верю в возможность построения справедливого общества в нашей стране, вера здесь не причем. Я считаю, что демократия невозможна нигде на Земле. Глобально и принципиально невозможна. Поэтому трудно верить мне в то, чего не существует.

- Но Бога тоже нет.

- Это еще доказать надо. Или доказать обратное. А демократии нет – для меня дело решенное.

- Тогда…

- Об этом я подумаю завтра. К нам кто-то идет.

- А, это Глебыч. Он сейчас всё покажет.

Подошел мужчина в мешковатой одежде. Лицо его, явно нестарое, было похоже на подсушенную корку граната, оно улыбалось, глаза сосредоточено щурились.

- Знакомься, старик, Антон Сокольский. Помнишь, говорил? Он интересовался вашими раскопками.

- Приветствую, - ответил Антон, пожимая руку Глебычу. – Юрий преувеличивает. Это он заинтересовался, а затем заинтересовал меня.

- Сергей, - ответил Глебыч. – Всё равно приятно. Рад гостям.

- Ничего, если нам расскажете? – спросил Сокольский. – Я имею в виду, ничего секретного в вашей истории не будет?

- Скорей открытие и загадка. – Сергей улыбнулся и показал ровный ряд зубов. – Ладно, идемте. Я покажу. Ступайте точно по моим следам.

Они шагнули в границы раскопа, подошли к прямоугольной площадке, где не было археологов. Площадка метр на два метра была аккуратно прикрыта толстым брезентом, натянутым на каркас. Сергей осторожно убрал брезент.

Сокольский понял, что перед ним то самое неолитическое захоронение. Его привлекли, во-первых, стекловидные черепки, выложенные явно специально, ибо повторяли отпечаток человеческих костей. Во-вторых, в ногах навеки уснувших предков имелось синее изображение рыбы на песчанике. Сокольский стал рассматривать его, услышал далекие шаги прошлого, людей, которые жили здесь тысячи лет назад, он ясно рассмотрел их лица, их одежду, услышал манеру речи, додумал повадки. Очень трудно было представить ныне живущего рядом с ним горожанина, а вот далекого и чуждого человека разумного – легко.

- Обратили внимание? – спросил Сергей, и прищур пропал, а морщины разгладились.

- Рыба. Синяя рыба.

- Вот это и есть открытие и загадка. В первый раз такое вижу.

Что уж говорить о Сокольском. Он тоже видел впервые и краем сознания почуял аномальность и диковинность рисунка. Он понял, что напал волей случая на открытие. Возможно, шестое чувство точно поводырь привело его слепого сюда.

Это было не условным обозначением рыбы – две пересекающиеся дуги, контур, точка на месте глаза, а попытка нарисовать объемное изображение. Что же за гений неолитический жил тогда? Рыба синего цвета с белыми следами вдоль линии симметрии, они должны заставить зрителя поверить в правдивость рисунка, обмануть зрение; на плавниках и хвосте имелись намеки на ребристость. Больше всего удивлял огромный глаз почти по центру тела. Таких рыб в природе не существовало. Глаз с синим ядром внутри и белой каймой больше походил на человеческий глаз. Он смотрел не тупо и бездумно, как глядят реальные рыбы, а осмыслено. В зрачке застыл интеллект. Что современный образованный человек мог знать об искусстве палеолита, мезолита и неолита? Как видел древний человек мир, который окружал его? Мы гордимся изобретением перспективы в живописи, гордимся владением навыка изображать объем на плоскости, но предки, возможно, уже всё это умели, да только утратили за ненадобностью? Чем мог помочь в выживании бесполезный навык? Он бессмыслен, или люди двадцатого века ничего не знаю о духовной жизни древних?

- А что за стеклянные черепки? – спросил Сокольский.

- А вот тут мои полномочия закончились, - ответил Сергей и грустно улыбнулся. – Я теряюсь в догадках. – Он закрыл брезентом раскопку. – Стекло появилось в ночь похищения. Только утром при свете дня заметил. Похитили кости ребенка. Девочки. Это семейное захоронение. Юрий вам говорил?

- Да. Расскажите, что случилось?

- Я тогда дежурил. Сторожил. До сих пор, кажется, что ничего этого не было… Обычно, никогда не сплю, а тут хорошо так вырубило. Если память не изменяет, в ночь с двадцать пятого июня на двадцать шестое, точнее уже двадцать шестое было.

Сергей начал повествование с тревожного сновидения. Оно, по его словам, и разбудило. Проснулся не в холодном поту, как любят иные литераторы применять подобный штамп, а «неприятно сухим, точно береста». Тело горело, будто лежал рядом с открытым огнем. Со сна почудился запах подпаленной ткани, но, принюхавшись, понял, что обман обоняния вынесен из сновидения.

В сновидении не было сюжета, а лишь бездумное блуждание в красном свете и непоследовательные, хрупкие и обезличенные рассуждения о божестве, о его всемогуществе, всезнании и о том, что волнует сумрачного идола далеких миров.

Божество не думало о половой принадлежности и, как показывала история, кто-то стремился к всемогуществу равному самому идолу, кто-то стремился стать божеством; тем самым божеством, которое прячется под разными масками. Оно понимало, что половая индифферентность приведет к медленному вымиранию не только физическому, но и духовному. Характеры миллионов смешаются, превратятся в единый серый поток, станут роем, но божеству было все равно, ибо кто-то, точнее, нечто стремилось к бессмертию и к переходам между мирами. Идол рассмотрел в этом двойное покушение на собственное всемогущество. Похоже, сказал идол, сие вероломное вторжение на мою территорию. Бессмертие – это покушение на время. Пренебрежение огромными расстояниями, почти мгновенное проникновение сквозь множество вселенных – это покушение на пространство. Ибо сказано божеством: берите всё, но время и пространство безраздельно принадлежат мне. Но некто не захотел останавливаться, некто двинулся дальше. Идол дождался нужного момента и стер с лица пространства и времени бунтарей, что захотели владеть пространством и временем безраздельно. Но одному удалось скрыться от жестоких лучей гнева всемогущего. Беглец был ослаблен, но в роковой момент увидел перед собой искажение пространства. Оно выглядело разноцветным пузырем, словно какой-то шутник надул упругую субстанцию и начал играться с нею. Пузырь искажения то становился больше, то уменьшался; неясно, то ли действительно так, то ли он быстро приближался и удалялся. Короткий миг осмысления длился тягуче долго. Бунтарь потянулся к искажению, скопил в одной точке сознания всю волю и выплеснул ее в пространственный пузырь. Пузырь расширился и всосал в себя беглеца. Покидая свой мир, он скорее ощутил, чем понял и увидел: искажение оказалось своеобразных шипом, что проткнул несколько миров, и ничего не осталось, как скользнуть по блистающей игле перехода в другой мир. Напоследок он увидел четырех существ, которые создали переход. Он мысленно поблагодарил их. Они стояли, застыв, и дуновение их эмоций принесло запахи растерянности и едва заметного страха. Обычно так пахнет остывшее тело, покрытое липким потом похожим на слизь. Видимо, существа не хотели ничего создавать, всё получилось случайно. Беглец оказался в тесном пространстве их мира, охваченным огнем. Он скользнул дальше, провалился во тьму чьего-то очень древнего сознания. Он этого не хотел. Мысли заворочались тяжело подобно мохнатым личинкам. Он плохо соображал и очень устал, поэтому провалился в подобие сна. Беглец забылся сном без сновидений. Последние зыбкие мысли и словесные ручейки, его сопроводившие, были: похоже на каменный шар, который врезается в другой покоящийся шар, и тот теряет покой и оживает, катится в сторону, куда направлен удар. Так почти смерть, а смерть это сон, породила жизнь. Древнее сознание ожило, тело восстало из праха, а беглец, отдав ему все силы, не умер, а только глубоко уснул.

Кошмар закончился и…

- Очнулся, удивился тому, что здесь нахожусь. Секунду не понимал ничего, точно угарного газа надышался. Голова пустая, сердце колотится, - закончил рассказывать о сне Сергей, а секунду спустя продолжил: - Неприятное ощущение. Хотя ничего вокруг поначалу странного не заметил. Летняя ночь. Тепло. Скоро рассветет. И тут услышал шорох, а затем, кажется, заметил шевеление на раскопках. Бесформенный силуэт. Животное забрело, решил, но вскоре всё стихло. Видимо, животное заметило меня и насторожилось. Подумал, да, домашнее животное, деревня же недалеко, минут двадцать-тридцать идти, смотря как, по дороге, или по тропинкам. Собака могла вполне. Не всех в деревне на цепях держат. Немного, конечно, испугался, но включил фонарик, а не надо было. Раздался не то чтобы громкий шорох, а почти грохот и кто-то, шелестя, побежал в сторону леса. Я чуть фонарик не выронил от удивления: невысокий человеческий силуэт, сильно пригибаясь, чуть не до земли, шмыгнул в лес.

- Невысокий? Карлик? – наугад спросил Сокольский.

- Если бы. – Сергей пожевал губами. – Как он исчез, до меня допёрло – ребенок это был. В темноте неясно, мальчишка или девчонка. Нет, с карликом бы не спутал. Точно ребенок. Угловатая сильно исхудавшая фигурка не совсем развита. Растущий организм, как говорят. Голая фигура. В руке оно держало какой-то предмет. Громоздкий и такой же угловатый. Предмет шелестел. Брезент, конечно. Думал кинуться за воришкой, да не стал. Сначала к раскопкам. А там брезент пропал как раз над захоронением, ну, и черт бы с ним, не велика ценность, но кости… Кости взрослых на месте, а кости ребенка исчезли.

- Тогда и появились стекловидные черепки?

- Да. Милицию вызвали, а толку-то. Ну, зафиксировали, протокол составили, удивились черепкам. Благо захоронение, когда расчищали, мы заранее сфотографировали. Хоть какие-то доказательства до происшествия имелись. Правда, часть пленок засветилась, а они хранились в черных конвертах. Честно скажу, до сих пор трясет, как вспомню, страшная это была фигура.

- Почему? Ребенок же.

- Иной голый ребенок чувство беспомощности внушает, а этот вот тут сверлит. – Сергей приложил указательный палец к виску. – Трудно объяснить. Ужас – и всё, а отчего, не понимаю. И страшно оттого, что причин-то для страха нет. Знаете, как некоторые хищники маскируются под невинное окружение, ожидая добычу, вот здесь нечто подобное, но ты знаешь о маскировке, да только кошмарнее становится. Я не суеверный, но нечто невероятное увидел в этой фигуре. Запредельное. Ум не способен такое переварить и объяснить. Будто вокруг ходишь, пытаясь понять, что к чему, а оно тебе не дается.

Сергей тяжело выдохнул. Взгляд его потух и опустел, мысли покинули, он их сам прогнал, не желая вспоминать и проживать ту июньскую ночь. Уж лучше бы выяснилось, что ночь та была продолжением сна-морока, уж лучше бы фигура ребенка не въедалась в каждую клеточку воспоминания.

Сергей заговорил о работе, будто не случилось хищения будущих экспонатов для музея древней истории человечества:

- Полевые работы почти завершены. Захоронение относится ко времени где-то четыре тысячи лет до нашей эры. Нижняя граница – пять тысяч лет. Трудно судить, но лабораторный анализ даст более точный ответ. Вот и всё.

- Спасибо, - поблагодарил Сокольский.

Он увидел жену, которая возвращалась – пора, значит, ехать, - но ему хотелось сказать напоследок Сергею нечто короткое и важное, и на языке вертелись слова. И из призрачного тумана ненародившихся мыслей стали возникать сгустки фраз, словно Антон, не дыша, вглядывался в будущее, но археолог опередил его.

- Знаете, я бы не то чтобы хотел найти вандала, который покусился на раскопки, хотя это важно. Он похитил кости ребенка. Интересно же узнать причину смерти у такого юного организма. Что там произошло? Болезнь? Я бы хотел воскресить древних людей, не в прямом смысле, а оживить биологический материал, сконструировать, достроить его. Желание, правда, неосуществимое.

- Никто не знает, что ждет нас через сто лет в науке. – Сокольский протянул ему руку. – До свидания.

- Я, пожалуй, тут побуду, - сказал Юрий. – До деревни пройдусь…

- Да, стоящая идея, - поддержал Сергей. – Кстати… Мальчишки из той деревни, наблюдая за на нашей работой, задавали интересные вопросы. Не знаем ли мы как выглядели древние люди? Ну, мы им говорим, они такие, как мы, а если их побрить, помыть, в современную одежду одеть, то от нас не отличишь. А пацаны не унимались: нет, не вообще, а как именно эти люди выглядели, которых мы откопали? Прикиньте, именно вот этих конкретных людей, не вообще.

Сокольские, еще раз поблагодарив, отправились к машине.

Спустя час они приехали. Успели вечером сходить с дочерью к реке, посмотреть на холодную воду и на незаметно наступающее золото осени. Антон ненадолго задумался, стоит ли рассказывать Лизе об истоках своей работы, но решил не мешать счастью, да и что есть счастье? Люди все разные, у каждого есть собственное представление о счастье. Человек идет на его зов, видя впереди дом и окно, освещенное желтым бархатным светом. Возможно, понимание счастья – это ностальгия о минувших временах. Когда путник во времени видел каждодневно свет малой родины, то не задумывался о текущем моменте, а прошли года, и преобразилось прошедшее в далекое нежное солнце воспоминаний.