Савонарола

Придворным медиком, занимавшимся также преподаванием в феррарской медицинской школе, был маститый ученый и практик Микеле Савонарола (ок. 1385 – ок. 1468); многие его труды были изданы, преимущественно в Венеции, сохранились и неизданные, в том числе философские. В своем труде «О режиме для беременных» он предписывал пациенткам избегать жареной рыбы и холодной воды и питаться хлебом с отрубями, фруктами и красным вином, а в моральных трактатах много рассуждал о покаянии. Известно, что бедных больных врач Микеле лечил безвозмездно, имел папскую награду. Семейство Савонарола было не феррарского, а падуанского происхождения. Одни из ворот Падуи, правда отстроенные в нынешней форме гораздо позднее, в 1530 году, доныне известны как «ворота Савонаролы». Но не нашего героя, а одного из его предков по имени Антонио, отличившегося в 1256 году при их защите от нападения некоего тирана Эззелина. Веком позже после этих событий жил второй Антонио, который был прадедом Микеле. Последний прибыл в Феррару с пятью из восьми своих детей (три замужние дочери остались в Падуе) еще по приглашению отца Борсо, маркиза Никколо III, в 1440 году (согласно П. Виллари, Г. Лукасу, У. Олифанту, Э. Уоррен и Э. Хорсбургу) или в 1444 году (согласно Т. Ченти). Никколо (законность его рождения тоже была признана не сразу) был одним из типичных государей эпохи Возрождения. Кондотьер, то есть предводитель наемнической армии, меценат и гуманист. Вошел в историю довольно скандальным образом, казнив своего незаконного сына Уго за прелюбодеяние с его второй женой Парисиной Малатеста, также казненной[7] – а всего у него было порядка 27 детей, законных и незаконных, причем все они воспитывались при герцогском дворе, хотя, возможно, Никколо имел бы более почетный шанс остаться в этой самой истории как светский государь, под покровительством которого начались заседания известного Ферраро-Флорентийского собора 1438–1445 годов, на котором умиравшая Византия, надеясь получить помощь от Запада, вошла в бесполезную, как оказалось, унию с Римской Католической Церковью. Официально заседания были перенесены в 1439 году из Феррары во Флоренцию из-за вспышки чумы, и если в датировке прибытия Микеле Савонаролы в Феррару прав Виллари, а не Ченти, то этот его приезд вполне можно увязать с тревогой герцога о здоровье своем и своей семьи (большинство авторов придерживаются даты Виллари, хотя сложно сказать, из-за ее истинности или же, как обычно, из преклонения перед его поистине догматическим авторитетом в области «савонароловедения», не заботясь о перепроверке).

Так или иначе, переезд Микеле и его семейства привел к тому, что наш герой появился на свет в Ферраре, о чем его отец Никколо позже составил памятную записку (переслана 1 ноября 1604 года Марко Савонаролой из Феррары флорентийцу Гонди): «Я помню, как 21 сентября 1452 г. моя Лена[8] подарила мне мальчика в 23 с половиной часа; был четверг, праздник Апостола и Евангелиста Святого Матфея. Он был крещен и воспринят от купели синьором Франческо Либанори, секретарем нашего светлейшего Высочества, и получил имена Джироламо, Мария, Франческо и Маттео…[9] Он вступил [в орден] братьев-доминиканцев в Болонье 23 апреля 1475 г. и облачился в их платье»[10]. Крещение было совершено в церкви Санта-Мария-дель-Вайо. Фамилия матери в разных источниках пишется по-разному – Буонаккорси, Бонакосси, Бонакольси. Происхождением своим она превосходила супруга, являясь отпрыском рода, владевшего Мантуей до 1328 года (его правление было свергнуто в ходе восстания). Герб Бонакольси состоял из чередовавшихся горизонтальных широких желтых и узких красных полос. У. Кроуфорд пишет: «Подобно Августину, Григорию и Константину, Савонарола имел мать, бывшую женщиной сильного ума и благородного характера… Общепринято считать, что обычно у великих людей – замечательные матери. Савонарола не был исключением. Его мать была женщиной высокого интеллекта, редкой культуры и почти мужской силы характера. Ее выдающийся сын всегда относился к ней с нежнейшей привязанностью»[11]. Джироламо был третьим из семи детей, которых Лена подарила своему супругу. То были: Оньибене, Бартоломео, наш герой Джироламо, Марк (Джироламо звал его Маврелио и впоследствии собственноручно постриг в монахи), Альберто, Беатриче и Клара. Впоследствии Джироламо часто упоминал их в своих письмах и сам переписывался с ними; как свидетельствуют данные о вышеприведенной памятной записке, родственники Савонаролы жили в Ферраре еще в начале XVII века.

Интересно, что по сравнению с Микеле его младший сын Никколо предстает перед нами личностью довольно бледной. Известно, что он занимался наукой и, подобно отцу, был медиком (хотя Т. Ченти указывает, что нотариусом, Х. Херманн и А. Топорова – что купцом, увлекавшимся медициной и схоластикой и «благодаря» авантюрному складу характера ни в одной отрасли успеха не добившимся; шотландец Мак-Харди и американец У. Кларк вообще воздерживаются от суждения, заявив, что профессия Никколо осталась неизвестной, разве что, по утверждению первого, его ценили в литературном высшем свете; У. Олифант зовет его просто и четко – «лодырь») – однако ни одного печатного труда не оставил и, согласно П. Виллари, вел веселую жизнь при герцогском дворе, проматывая то, что зарабатывал Микеле. Отсюда становится понятным, почему изначально образованием маленького Джироламо занимался дед, а не легкомысленный отец. Считается, что именно старый Микеле вдохнул во внука столь характерное отвращение к миру и его прелестям, которое позже и привело нашего героя в монастырь (трое дядей Джироламо, сыновей Микеле, также пошли по духовной линии), хотя семья рассчитывала в будущем сделать из него медика, согласно фамильной традиции. Видимо, Джироламо, хотя и был уже третьим ребенком, подавал в этом отношении больше надежд, нежели старшие братья (Оньибене впоследствии предпочел карьеру военного, Бартоломео вел жизнь помещика на землях, пожалованных герцогом Микеле; врачебную династию с честью продолжил Альберто).

Поскольку первым учителем Джироламо стал именно его дед, необходимо рассмотреть ту самую философско-идеологическую закваску, которую Микеле Савонарола вынес из стен родного падуанского университета.

Как всюду и везде в Европе, в те времена истинным властителем философствующих умов не первый век являлся Аристотель. Причем в такой форме, что сам прославленный Стагирит вряд ли бы узнал себя, свои истинные воззрения и определенную часть творений. Во-первых, еще греко-римский писатель Страбон (ок. 63 до н. э. – ок. 23 н. э.) указывал в своей фундаментальной «Географии»: «Из Скепсиса произошли философы-сократики Эраст и Кориск и сын Кориска Нелей; последний был не только слушателем Аристотеля и Феофраста, но и получил в наследство библиотеку Феофраста, которая включала и собрание книг Аристотеля. Во всяком случае, Аристотель передал свою библиотеку Феофрасту, которому оставил и свою школу. Насколько мне известно, Аристотель первый стал собирать книги и научил египетских царей составлять библиотеку. Феофраст же передал Нелею свою библиотеку. Последний перевез ее в Скепсис и оставил своим наследникам, людям заурядным, которые держали книги под замком и даже небрежно хранили их. Когда же они услышали о том, с каким рвением атталийские цари, под властью которых тогда находился город, разыскивали книги для устройства библиотеки в Пергаме, они спрятали книги под землей в какой-то яме. Позднее их потомки продали наконец испорченные сыростью и червями книги Аристотеля и Феофраста Апелликонту из Теоса за большую сумму. Апелликонт же был скорее любителем книг, чем любителем науки. Поэтому, стараясь восстановить изъеденные червями места, он сличил рукопись с новыми копиями текста, неправильно дополняя их, и выпустил в свет книги, полные ошибок. Оказалось, что древние перипатетики после Феофраста вовсе не имели книг, за исключением только небольшого числа преимущественно эксотерических сочинений, поэтому они не имели возможности основательно заниматься философией, а только риторически напыщенно излагали общие места. Позднейшие представители перипатетиков, напротив, со времени появления в свет этих книг могли лучше тех заниматься философией и излагать Аристотеля, но были вынуждены из-за множества ошибок в тексте Аристотеля часто называть свои выводы только вероятными. Много содействовал такому положению и Рим. Тотчас после смерти Апелликонта Сулла, который захватил Афины, вывез библиотеку Апелликонта в Рим. Когда библиотеку привезли туда, то она попала в руки грамматика Тиранниона, почитателя Аристотеля, благодаря его заискиваниям перед библиотекарем, что делали и некоторые книготорговцы; они пользовались плохими переписчиками и не сличали списков, что случалось и с другими книгами, которые переписывались для продажи как здесь (в Риме. – Е. С.), так и в Александрии» (XIII, 1, 54)[12].

Обратим внимание, сколь прискорбно обстоял этот вопрос уже в цветущей Античности, а что говорить о том времени, когда и Рим, и римский Карфаген стали добычей варваров-германцев, средоточие учености – Александрия погибла со всеми своими книжными богатствами под ударом мусульман, как и византийский Карфаген, и города Малой Азии, взятые турками?.. Все это отнюдь не способствовало сохранению сочинений Аристотеля, хотя именно арабы сделали все же многое, чтобы их сохранить и перевести, только в дремучей Европе, погрузившейся в темные века варварства, об этом пока не ведали. Потом схоластика вернула его европейскому миру, но в каком виде! Его считающиеся фундаментальными работы («Метафизика», «Физика», «Политика», «Аналитики») до середины XII века вообще не были известны по первоисточникам, а лишь по трактовке таких видных неоплатоников периода конца Античности и начала Средневековья, как язычник Порфирий Газский, Боэций, Давид Анахт. Но что может менее сочетаться с ледяным классификаторским умом Аристотеля, чем мистический неоплатонизм, взращенный на учении учителя Аристотеля, Платона, о котором Стагирит известнейшим образом высказался, что Платон ему друг, но истина – друг еще больший… То немногое, что находилось в обращении еще со времен Страбона, как мы это отметили, было испорчено многочисленными утратами и ошибками; было и немало подложного откровенного бреда.

Появившиеся в Европе в эпоху Крестовых походов истинные сочинения Аристотеля – трофеи с мусульманского Востока и взятого в 1204 году Константинополя – поначалу привели церковно-научную общественность в замешательство, так что даже попали под запрет Парижского собора 1209 года, против «Физики» Аристотеля была направлена булла папы Григория IХ 1231 года, а против «Метафизики» – указ кардинала-легата Симона 1265 года. Однако через несколько десятилетий после Парижского собора труды Аристотеля все же были признаны Церковью и надлежащим образом введены в употребление. Объявленный «христианином до Христа» и даже записанный в богословы, Аристотель был приспособлен к решению довольно узких религиозных задач, в первую очередь – Альбертом Великим и Фомой Аквинским, к которому мы еще вернемся. Это был апогей идолопоклонства перед Стагиритом, сравнить которое можно было лишь с подобным поклонением Гомеру в Античности. Клавдий Элиан написал в своих «Пестрых рассказах», намекая, что Гомером буквально живет и «кормится» научная и литературная общественность: «Живописец… Галатон изобразил, как Гомер извергает пищу, а остальные поэты стараются это подобрать» («Пестрые рассказы». XIII, 22). Примерно так было и с Аристотелем в Средневековье. К исходу этой эпохи Стагирит уже мертвил истинную науку, не давая ей развиваться[13], но ясно это стало не сразу. Конец XVI – начало XVII века – время блестящей критики схоластического Аристотеля Кампанеллой, Бэконом, Мильтоном и другими философами. Как уничтожающе писал Бэкон: «Аристотель… своей диалектикой испортил естественную философию, так как построил мир из категорий» («Новый Органон». Гл. 63). «Философия Аристотеля уничтожила полемическими опровержениями остальные философии, наподобие того как поступают оттоманские султаны со своими братьями, и обо всем вынесла решение» (там же. Гл. 67). «Схоласты… добились того, что строптивая и колючая философия Аристотеля смешалась более, чем следовало, с религией» (там же. Гл. 89)[14]. Кампанелла именовал Аристотеля не иначе как тиран, и во множестве своих произведений, как научных, так и стихотворных, от души громил его, призывая обратиться к опыту и извлекать данные из «книги природы».

Савонарола же во второй половине XV века застал лишь самое начало того процесса, который позже выльется в свержение Аристотеля с пьедестала, – расцвет гуманизма при дворе Медичи, создание Платоновской Академии Марсилио Фичино, и т. п. (как писал Эрмолао Барбаро, цитируя некую «падуанскую обезьяну», своему другу Пико делла Мирандола, бывшему, в свою очередь, другом Савонаролы: «Говорит Аристотель эти странности или нет, нас мало заботит, так как ведь почти все книги этого философа из-за их чрезмерной темноты мы забросили, а противники, как они хвастают, в них погружены. Поэтому мы, едоки говядины и свинины, легко позволяем этим избалованным бездельникам похищать у нас изысканные яства, избегая столкновения с Аристотелем, как с подводной скалой, а в остальном будучи упорными и неустрашимыми… Таков уж наш обычай в споре: всегда хранить твердость, не показывать спины, не сдаваться, всегда иметь какое-нибудь убежище или тайник, из которых сам Аристотель, воскресни он, не смог бы нас вытащить, хотя они и за это поносят нас, называя это мужицким бесстыдством»). Застал – но не поддержал, не примкнул, оставаясь в целом под сенью зловещих совиных крыл схоластического Стагирита. Хотя и Платона он уважал и цитировал. Но после этого необходимого экскурса нам следует вернуться в Падуанский университет, чтобы установить воззрения деда, воспитавшего такого внука.

Учитывая довольно почтенный возраст, в котором Микеле Савонарола с семьей переселился в Феррару, вполне можно допустить, что философию ему преподавал знаменитый Гаспарино Барцицца из Бергамо, апостолический (то есть папский) секретарь, трудившийся в Падуанском университете с 1407 по 1421 год (с перерывами). По речи, с которой он с упоением выступал по случаю присвоения ему очередного ученого звания и перед началом своего курса лекций «свободных искусств» (то есть семи тогдашних университетских наук, о чем позже), можно видеть, как он любил и почитал философию, науку и, конечно же, Аристотеля (интересно, что он был связан с Гварино да Верона, основавшим в Ферраре свою школу): «В самом деле, кто из вас не понимает, что “все искусства, способствующие развитию духовности, связаны между собою, – как говорит Цицерон, – некими общими узами и обнимаются известным сродством”. Кто не признает, что без этих искусств жизнь человеческая не только пуста и плачевна, но гораздо ниже и хуже, чем у многих животных? И когда я обратился душой к упомянутой мною философии, как часто слышал я от вас, что ей одной присуще столько достоинств, сколько ни одному из тех искусств, которые следует считать божественными и достойными всякого восхищения! Не раз мне приходилось слышать от людей ученейших и выдающихся, многих из которых я вижу в этом высоком собрании, что вообще нет такого благородного искусства, для которого не было бы достоинством и славой считать философию своей созидательницей и как бы прародительницей и которое могло бы полагать, что оно способно стяжать высшие почести и славу иначе, нежели признав себя порожденным философией и ею одной воспитанным и взращенным. Поэтому я заключил, что вы с полным правом можете считать своими известные слова Цицерона: занятия [философией] направляют молодость, услаждают старость, счастье украшают, в несчастье даруют прибежище и утешение. Они дают нам наслаждение дома, не мешают и в дороге, не покидают нас даже ночью, с нами переселяются и едут в деревню… И хотя многое в философии ясно и тонко разъяснено Аристотелем, не знаю, есть ли в ней часть более важная для нашего познания, чем та, в которой этот наиученейший из всех муж основательно и пространно изложил учение о душе. Итак, вот о чем я намерен говорить»[15].

Но не все было так однозначно. На закате Средневековья в Падуанском университете существовали два философских течения, враждовавшие друг с другом, и это притом, что оба они возводили себя к Аристотелю. Это аверроисты и александристы, то есть последователи людей, вообще-то к христианству никак не относившихся, равно как и Аристотель, – мусульманина XII века Аверроэса, автора «Великого комментария», и язычника III века Александра Афродисийского. То есть падуанские студенты и преподаватели размежевывались сообразно тому, какое Аристотелево толкование, Александра или Аверроэса, они поддерживали. Разница, на самом деле, была существенной, и отстаивание своей истины порой приводило даже к летальному исходу. Основатель Платоновской (а потому, естественно, носившей антиаристотелевский характер) Академии Марсилио Фичино с неодобрением писал: «Почти вся вселенная, занятая перипатетиками (то есть учениками Аристотеля. – Е. С.), разделена на две партии – алексадристскую и аверроистскую… Те и другие в корне уничтожают веру… (и) отрицают промысел божий в людях»[16]. Согласимся, что во времена костров инквизиции и охоты на ведьм – весьма серьезное обвинение, это самое неверие в существование души. Заслуженно ли оно, или же это просто полемическое «вражеское» преувеличение?

Заслуженно. Ибо александристы отрицали бессмертие любого вида душ, полагая, что все это «придумано законодателями, чтобы держать в узде народ». Сигер Брабантский (XIII век) утверждал, что душа – это форма и гибнет вместе с телом-материей, и даже всемогущий Бог не может сделать тленное и смертное нетленным и бессмертным. Враги философа поторопились сделать так, чтобы Сигер побыстрее проверил свои тезисы на практике, устранив его физически. Аверроисты занимали более умеренную позицию, отрицая индивидуальное бессмертие душ, но веря в некий единый безличный общечеловеческий дух-интеллект (монопсихизм), отрицали всеведение Бога, Провидение, проповедовали вечность этого мира[17]. Ко всему этому мы еще вернемся впоследствии, анализируя трактат Джироламо Савонаролы «Триумф Креста», пока же хватит и этого. Кроме того, судя по посланию Пико делла Мирандола «О Сущем и Едином к Анджело Полициано», падуанские аверроисты, у которых этот самый Пико учился и которых называл бестолковыми, учили, что Бог есть форма, душа неба или мира, выдавая это за мнение Аристотеля.

Но Падуанский университет, ставший гнездом ересей, сам же «выродил» и противоядие к ним: именно его выпускник, Альберт Великий, станет наставником и учителем несравненного Фомы Аквинского, ставшего настоящим молотом аверроистов[18]. Именно эту линию мог передать (а многие исследователи так считают наверняка) нашему герою дед Микеле (вполне можно допустить, что он покинул университет из-за процветших там ересей), хотя не исключено более позднее воздействие доминиканцев Альберта и Фомы, так как именно в доминиканский орден, где те почитались непререкаемейшими авторитетами, Джироламо и вступил. Так или иначе, он навсегда останется верен аристотелизму в той его форме, в которой его отлил великий Аквинат.

Также исследователи отмечают в сочинениях Савонаролы влияние оригинального религиозного мыслителя из Калабрии, блаженного Иоахима Флорского (XII век), буквально балансировавшего на грани ереси, но в итоге все же признанного Блаженным. Он занимался согласованием Ветхого и Нового Заветов и апокалиптикой, приведшей его к созданию своеобразной философии истории, которую он разделял на три периода: Отца – Ветхий Завет, Сына – Новый Завет и Святого Духа – в 1260 году, когда состоится «страшный суд над выродившейся Церковью и развращенным миром» и наступит пакибытие («Согласование Ветхого и Нового Заветов». Кн. 4. Ч. 1. Гл. 45)[19].

Познакомил ли внука с апокалиптическими трудами Блаженного Иоахима суровый дед Микеле, или же Джироламо сам добрался до них своим пытливым умом, однако идея «очищения Церкви», за которую он фактически положил жизнь, была не чужда ему еще в ранние годы, до монашеского пострига, что будет видно из его самого раннего стихотворения, носящего к тому же самый что ни на есть апокалиптический характер, – «На погибель мира». Также Микеле наставлял внука в Священном Писании, разумеется, не только для спасения души, но и с прицелом на получение университетского образования. Не будем забывать, что в те времена все европейские университеты фактически находились в руках и под контролем Церкви, что, как уже знает читатель, не препятствовало произрастанию в них ересей, а также других протестных движений, ну а развеселая, и посему отнюдь не христианская жизнь средневековых студентов широко известна всем. Что до медицины, то теоретическую часть Микеле преподавал внуку по Гиппократу, Галену и Авиценне, но куда более ценны были его практические наблюдения и советы, которыми он делился с внуком. Впрочем, как человек эпохи Возрождения, младой Савонарола обучался не только философии, медицине и иным серьезным наукам, но и живописи, музыке, стихосложению и т. п.

Деда Савонаролы не стало между 1466 и 1468 годами, и заботу о дальнейшем образовании Джироламо взял на себя отец, Никколо, продолжив в философии линию Микеле, ориентировавшегося, как мы указали выше, на великого Фому Аквинского. Известно, что Джироламо проходил обучение у грамматика Джованни Баттисты Гуэрино, обучался в школе литературы и философии. Методы обучения там были, конечно, самыми что ни на есть средневековыми, как вспоминал сам обучавшийся: «Мы познакомились с поэтическими школами и блуждали в бесплодной пустыне виршей, за что нас били по рукам линейкой»[20]. Итогом обучения в Феррарском университете стало присуждение Джироламо звания «магистр искусств», то есть подразумевалось, что молодой человек успешно завершил изучение всех положенных еще древними «семи свободных искусств» (тривиума – грамматики, диалектики (логики), риторики, и квадривиума – арифметики, геометрии, музыки и астрономии). Впереди ждала медицинская школа.

Отметим сразу: стихи Савонаролы сохранились. Часть их печаталась еще при его жизни, прочие разысканы учеными в древних манускриптах. Обзор флорентийского издания 1847 года являет нам набор стихов духовного и обличительного характера: канцоны на погибель мира и Церкви, на счастье Флоренции, на утешение Распятием, Екатерине Болонской, лауды на смерть папы Сикста, Распятию, воспламеняющей сердце божественной любви, Иисусу, Марии Магдалине, Богоматери. Как видим, никакой светской (подчеркнем это) лирики или эротики (хотя все это, даже против желания пишущего, все равно вольно или невольно сублимируется в том, что он пишет; неоднократное обращение к образу прекрасной грешницы из Магдалы далеко не случайно: «Все сердце ее горит, и она не может владеть собой в любви к Богу»[21]), равно как и «пустословия басен языческих». Что ж, вполне естественно для верующего монаха, аскета, проповедника… Тем паче что впоследствии Савонарола с гневом обрушился на подобного рода пиитов: «Христианину запрещено читать вымыслы поэтов, ибо те соблазнительными рассказами возбуждают похотливые умы. В действительности же они кадят ладаном перед языческими богами, не только почитая этим бесов, но и с удовольствием внимая их речам… Что делают наши правители? Почему притворяются, что не видят этого зла? Почему не принимают законов, которые не только изгнали бы подобных виршеплетов из города, но и предали бы огню и испепелили как их измышления, так и фолианты языческих авторов, пускающихся в размышления об искусстве любви, наложницах, идолах и грязном и нечестивом бесовском суеверии»[22].

Но мы были бы глубоко не правы, если бы судили Савонаролу только по этому отрывку, видя в нем неистового серого погромщика. Вот его письмо другу Верино: «Я никогда не думал осуждать поэзию, как в этом многие обвиняли меня и устно, и письменно, а лишь злоупотребление ею, какое замечается у многих… Некоторые хотели бы ограничить поэзию лишь формой. Они жестоко ошибаются: сущность поэзии состоит в философии, в мысли, без которой не может быть и истинного поэта»[23]. За то же – превалирование формы над внутренним, духовным содержанием Савонарола критиковал и современную ему живопись, даже религиозную: «А молодые люди говорят потом знакомым дамам: вот Магдалина, вот святой Иоанн, вот святая Дева. Это потому, что вы пишете их портреты в церквах, к великой профанации святыни. Вы, живописцы, поступаете нехорошо. Если бы вы знали, как я, о соблазне, который происходит от этого, вы, конечно, так не поступали бы. Вы привносите в церковь всякую суету. Вы думаете, что Дева Мария была разукрашена так, как вы ее изображаете? А я вам говорю, что она одевалась, как самая бедная женщина»[24].

Но вернемся к юности Джироламо и его стихам. Смог ли он избежать воздействия того фактора, что называется «искушение творчеством»? Этот термин толкуют многогранно, но мы принимаем его как уклонение талантливого человека в сотворение порнографии и прочей «бесовщины», пустоты. Писал ли молодой человек любовные стихи? Вполне возможно, считаем мы, ибо любовь не была чужда нашему герою, более того – именно она, отвергнутая и оплеванная, и привела его к воротам монастыря. Как ни банальной кажется эта версия, именно так оно и было, как свидетельствует брат Савонаролы, Марк (Маурелио). Тито Ченти излагает его следующим образом, хотя и отказывает ему в достоверности (что вполне объяснимо, коли католический священник создает настоящую икону Савонаролы): «Как рассказывает родной брат Савонаролы, Маурелио, однажды Джироламо попросил руки своей соседки, флорентийской девушки, незаконной дочери Роберто Строцци. Девушка будто бы гордо ответила: “Неужели ты вообразил, что благородный род Строцци пожелает породниться с каким-то Савонаролой?” Возмущенный Джироламо якобы ответил: “Думаешь, семья Савонаролы готова унизиться до того, чтобы женить своего законного сына на чьей-то внебрачной дочери?”».