Савонарола

При этом праведный гнев Джироламо мог еще более подстегнуть тот факт, что Строцци были изгнанниками из Флоренции. Историю эту записал фра Бенедетто, ученик Савонаролы, оставивший много уникальных и достоверных записей о своем великом учителе. Читтаделла, биограф Савонаролы, прибавил, что дома Строцци и Савонаролы стояли довольно близко друг от друга, а Герарди сообщил, что имя гордой и глупой девицы было Лаодомия (Лаодамия), совсем не соответствующее ее мифологическому оригиналу[25]. Некоторые исследователи видят намек именно на эту причину удаления Савонаролы от мира в письме отцу, посланном после вступления в обитель: «Но я, как и ты, сотворен из плоти и крови, и чувства столь противятся разуму, что я испытал жестокую брань, чтоб не дать диаволу воссесть на мои плечи»[26]. Мы так не считаем, так как фраза выдернута из контекста.

Итак, если и предположить, что в юности Савонарола писал какую-то лирику, то сам же ее и уничтожил. Наше предположение тем более вероятно, что Савонарола позднее сам признался в подобном действе, свойственном многим гениальным натурам: «Тогда я и сам заблуждался и усердно изучал диалоги Платона, но когда Бог даровал мне свет, я уничтожил все, что написал по этому предмету. Что стоит Платон, когда бедная женщина, наставленная в вере, знает больше об истинной мудрости, нежели он?»[27] До нас, однако, дошло одно стихотворение, написанное им еще в мирской жизни, в 1472 году, знаменитое ядовитой инвективой на папу Сикста IV. Вот фрагменты его прозаического перевода: «Не осталось никого, нельзя найти ни одного человека, который любил бы добро: нам нужно учиться у детей и у простых женщин, ибо только у них осталась хоть тень невинности. Добрые угнетены, и народ итальянский похож на египтян, державших в порабощении народ Божий. Но уже голод, наводнения, болезни и множество других симптомов являются вестниками грядущих бед, предвещают гнев Господень. Раздели, о Господи, снова раздели воды Чермного (Красного по церковнославянски. – Е. С.) моря и потопи нечестивых в волнах Твоего гнева!»; «Я замечаю, что в мире все идет навыворот, что всякая добродетель и всякие добрые обычаи вконец погибают; я не вижу истинного света, не нахожу никого, кто стыдился бы своих пороков… Счастлив тот, кто живет хищничеством, кто тучнеет, упиваясь кровью других, кто грабит вдов и их малых ребят, кто ускоряет разорение бедных. Тот человек благороден и изящен, который обманом и насилием собирает богатства, который презирает небо со Христом, который только и думает, как бы погубить ближнего: такими людьми гордится мир»; «Легко было совсем прийти в отчаяние, если бы, несмотря ни на что, у меня не оставалось надежды: я верю, что в загробной жизни души благородные, те, которых полет был особенно возвышен, узнают друг друга»[28].

А вот выпад против папы: «Ne le man di pirata è gionto il scetro» – «В руке пирата скипетр [отныне]». Избранный годом ранее, папа печально прославился «непотизмом», то есть проведением в кардиналы своих племянников с намерением сделать их главами государств, «выкроенных» им в Италии. Не забывал он при этом и других родственников, устраивая им выгодные браки (на них же уходили деньги, которые папа собирал якобы для борьбы с турками и организации против них Крестового похода, так что в народе говорили: «Реальными турками являются в настоящее время папские племянники»). Несомненно его участие в знаменитом «заговоре Пацци» в 1478 году, жертвой которого чуть не стал Лоренцо Медичи Великолепный, потерявший при этом брата Джулиано, а также хотел вооруженным путем отобрать Феррару у герцога д'Эсте для своего очередного племянника… Однако будем справедливы: в 1472 году, когда Савонарола назвал его пиратом, он еще не успел «развернуться», разве что уже было ясно, чего ждать от его понтификата… Но кому? Безвестному юнцу из далекой от Рима и тем более от папского двора Феррары? Поэтому будем помнить о нем как о создателе знаменитой капеллы, которую позже украсит великий Микеланджело Буонаротти и без которой давно уже немыслимы папские выборы.

А отзвуки неразделенной любви, вполне по Платону, перешли от Афродиты Земной к Афродите Небесной, ведущей посредством эроса к слиянию с Божеством. Как писал Савонарола в своих стихах:

Мое Большое Утешенье,Великая Любовь!Ты сжалился над бедной жизнью,Где я страдал тоской.И каждый день, я сердцем знаю,Среди огромных волнВедешь меня Ты в свою гавань,Где я найду покой![29]

Что же до ухода в монастырь, то сам Савонарола в 1496 году рассказывал о нем следующим образом в своей проповеди на пророка Иезекииля: будучи летом 1474 года в Фаэнце, в храме святого Августина он услышал слова проповеди: «Выйди из земли твоей и из родства твоего и из дома отца твоего и пойди в землю, которую покажу тебе» (Деян. 7:3) – и отнес их к себе[30]. «Так услышал я слово, которое и по сей день храню в своем сердце. Не прошло и года, как я пошел в указанную мне землю и стал монахом»[31]. За этот год он, видимо, приглядел себе нужную обитель; отринув мысль постричься в Ферраре, где ему могли бы докучать родные и знакомые, он в итоге остановил свой выбор на доминиканском монастыре Болоньи. Т. Ченти отмечает, что «сама простота и скорость, с какой он был принят в монастырь, заставляют предполагать, что брат Иероним заранее позаботился о своем вступлении на это поприще, по крайней мере окольными путями установив отношения с кем-либо из наиболее вдиятельных священников этого монастыря. От феррарских доминиканцев в Болонье могли быть получены только блестящие отзывы». Не последнюю роль в выборе Савонаролы сыграло то, что болонский монастырь Святого Доминика обладал прекрасной библиотекой, славными традициями учености и преподавания. И потом: разве боготворимый Савонаролой Фома Аквинский не был доминиканцем?

Вместе с тем в Савонароле продолжают крепнуть апокалиптические и антипапские настроения, свидетельством чему – видимо, второе по хронологии из его сохранившихся стихотворений, «О разрушении Церкви», датируемое примерно (так и отмечено в издании 1847 года) 1475 годом. В изложении П. Виллари оно выглядит следующим образом:

«Он (Савонарола. – Е. С.) обращается к церкви, которая представлена у него в образе чистой Девы, с вопросом: “Где древние твои учителя, где древние святые? Где чистое учение, милосердие, первоначальная чистота?” В ответ, взяв его за руку, Дева ведет его в пещеру и говорит ему: “Когда я увидала, что гордость и властолюбие проникли в Рим и все там осквернили, я ушла и заключилась в этом месте, где и провожу жизнь в плаче”. Она показывает ему глубокие язвы, покрывающие ее прекраснейшее тело. В порыве жалости Савонарола обращается к святым на небесах и приглашает их оплакать такое бедствие: “Упало, низвержено чистейшее здание, храм Божий!” Но кто довел дело до такого состояния? – вновь спрашивает Савонарола. И церковь, намекая на Рим, отвечает: “Лживая и гордая блудница”. Тогда молодой и благоговейно настроенный новиций, отшельник и смиренный монах[32], произносит одну из тех фраз, которые сразу разоблачают перед нами всю его душу: “Скажи мне, ради Бога, Дева: разве нельзя сокрушить эти огромные крылья?” На что церковь как бы укоризненно отвечает ему: “А ты плачь и молчи: мне кажется, это будет всего лучше”»[33].

Итак, молодой магистр искусств, сведущий в Писании, должен был продолжить дело отца и деда (а то и более древних пращуров) и поступить в медицинскую школу. Мы имеем неоспоримое свидетельство, что он в нее поступил и начал обучение. Вот строки его отца: «Помню, как 24 апреля, в день св. Георгия, 1475 года, мой сын, Иероним, студент медицины, ушел из дома, направился в Болонью, стал жить с монахами-доминиканцами, чтобы и самому потом сделаться монахом, и как он оставил мне, Николаю Савонароле, своему отцу, нижеследующие строки, чтобы утешить меня»[34] (речь идет о рукописи «О презрении к миру»). Да, 24 апреля 1475 года Савонарола бежал из родного дома в сопровождении некоего молодого монаха-доминиканца Лодовико, улучив прекрасный момент, когда Феррара, как было ей свойственно, с шиком и раздольем отмечала очередной праздник – День святого Георгия, весьма почитаемого в католическом мире, кроме того, это был престольный праздник феррарского собора. Надо полагать, родители были приглашены на празднество, возможно даже в герцогский дворец. Впрочем, материнское сердце не обманешь (ранее было отмечено, что с матерью у Савонаролы были прекрасные отношения, она была его близким другом, как явствует из их переписки, возможно даже – единственным)[35]. За день до побега Джироламо музицировал, исполняя на лютне какую-то меланхолическую мелодию, и Лена спросила его: «Это песнь прощания?»

Да, так оно и случилось. У юноши не хватило духу уйти открыто, признаем это. Впрочем, он все прекрасно объяснил в письме отцу, написанном сразу по прибытии в болонский монастырь святого Доминика, основателя ордена (там он покоится доныне, а его роскошную гробницу украшают, среди прочих, три скульптуры работы юного Микеланджело), 25 апреля. Вот оно (по манускрипту флорентийской семьи Гонди, получено 1 ноября 1604 года от Марко Савонаролы из Феррары):

«Иисусе Христе.

Мой достопочтенный отец – я не сомневаюсь, что ты скорбишь оттого, что я покинул тебя; и еще более – оттого, что я сделал это без предварительного уведомления. С волнением [полагаю], что этим письмом смогу показать тебе состояние моего разума, и желаю, чтоб ты утешился моим объяснением и уверился в том, что я не действовал, [исходя] из какого-то мальчишеского желания, как, похоже, думают некоторые. Первым делом прошу тебя как человека, известного мне твердостью рассудка, чтоб на тебя не оказывали влияния влекущие к погибели вещи этого мира, и [чтобы тебя] вела истина, а не страсти, которыми [ведомы] женщины; чтобы ты рассудил единым рассудком [насчет того], правильно ли я поступил, бежав от мира и пойдя путем, который избрал.

Мотивы, приведшие меня к монашеской жизни, следующие: великая тайна мира; порочность людей; насилие, прелюбодейство, грабеж; их (людей. – Е. С.) гордость, идолопоклонство и ужасные богохульства; так сложилось, что ни о ком нельзя сказать, что он поступает праведно. Много раз на дню я в слезах повторял стих: “Увы! Беги от этой жестокой земли, беги от этого алчного берега”.

Я не мог более выносить величайшую порочность ослепленного народа Италии, и тем больше, что я кругом видел добродетель – презираемой, а порок – превозносимым. Большей печали не было для меня в этом мире, и тогда я поспешно взмолился Иисусу Христу, чтоб Он извлек меня из этой трясины позора. Вот какая краткая молитва постоянно была на моих устах, преданно умолявшая Бога: “Укажи мне, [Господи], путь, по которому мне идти, ибо к Тебе возношу я душу мою”[36]. И поскольку Богу, по Его бесконечной милости, было угодно указать мне путь, я был бы недостоин столь великой меры благодати, если бы не стал на него. Скажи же мне, разве это не великая добродетель, если человек избегает мерзости и нечестия этого гнусного мира, чтобы жить, как мыслящее существо, а не как зверь среди боровов? Разве также не будет ли это свидетельством великой неблагодарности с моей стороны – молить Бога указать мне правый путь, которым мне следует идти, и когда Он соблаговолил направить меня на него, отказаться идти им? О Иисус, Спаситель мой! Да претерплю я лучше тысячу смертей, нежели быть виновным в такой неблагодарности по отношению к Тебе. Воистину, мой дражайший отец, у тебя есть повод воздать хвалу Иисусу за то, что Он даровал тебе такого сына, что Он так хранил его до достижения 22-летнего возраста, и не только за это, но и за то, что предназначил его быть воином Своим. Разве ты не думаешь, что это весьма высокий знак благоволения [Божия] – иметь своего сына солдатом воинства Иисуса Христа?

Но, говоря короче, истинно и то, что ты любишь меня, и то, что я знаю, что ты не скажешь мне, что не любишь меня. Если, таким образом, ты любишь меня, видя, что я состою из двух частей – души и тела, – скажи: какую из них ты любишь более, душу или тело. Ты не можешь сказать – “тело”, ибо это и будет доказательством того, что ты не любишь меня. Если же ты более всего любишь душу мою, почему не взыскуешь для этой души блага? Несомненно, тебе следует возрадоваться и быть безмерно счастливым, [узнав] о таком триумфе. Я знаю, однако, что плоти трудно не испытывать боли, но ее должен усмирить разум, особенно такой мудрый и возвышенный, как, я знаю, твой. Не думай, что мне не было страшной болью отлучить себя от тебя. Поверь мне, что с самого моего рождения не испытывал я более сильного душевного страдания, когда почувствовал, что готов оставить мою собственную плоть и кровь и отправляюсь к людям, чужим мне, принося таким образом тело мое в жертву Иисусу Христу, предавая его в руки людей, не знавших меня. Но затем, осознав, что меня призывает Бог, что Он не презрел содеять меня, бедного червя, одним из Своих служителей, я не мог поступить иначе, нежели подчиниться столь сладкому и святому голосу, который сказал мне: “Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас; возьмите иго Мое на себя”…[37]

Знаю, что горе твое еще более усилено моим тайным отъездом; казалось, что я бегу от тебя; но будь уверен, что столь велики были мои боль и несчастье от разлуки с тобой, что если бы я раскрыл тебе свои [прощальные] объятия, то верю несомненно, что сама мысль о том, что я покидаю тебя, разорвала бы мне сердце и что я отказался бы от своего намерения. Так что не изумляйся, что я не открылся тебе. Правда, я оставил тебе записку на книгах на окне, в которой написал о своих намерениях. И посему умоляю тебя, отец, умерить свое горе (чтобы не увеличивать печаль и боль, которые я сейчас испытываю) по поводу того, что я сделал, ибо твердо решил, что мне нет пути назад, даже если бы знал наверняка, что, поступив так, стал бы более велик, нежели Цезарь. Но я, как и ты, сотворен из плоти и крови, и чувства столь противятся разуму, что я испытал жестокую брань, чтобы не дать диаволу воссесть на мои плечи, особенно когда я думаю о тебе. Дни, когда раны еще свежи, скоро минут, и тогда, я надеюсь, оба мы, ты и я, будем более утешены в этом мире благодатью Божией, а в будущем [мире] – [Его] славой. Ничего более не остается мне сказать, кроме как умолять тебя, как человека крепкого разума, утешить мою мать, и я молу тебя и ее дать мне ваше благословение. Всегда буду пламенно молиться о благе для ваших душ.

Из Болоньи, 25 апреля 1475 г.

Оставляю твоим заботам всех моих братьев и сестер, но особенно Альберто, чтобы ты следил за его обучением; ибо будет серьезной ошибкой, и даже грехом, если ты позволишь ему терять время попусту.

Джироламо Савонарола, твой сын»[38].

Уже на следующий день настоятель монастыря Джорджо да Верчелли посвятил Савонаролу в послушники. В порыве новообращенного он просил, чтобы его, как монаха-конвертита, поставили на самые грязные работы, однако после соответствующего экзамена, не заставившего себя ждать, его облекли в духовный сан и выбрили ему тонзуру. Следующий год он должен был получать духовное образование, однако его знания были уже достаточно обширны для того, чтобы начальство тогда же поручило ему обучать новициев, то есть новичков, фундаментальное же обучение должно было начаться только по миновании годового искуса.

Неизвестно, какова была реакция родных на поступок Джироламо, но можно сделать определенные догадки, основываясь на том жестком письме, которое Джироламо послал домой, видимо вскоре после первого (библиотека Риккардиана, кодекс 2053):

«Почему вы плачете, почему льете столько слез, незрячие? Почему столь много ропщете, о люди, лишенные света? Если б наш земной властитель попросил бы меня препоясаться мечом среди прочих его людей, сделал бы меня одним из своих достойных рыцарей, велика была бы ваша радость, какой пир вы бы закатили! А если б я отказался от этого предложения, разве вы не ославили б меня глупцом? О глупые, о слепые люди, без единого луча веры. Владыка владык, Тот, Кто в Своей безграничной власти призывает меня громким гласом, или же скорее просит меня (О, величие Его любви!) с обильными слезами, препоясаться мечом из чистейшего злата, украшенным драгоценными камнями, и стать в ряды Его воинствующих рыцарей; и ныне, оттого, что я не отверг эту великую честь, которой я недостоин (а кто вообще мог бы отвергнуть ее?), но принял ее с благодарностью Всемогущему Господу, ибо такова Его воля, вы [считаете, что] я обидел вас, и не выказываете радости, не отмечаете это пиром, но озлоблены против меня. Что я могу о вас сказать, когда вы являете себя опечаленными по этому случаю, словно вы мои величайшие враги, а точнее – враги добродетели. Коль скоро так обстоят дела, могу только сказать вам: “Удалитесь от меня все, делающие беззаконие, ибо услышал Господь голос плача моего, услышал Господь моление мое; Господь примет молитву мою. Да будут постыжены и жестоко поражены все враги мои; да возвратятся и постыдятся мгновенно”[39]. Слава Отцу, и т. д., Который обращает грешников, и содеял их ратниками своего воинства. Аминь. Более того, так как душа более драгоценна, нежели тело, возвеселитесь и будьте несказанно счастливы, что славный Господь содеял меня врачом душ, в то время как я думал стать врачом телес»[40].

Действительно так. Однако «медицинское прошлое» нашего героя время от времени все равно давало о себе знать, будь то во время чумы во Флоренции, или при написании трактата «Об искусстве умирать», которое Джироламо подает со словами «Послушай, какие я дам тебе медицинские указания…», или же при сочинении стихотворения, в котором с долей иронии назначает духовное лечение так, словно выписывает рецепт:

По крайней мере, возьмите три надежды,Две веры и множество любви,Два плача, все в растворе страха,И три часа варите на печи.В конце добавьте слезы покаянияИ горе сразу выйдет изнутри.Я так устал от вашего безумия,Душа болит от попранной любви[41].

Глава 2

Проповедниками не рождаются, или Флорентийский провал

Так Джироламо Савонарола вступил в доминиканский орден. Скажем несколько слов об этой церковной организации. Орден был основан в начале XIII века для борьбы с еретиками испанским монахом-августинцем Домиником де Гусманом Гарсесом на общей волне недовольства финансово-земельной «сытостью» и ленивой духовной «теплохладностью» старых орденов и католической Церкви в целом. Этой же причиной было обусловлено появление францисканцев и многочисленных еретических объединений, официальными орденами не ставших (грань между папским признанием и отлучением была, на самом деле, весьма скользкой, так, нищенствующие францисканцы чуть было не были объявлены еретиками). Орден доминиканцев также был известен как орден братьев-проповедников, что довольно четко определяло одну из граней его деятельности, точнее даже – первоначальную. Как и францисканцы – их постоянные конкуренты, – последователи святого Доминика были нищенствующими, но при этом придавали огромную важность интеллекту и знанию (что и привлекло Савонаролу именно к ним) – при их помощи было можно и нужно бороться со лжеучениями. Неслучайно, что довольно быстро после основания своего ордена доминиканцы с папского соизволения фактически подчинили себе французские и итальянские университеты. Босоногие монахи бродили по Европе со связками книг, готовые вовлечь любых еретиков в богословский спор и посрамить их, и довольно скоро их деятельность вышла далеко за европейские пределы. Накануне монголо-татарского завоевания их можно было встретить на Руси (в 1237 году они основали свой монастырь под Киевом), в середине XIII века они проникли к татарам (1247), персам (1249), а позже – к китайцам и японцам (1279). К середине XIV века деятельность доминиканцев на Восток была несколько свернута (Магдебургский капитул ордена даже ликвидировал должность генерального викария на Востоке), поскольку доминиканские прелаты европейских провинций уже просто опасались массового оттока молодых монахов на Восток, где те активно занялись делами, проповеднической деятельности довольно чуждыми, а именно – торговлей и коммерцией. Потом «восточное направление» оживилось вновь, поскольку делом доминиканцев на Востоке (включая даже столь отдаленные китайские пределы) стал поиск союзников для отпора туркам – вспомним, какое это было время: в 1453 году пал Константинополь, в 1461-м – Трапезундская империя, султан захватил греческие острова, принадлежавшие венецианцам, и не скрывал своих аппетитов в отношении Италии, заявляя, что будет пасти своего коня в Ватикане. Европа весьма рассчитывала на монголо-татар, бывших тогда язычниками и громивших мусульман, а также на некое полумифическое восточное царство христианского пресвитера Иоанна. Белые рясы доминиканских проповедников видели уже и в Африке, а с открытием Колумбом Нового Света они массово ринулись и туда.

Впрочем, в Европе проповеднический дух у пригретых папским престолом доминиканцев улетучился довольно быстро, так же как и у францисканцев. Папа перепрофилировал босоногих интеллектуалов на борьбу с еретиками и инакомыслящими, передав в их ведение из рук не всегда лояльных понтифику епископов страшное дело инквизиции (1233). Доминиканцы были достаточно умны, чтобы согласиться, ведь в противном случае все эти тиски, щипцы и костры могли быть уготованы и им самим… Они тут же назвали себя «Псами Господними», рассекая надвое свое наименование – «Domini Canes». Их символом стала собака с факелом в пасти, чьей задачей было разыскать и истребить ересь. Отныне воздействие на ересь и еретиков предполагалось не только идейное, но и физическое. Святой Фома Аквинский четко писал: «Извращать религию, от которой зависит жизнь вечная, гораздо более тяжкое преступление, чем подделывать монету, которая служит для удовлетворения потребностей временной жизни. Следовательно, если фальшивых монетчиков, как и других злодеев, светские государи справедливо наказывают смертью, еще справедливее казнить еретиков, коль скоро они уличены в ереси».

Успех деятельности ордена заключался не только и не столько в папском покровительстве, но и в железной дисциплине пуще армейской, основанной на одном из трех древних монашеских обетов – послушании. Не то что процитировать – перечислить невозможно всех, восхвалявших эту добродетель (взять хоть византийских отцов, авву Дорофея, Феодора Студита… «Послушания наши не тяжелы, но чрез отречение от своей воли заслуживают венцы мученические… Воля наша есть медная стена между человеком и Богом… Исполняя послушания, должны мы так действовать, как бы прямо от Самого Бога получили на то повеление»). Два других обета – целомудрие и бедность. И если эти соблюдались постольку поскольку (алчный и похотливый монах – одна из центральных фигур устной и письменной литературы итальянского Средневековья[42]), послушание обычно было незыблемо, а для вкоренения смирения существовало множество способов морального и особенно физического воздействия. Позднее, 14 августа 1497 года, Савонарола так напишет о нем в послании конгрегации святого Марка: «Что же касается воли, вы знаете, насколько Богу угодно послушание, как неприятно непослушание, особенно в нашем случае, коль скоро мы дали обет послушания даже до смерти; никакой иной обет мы не в состоянии исполнить кроме как через послушание, и к послушанию мы возводим все вещи. И многие не получают утешения и мира от Святого Духа только потому, что они не готовы и не просты в послушании, и потому во всех отношениях, всегда и везде и при всех условиях не подчиняются так, как им должно. Ибо не хотят уподобляться ослу, который позволяет ездить на себе любому, получает пинки, терпит плохое отношение и битье без всякого ропота»[43].

Хорошо ли быть таким ослом? Важным аспектом являются личность и воля – нередко злая! – ословладельца. Нередки были случаи, когда почтенные отцы подавали властителям яд с причастием (итальянский доминиканец, например, так отравил врага отечества, императора Генриха VII в 1313 году)[44], а то и брались за ножи – и не только по пьяной ссоре, а и по высшему приказу: так, в 1589 году монах-доминиканец Жак Клеман заколол французского короля Генриха III, проявившего, с точки зрения ордена, недостаточно ретивости в деле истребления гугенотов. Так что послушание нижестоящих – великая и полезная вещь для высокопоставленных негодяев в рясах, выдающих свою злую волю за повеление, как было указано выше, и волю самого Бога. Ведь писал же Фома Аквинский: «Кажется, что насилие может быть применено к воле. Ведь нечто может быть принуждено чем-то более могущественным. Но существует нечто более могущественное, чем человеческая воля, то есть Бог. Следовательно, она может быть принуждена, по крайней мере, Им» («Сумма теологии», части 1–2, статья 4 – «Может ли насилие быть применено к воле?», 1)[45]. Но довольно об этом.

К этим обетам присоединялось безмолвие, для которого уделялось особое время. Савонарола писал братии конгрегации святого Марка 14 августа 1497 года: «И в особенности мне кажется, что пренебрегают правилом безмолвия, которое совершенно не извинительно нарушается всеми в любом месте и в любое время. Ибо действительно, когда дается сигнал к безмолвию, братья не прекращают свои бессодержательные разговоры, напротив, предпочитают продолжать говорить о делах маловажных, а то и просто о ерунде. Обязанностью же достойного монаха является строго памятовать о том, чтобы никогда не разговаривать в местах и во времена запрещенные, разве что кроме крайней необходимости или от великого сострадания. И случись такая необходимость, говорить ему следует со скорбным выражением и столь немногими словами, сколь возможно. Также начальствующие должны, хотя [поневоле] и встречаются частые нарушения режима тишины, откладывать их во время безмолвия или, если это невозможно, покончить с делами так быстро и оперативно, как возможно. Нижестоящие не должны в такое время и в таких местах обращаться к вышестоящим, разве что кроме случаев крайней необходимости и с наивозможнейшими краткостью и старанием. Безмолвие следует соблюдать по отношению к тому, с кем запрещено говорить; молодым непозволительно говорить в присутствии старших, пока их не пригласят [к разговору] или не позволят этого, но [следует лишь] стоять и слушать. И было бы гораздо лучше, если бы святые отцы повелели, чтобы не было [частных] разговоров меж двумя или тремя братьями, но лишь с должного позволения в присутствии всего братства или вышестоящих»[46]. Интересно, что изобретательные монахи прекрасно обходили этот запрет, тем более что при идеальном соблюдении безмолвия многое насущное переставало быть возможным, к примеру, приготовление пищи. Сохранился уникальный своего рода словарь, содержащий 118 жестов, которые следовало знать монахам, и их толкование. Вот фрагмент: «Чтобы обозначить блюдо из овощей, проведи одним пальцем над другим, как если кто режет овощи, которые собирается готовить. Чтобы обозначить кальмара, растопырь пальцы и затем соедини их, потому что кальмар состоит из многих частей. Чтобы обозначить иглу, ударь кулаком о кулак, ибо это знак металла, а после изобрази, что у тебя нитка в одной руке и игла в другой и что ты хочешь продеть нить в игольное ушко. Чтобы обозначить Пресвятую Богородицу, проведи пальцем по лбу от брови к брови, ибо это означает женщину. Чтобы обозначить нечто хорошее, все равно что, приложи большой палец к одной стороне челюсти, а прочие пальцы к другой, а затем мягко проведи ими вниз, к концу подбородка. Чтобы обозначить нечто дурное, приложи растопыренные пальцы к лицу, изображая, что это когти птицы, хватающие и дергающие что-то»[47]. Но мы отвлеклись.