Чужая Земля

Коллективная память человечества, например, о доисторических временах, или об одном из множества исторических периодов легко окутывается ностальгической дымкой, только не надо забывать, что она существовала не тогда, она возникла позже, здесь и сейчас в твоем сознании. История – это не само прошлое, а наше представлением о нем.

И Антон ничего не сказал Лизе.

Наступил вечер, они вернулись в свой деревенский дом, а когда он укладывал спать дочь, рассказал ей историю о раскопках.

- Здорово, - сказала Юля. – Но стеклянные черепки понятно, откуда взялись.

- Откуда? – искренне удивился Сокольский.

- Они же на плите лежали?

- Не совсем. Плита из песчаника находилась рядом.

- Но и песок рядом был?

- Был.

- Вот.

- Что, вот?

- Я недавно узнала, что если песок сильно разогреть, он превращается в стекло. Плавится.

- Точно. Спокойной ночи.

- Спокойной ночи, пап.

Отходя ко сну, Сокольский опять вспомнил, что собирался рассказать Лизе о том, как он пришел к идее о ДНК-паспорте для всего человечества. «Лиза вряд ли забыла, просто ей не так интересно, да и не такой это важный разговор», - решил Антон, засыпая.

Он готов был забыться, но его сознание взнуздала одна мысль; она смутная, пляшущая на острие здравомыслия, пугала своим хтоническим танцем, и затуманенное восприятие донесло до самых глубин ума эхо приближающейся катастрофы. Это было не предчувствие личной беды. Ну, что с ним могло случиться в текущем мгновении в постели рядом со спящей женой? Даже следующий день не нес краха надежд и прочего. Чувство неотвязного то ли страха, то ли эсхатологического ужаса походило на эхо ощущений давно минувших дней, когда он, служа рядовым в Берлине в середине мая 1945-го года, стал свидетелем инцидента с немецким снайпером. Но если тогда событие представилось детализованным кошмаром о раздвоении реальности, галлюцинацией, то сейчас оно нацепило маску лесного морока – голого ребенка. Антон сопоставил мозаику смыслов и получил ключ от вселенной. Или вселенная так захотела, чтоб он думал. Ключ, в котором сплелись остекленевший песок, таинственное дитя, сбежавшее с раскопок, и странный (даже аномальный для этих краев) загар археолога Сергея, дежурившего в ту ночь.

В воскресный вечер Сокольский позвонил Юрию и напомнил ему о Берлине в 1945-ом году. Безусловно, напомнил их первую встречу, при которой он и рассказал о пятнадцатом мае в столице павшего Рейха, о своих тех ощущениях, ибо они были важны, как и были важны возникшие ощущения от рассказа Сергея.

- Помню. Да. Ты рассказывал. - Юрий сухо обронил слова.

Они в трубке прошелестели, как прошелестели бы пустые круглые предметы брошенные накатом по песку.

- Что думаешь? – спросил Антон.

- Не знаю. Пока не знаю. Завтра поговорим.

Последнее предложение прозвучало до такой степени неопределенно, что Сокольский решил: оно не относилось к нему, возможно, Юрий на том конце провода забыл о существовании телефона, забыл, что его рука держит трубку, и слова «завтра поговорим» относились к чему-то иному.

Когда же трубка была положена на рычажок, Сокольский окончательно пришел к убеждению, что Юрий думал на совершенно иную тему. Почудилось на мгновение, как по телефонным проводам легкой вибрацией пробежала мысль и, если сосредоточится, то на пальцах останется след потаённых стремлений, желаний и чаяний Юрия. Так механические колебания воздуха можно преобразовать в звуковую дорожку на виниловой пластинке и нечто подобное можно сделать и с мыслями.