Дважды Ники
Он сделал шаг ближе, и Ярина заставила себя не отступить.
— Но мне не плевать, — продолжил он, — когда весь этот страх начинает служить не мне, а кому-то ещё. Когда послы Мирослава вместо того, чтобы говорить со мной о продлении мира, шлют мне письма о «нравах моего двора». Когда моя чародейка становится поводом для сплетен по всем трём соседним княжествам разом вместо оружия в моих руках — потому что не сумела вовремя понять разницу между работой и удовольствием, или, что хуже, никогда этой разницы толком не знала. Ты дала повод врагам говорить о Чернолесье языком, которым десятилетиями никто не смел о нём говорить, Ярина. И дралась при этом с Млевом в моём собственном совете, как последняя дура, вместо того чтобы додуматься держать язык за зубами хотя бы на людях.
Ярина молчала — она не помнила, когда в последний раз ей нечего было ответить, — и не потому, что не было слов. Каждое из тех, что приходили на ум, звучало в её же голове как жалкое, бессильное оправдание.
Всеслав заговорил снова — всё так же ровно, но вновь по-деловому, тем спокойствием, с которым обычно решал всё, что касалось трона.
— Значит, так, — сказал он. — Оставаться при дворе в прежнем качестве ты больше не будешь. Разбойников на кострах я как любил смотреть, так и буду, — дело в другом: твоё лицо на этой площади теперь стоит мне дороже, чем я готов платить. Куда именно ты отправишься и чем будешь заниматься дальше — я решу в ближайшие дни, и решение это не будет предметом торга.
Он развернулся, направляясь к выходу из опустевшего зала, и лишь у самой двери обернулся ещё раз, окинув её последним, ничего не выражающим взглядом.
— Собирай вещи, Ярина, — сказал он. — Тебе понадобится дорожный сундук, а не бальное платье.
Дверь закрылась за ним тихо — заметно тише, чем хлопнула бы дверь после любого другого разговора в этом зале за последние годы, — а Ярина осталась стоять одна посреди совета, среди опрокинутых свитков и запаха гари от треснувшего стола, впервые за долгое время не имея ни малейшего понятия, что её ждёт дальше, и — что пугало её едва ли не больше самой неизвестности — ни малейшей возможности эту неизвестность изменить.
* * *
* Поветрие — старинное слово, означающее эпидемию, повальную болезнь.
Детинец — старинное название хорошо укреплённой центральной части древнерусского города, то же самое, что кремль.
Кресало — кусок металла, которым высекают искру из кремня, чтобы развести огонь без спичек.
Глава 9
I
К полудню у подножия Витой Башни собралось человек двадцать пять — толпа, по виду и составу разительно непохожая ни на что, что я успел увидеть в этом мире за неделю. Солнце уже пекло по-настоящему, пыль от вытоптанной множеством ног земли забивалась в горло, а люди то жались друг к другу, то демонстративно отворачивались — обычная неловкость чужих, согнанных в одно место общей нуждой. Здесь стояли рядом крестьянские парни в заплатанных рубахах — судя по мозолистым рукам и загорелым лицам, явно оторвавшиеся от полевых работ ради одного дня; несколько девушек, одна из которых держалась настолько прямо и настороженно, что я невольно вспомнил девушку с тракта; пара немолодых мужчин, один из которых опирался на клюку и, кажется, пришёл сюда больше ради любопытства, чем ради самой удачи; и с десяток людей неопределённого возраста и происхождения, в одежде получше — то ли младшие отпрыски городских ремесленников, то ли мелкие торговцы, решившие, что попытка ничего не стоит.
Очередь двигалась медленно, но организованно — у широких дверей у самого основания башни, там, где витой камень наконец выпрямлялся в обычную кладку, стояли двое: молодой мужчина в тёмно-сером плаще с вышитым на груди знаком, отдалённо напоминающим спираль, и женщина постарше, седая, с прямой спиной и тем отстранённым выражением лица, которое бывает у людей, повторяющих одно и то же в сотый, если не в тысячный раз.
— Заходят по одному, — вполголоса сообщил мне сосед по очереди, невысокий парень с плохо заживающим синяком под глазом — видно, не в первый раз пытает тут судьбу. — Внутрь, к камню. Потом сразу назад. Долго не держат: либо чувствуешь что-то, либо нет. Третьего не дано.
— А если да? — спросил я.
— Тогда отдельно позовут, к магистру отведут. А нет — выведут через другую дверь, скажут «не в этот раз», — он пожал плечами с той обречённой лёгкостью человека, для которого это уже не первое разочарование. — Я вот третий раз пробую. Может, сегодня повезёт.
Очередь продвигалась — минута, может, полторы на человека, — и я успел заметить, что выходящие через «другую дверь» ощутимо превосходили числом тех немногих, кого после короткого визита внутрь уводили куда-то в сторону, вглубь прилегающего к башне двора, — за то время, что я стоял, таких набралось от силы трое или четверо на добрых два десятка отказов. Не считая магии, вся сцена — неловкое молчание, косые взгляды исподтишка, всеобщая надежда, что уж сегодня-то повезёт, — мало чем отличалась от очереди за талоном в районной поликлинике где-то в другой моей жизни.
II
Когда до входа осталось человека три, я успел разглядеть внутреннее устройство через приоткрытую дверь — просторное, тускло освещённое факелами помещение, пропахшее воском и дымом чадящих факелов, в центре которого на невысоком постаменте покоился камень: серый, неровный, размером с крупный арбуз, испещрённый прожилками чего-то, что в свете факелов казалось то тёмно-зелёным, то почти чёрным, в зависимости от угла.
Моя очередь настала быстрее, чем я успел додумать план действий, — да и какой тут вообще мог быть план для человека, который понятия не имел, чего от него ждут.
Внутри, у самого камня, стоял ещё один служитель, постарше того, что был у входа: мужчина средних лет с усталыми глазами и тем же вышитым знаком на груди. Он коротко кивнул мне, не тратя времени на приветствия.
— Клади ладонь на камень. Ни о чём особенном не думай, ничего специально не вызывай — просто держи руку и жди. Не почувствуешь ничего за десяток вздохов — свободен, выход слева.
Я послушно положил ладонь на холодную, шершавую поверхность, ожидая, если честно, что вообще ничего не произойдёт, — за неделю в этом мире магия успела стать для меня фактом, но фактом чужим, наблюдаемым со стороны, как чужое ремесло за прилавком.
Несколько первых ударов сердца — вообще ничего. А потом пришло тепло: оно разгоралось медленно, будто нечто густое и тягучее просачивалось снизу вверх через саму ладонь. Тепло оказалось мягким, почти ласковым — вроде того ощущения, когда после долгого холода суёшь руки в горячую воду, — вот только источник был обратный: камень сам нащупал во мне что-то и потянул это на себя, вытягивая наружу через ладонь тонкой, но отчётливой нитью.
Служитель у камня, до этого смотревший на меня с профессионально-скучающим видом, вдруг подобрался — плечи расправились, скука слетела с лица в одно мгновение, а взгляд заострился.
Прожилки в камне, до этого момента едва заметные, начали разгораться — сперва одна, тонкая, у самого основания, потом ещё две, потом сразу с полдюжины, наливаясь тем самым тёмно-зелёным светом, который я принял поначалу за игру факелов. Свечение расползалось по камню всё быстрее, добираясь до самого верха, — и вместе с ним нарастало и тепло под моей ладонью, из приятного постепенно превращаясь в настойчивое, почти неприятное давление.
— Достаточно, — резко сказал служитель, кладя свою руку поверх моей и мягко, но решительно отрывая её от камня.
Свечение почти сразу начало гаснуть, сползая обратно вниз по прожилкам, туда, откуда пришло, — а я стоял, разглядывая собственную ладонь и ожидал увидеть на ней какой-то видимый след.
III
— Как давно тебя проверяли в последний раз? — спросил служитель, и в его голосе — впервые с начала беседы — прозвучало что-то, отдалённо похожее на интерес.
— Никогда, — честно ответил я. — Не местный. Пришёл издалека.
Он посмотрел на меня на удар сердца дольше, чем нужно для простого уточнения, потом коротко переглянулся с молодым в сером плаще, что стоял чуть поодаль, у стены, — и тот, похоже, всё это время наблюдавший за происходящим, слегка приподнял бровь.
— Обычно — десяток вздохов, — сказал служитель, глядя не то на меня, не то в пустоту перед собой. — Камень либо не отзывается вовсе, либо разгорается на одну-две жилки. Много — на треть. С таким откликом из десяти испытуемых девять станут в лучшем случае чародеями: выучат десяток фокусов, зажгут очаг без кресала, залечат порез — и дальше дорога не идёт. Тоже неплохая судьба, если ты из деревни, замечу. А у тебя за пять вздохов дошло до самого верха. Такое бывает у детей родовитых магов — тех, кто рос рядом с силой. Или у людей, что годами таскали на себе чужие артефакты. Но ты, по твоим же словам, ни с тем, ни с другим дела прежде не имел.
Он не спрашивал — скорее размышлял вслух, и в этом размышлении отчётливо слышалась та же нотка настороженного любопытства, что я уже слышал однажды от Горазда у ночного костра, когда воздух между соснами шёл рябью там, где никакого жара быть не могло.
— Значит, дар сильный, — выговорил я как можно спокойнее, хотя внутри что-то отчётливо напряглось: последнее, чего я хотел на входе в новый город, — это выделяться настолько, чтобы обо мне заговорили раньше, чем я успею понять, с кем вообще имею дело.
— Значит, дар необычный, — поправил он, чуть помедлив на этом слове. — Сильный дар мы видим не так уж редко — родовитые семьи это умеют разводить, как хлеб растить, а хороших чародеев из такого дара выходит по десятку на седмицу. А вот отклик такой скорости и глубины у человека без единого дня подготовки говорит не о запасе силы, а о том, годен ли ты стать настоящим магом, — из тех, кого на всё Чернолесье наберётся едва ли два десятка. За пятнадцать лет службы у камня я видел такое, дай бог, дважды. Оба раза это заканчивалось либо очень удачно для человека, либо очень плохо. Третьего было не дано.
Он махнул рукой куда-то в сторону молодого служителя, который уже шагнул вперёд, доставая из-за пазухи небольшую восковую табличку и что-то быстро на ней царапая.
— Гостята у входа проводит тебя к магистру Ратмире, — сказал он. — Она разбирается с такими случаями лично. И вот что, — он посмотрел на меня в упор, без враждебности, но с той прямотой, что не оставляла места недосказанности, — что бы дальше ни сказала магистр, о сегодняшнем не болтай на постоялых дворах. Люди с необычным откликом иногда становятся интересны не только Ордену.
IV
Молодой служитель — его звали Гостятой, и он коротко представился уже на ходу, — провёл меня через внутренний двор башни, мимо нескольких пристроек, судя по звукам и запахам изнутри, служивших то ли кухнями, то ли мастерскими, к отдельно стоящему невысокому дому у самого основания витой кладки.
Магистр Ратмира оказалась женщиной лет пятидесяти, невысокой, худой, с прямой, почти военной осанкой и цепким, изучающим взглядом, которым смотрят люди, привыкшие с одного взгляда решать, чего стоит человек, — без долгих разговоров. Она приняла меня в тесном, пропахшем чернилами и сухими травами кабинете, заваленном свитками и склянками, выслушала короткий доклад Гостяты, не перебивая, и лишь затем перевела взгляд на меня — и держала его так долго, что я всерьёз начал жалеть об отсутствии хоть какой-то легенды получше той, что придумал на ходу у ворот.
— Значит, ниоткуда, — сказала она наконец, и в этом «ниоткуда» звучало что-то заметно острее насмешки — та же настороженность, что я уже видел сегодня на лицах служителей у камня, помноженная на пятнадцать, а то и двадцать пять лет опыта, которого у них не было.
— Из-под Криницы, — повторил я привычную версию.
— Из-под Криницы приходят люди с плугами в руках и мозолями от косы, — сказала она, не сводя с меня взгляда. — А ты откликаешься на камень так, будто с рождения рос под артефактом, а не под соломенной крышей. Я не собираюсь сейчас выпытывать из тебя то, что ты, судя по лицу, не готов рассказывать первому встречному, — также добавила она чуть мягче, заметив, видимо, что-то в моём выражении. — У каждого своя история, и не все они для чужих ушей в первый же день. Но запомни: Орден ценит в учениках умения и способность научиться — россказни о происхождении его не интересуют. У тебя, судя по камню, есть и то и другое в количестве, которого я не видела давно. Дальше — тебе решать, как ты собираешься этим распорядиться.
— Я хочу учиться, — сказал я, и в этот раз в моём голосе не было ни капли наигранности. Первый раз за всю неделю я произносил вслух то, что действительно совпадало с тем, чего хотел на самом деле.
Ратмира кивнула — она явно ждала именно этих слов — и потянулась за чистым листом пергамента.
— Тогда с завтрашнего дня ты — младший ученик Витой Башни, — сказала она, обмакивая перо в чернильницу. — Кров и стол — за счёт Ордена, пока не докажешь, что достоин большего или меньшего. Первый месяц — не магия, а дисциплина: расписание, порядки, то, чему обучают всех без разбора дара. А дальше, если камень не солгал, дорога у тебя будет куда тяжелее, чем у большинства, кто проходит эти ворота. Не буду сейчас пугать тебя тем, что ждёт, скажу одно: те, кто выдерживает, потом не жалуются, что было легко. Посмотрим, из того ли ты теста, что не ломается.
Она подняла на меня взгляд ещё раз, и в её лице на мгновение проступило что-то, чему я не сразу подобрал название, — нечто среднее между подозрением и тревогой: так смотрят на редкую, но потенциально опасную находку, пока не решили, куда её деть.
— Как тебя звать, ученик из-под Криницы?
— Ники, — сказал я.
Она чуть помедлила — это имя показалось ей самим по себе странным, чужим для этих краёв, хоть и не режущим слух, — однако ничего не сказала, лишь вписала его в пергамент своим ровным, уверенным почерком.
Так, после пробуждения у безымянной реки, я обзавёлся в этом мире первым, что хоть отдалённо напоминало дом.
Глава 10
I
Снова армия, подумал я, ещё не успев толком осмотреться в тесной каморке, которую мне отвели в дальнем крыле Витой Башни, — с одним топчаном, сундуком для вещей и узким окном под самым потолком, из тех, что дают достаточно света, чтобы не спотыкаться в темноте, и достаточно мало, чтобы не забываться и не чувствовать себя дома. Пахло здесь холодным камнем и сыростью — тем безликим казённым духом, который, кажется, не меняется ни в одном из миров. То, что это система, я понял ещё до того, как магистр Ратмира сказала хоть слово про «расписание и порядки», — по одному-единственному взгляду, что меня обвёл старший ученик, встретившийся мне в коридоре по пути сюда: короткому, оценивающему, безразлично-цепкому взгляду. Такой взгляд я уже видел однажды — только что остриженным наголо, в казарме, куда меня привезли по повестке вместе с десятками таких же растерянных пацанов со всего района.
Лавировать в системах я умел всегда — это, пожалуй, единственный навык, который я вынес из года срочной службы почти в чистом виде, без единой поправки на то, что мир вокруг успел смениться на другой, где вместо командиров были магистры, а вместо устава — орденские порядки. Я и тогда, восемнадцатилетним, довольно быстро задал себе тот единственный вопрос, который на самом деле имеет значение в любой закрытой, иерархической системе. «Как выжить» — это было слишком просто и слишком мелко. Настоящий вопрос звучал иначе: что я могу из этого получить.
Когда на тебя орал сержант или ставили очередную бессмысленную, унизительную по замыслу задачу — начистить то, что и без того было чистым, простоять там, где стоять было незачем, — я не спорил и не огрызался. Я делался податливым, послушным, отвечал коротко и по уставу, — но вместе с этим, как бы невзначай, чуть выпячивал грудь вперёд, расправлял плечи, отвечал спокойно, с чуть грозной твёрдостью, которую сложно было спутать со страхом или заискиванием. Странным образом именно эта смесь — не сопротивление, но и не собачья покорность — располагала к себе быстрее и надёжнее, чем откровенная услужливость: я выполнял все поручения, обращался вежливо, ни разу не хамил в открытую, — и это давало мне свободу и пространство для собственного пути, которых не было у тех, кто либо ломался под системой полностью, либо воевал с ней в лоб и получал за это вдвое больше внимания, чем хотел.
При этом я прекрасно помнил, кем они все были для меня на самом деле: не наставниками и не людьми, чьё мнение имело хоть какой-то вес за пределами этих стен, — всего лишь овцами, дорвавшимися до временной власти вершить чужую судьбу, с которыми, тем не менее, приходилось считаться, потому что от их доброй или недоброй воли зависело слишком многое из того, что я контролировать не мог. Я не пытался сломать систему — это была бы война, в которой у меня не было ни единого шанса, — я просто учился находить в ней дыры и брать из этих дыр всё, что можно было взять, не привлекая при этом слишком много ненужного внимания.
С ровесниками и офицерами помладше приходилось иначе. Там одной вежливости и податливости не хватало — там время от времени требовалось показать силу, причём показать открыто, при свидетелях, чтобы это увидели и запомнили. Один раз, во втором месяце службы, когда сослуживец покрупнее решил, что я подхожу на роль удобной мишени для казарменного веселья, я вызвал его раз на раз перед всей ротой — совершенно расчётливо, безо всякой горячности, — и вышел на этот бой с той же холодной рабочей ясностью, что и на любой спарринг в зале. Дрался я недолго — свёл его удары в клинч, дважды достал в корпус, один раз в челюсть с сухим коротким звуком, и он сел на землю под общий гогот тех же самых людей, что минутой раньше гоготали над моей формой не по размеру.
Я тогда понял главное: сделав это один раз, при всех, ты больше не нуждаешься в том, чтобы делать это снова. Сам удар люди забывают быстро — в памяти остаётся то, к чему он может привести, — а в армии, особенно среди младших чинов, за формальными правилами следят далеко не так пристально, как принято думать со стороны, и выйти раз на раз часто ставит человека на место эффективнее любого рапорта командиру. После того боя мне хватило одного вечера, чтобы вернуть себе прежнюю, ровную, вежливую манеру общения, — но уже с той разницей, что теперь за этой вежливостью угадывалась вполне ощутимая тень — не пустое место, как раньше.
Такое сочетание — сила и податливость в правильной, постоянно меняющейся пропорции — открывало передо мной, как оказалось, куда больше дверей, чем открыла бы любая из этих двух вещей по отдельности. Будь я просто податливым, из меня бы вили верёвки — таких в любой системе используют первыми и без малейших сомнений. Будь я чистым бойцом, готовым воевать со всеми и каждым, кто перейдёт дорогу, — система рано или поздно раздавила бы меня своей массой, ей для этого не нужна была бы даже особая злоба, достаточно было обычной инерции. Единственный рабочий путь лежал между этими двумя крайностями — лавировать, подстраиваться, знать, когда быть тихим, а когда громким, и никогда не путать эти два состояния местами.
Со старшими офицерами, впрочем, вся эта тактика с демонстрацией силы не работала в принципе — там счёт шёл на совершенно другую весовую категорию, и любая попытка показать зубы обошлась бы мне слишком дорого. Там оставалось быть исключительно послушным, вежливым, невидимым настолько, насколько это вообще возможно для человека шести футов ростом, — благо, прямого общения со старшими чинами у рядового срочника было до обидного мало.
Теперь, стоя в тесной каморке Витой Башни с сундуком, топчаном и узким окном под потолком, я поймал себя на мысли, что вся эта наука вот-вот пригодится мне снова, только вместо сержантов и ротных будут магистры и старшие ученики, а вместо устава — орденские порядки, о которых я пока не знал ровным счётом ничего. Правила игры менялись в деталях, но не в самой сути: закрытая иерархия, чужая власть над твоим временем и телом, и один и тот же вечный вопрос, который я не переставал задавать себе с восемнадцати лет, — что я могу из этого получить, и какую цену я готов за это заплатить, оставаясь при этом достаточно тихим, чтобы не воевать с системой в лоб.
II
Первый же день дал мне возможность проверить, насколько мои старые расчёты применимы к новому месту.
Расписание, вывешенное на доске в общем зале для учеников, оказалось плотным до неприличия: подъём затемно, 10 минут общей разминки во дворе — как выяснилось, обязательной для всех без исключения, независимо от того, каким именно даром ты обладал, — потом хозяйственные работы, распределяемые по жребию между младшими учениками: колка дров, ношение воды, уборка в общих залах. После полудня — час чтения вслух орденского устава под надзором одного из старших братьев, скучнейшее занятие, которое, впрочем, быстро прояснило мне общую структуру Ордена: магистры во главе, за ними — полноправные маги, за ними — старшие ученики, проведшие в стенах Башни не один год, и, наконец, младшие, вроде меня, — низшая ступень лестницы, на которой полагалось быть тихим, исполнительным и по возможности незаметным.
Двор к рассвету промерзал так, что дерево под ногами звенело, а после колки дров пальцы ещё час не желали толком сгибаться.
К вечеру первого дня я уже успел вычислить негласную иерархию среди самих младших учеников — параллельную структуру, заметно менее формальную, чем орденская, но не менее реальную. Заправлял среди них плечистый, коротко стриженный парень по имени Кузьма — не самый талантливый, судя по обрывкам разговоров, но самый горластый и самый ранний из принятых в этом наборе, что в местной иерархии, как оказалось, значило почти так же много, как настоящая сила.
Кузьма подошёл ко мне сам, ближе к ужину, когда я разбирал свой скудный скарб у сундука, — неторопливо, той нарочитой походкой человека, привыкшего, что к нему подстраиваются первыми.
— Новенький, — сказал он, оглядывая меня с ног до головы тем же оценивающим взглядом, что я уже видел в коридоре у двоих других учеников. — Из-под Криницы, слыхал. Тут у нас, знаешь ли, заведено: новенькие первую седмицу воду таскают за старших. Традиция такая.
Я узнал этот тон мгновенно, по одной его конструкции — слова тут были почти ни при чём: проверка, брошенная небрежно, типа в шутку, с расчётом на то, что я либо смолчу и снесу, либо взорвусь и дам повод выставить себя горячей головой перед остальными в первый же день. Ни то ни другое меня не устраивало.
— Традиция интересная, — сказал я ровным, спокойным тоном, глядя ему прямо в глаза без вызова, но и без малейшей робости. — Только я её от магистра Ратмиры почему-то не слышал. Спросим у неё вместе? Уверен, ей будет любопытно послушать про местные обычаи.
Что-то в моём тоне — та смесь спокойствия и едва уловимой, но безошибочно читаемой готовности не отступить, которую я оттачивал ещё в казарме, — заставило Кузьму на долю секунды замешкаться. Двое или трое учеников поблизости, до этого делавшие вид, что заняты своими делами, теперь откровенно наблюдали за нами, ожидая, чем это кончится.
— Шутканул просто, — буркнул Кузьма после паузы, чуть громче, чем требовалось, явно рассчитывая сохранить лицо перед остальными неудачной шуткой, лишь бы никто не принял это за отступление. — Не кипятись, новенький.
— Я и не кипячусь, — бросил я, возвращаясь к своему сундуку и давая понять, что разговор уже закончен. — Просто предпочитаю слышать правила от тех, кто их устанавливает.
Он хмыкнул, бросил что-то невнятное себе под нос и отошёл, тяжело ступая по половицам, — не то чтобы побеждённый, скорее уже потерявший интерес к добыче, которая внезапно оказалась не такой уж лёгкой. Я знал по опыту, что это ещё не конец истории — с такими, как Кузьма, редко всё решается одним разговором, — но первый шаг был сделан ровно так, как я умел делать его лучше всего: без открытой войны, без единого удара, но и без малейшего намёка на то, что мной можно будет помыкать так же легко, как остальными новенькими.
Оставалось только ждать неизбежного момента, когда эта проверка перейдёт из слов в нечто более весомое, и быть готовым к тому единственному разу, после которого, если мой прошлый опыт хоть чего-то стоил в этом новом мире, вопрос о том, кто я такой здесь, больше можно будет не поднимать.
Глава 11
I
Проверка, как я и ожидал, не заставила себя долго ждать — Кузьма оказался из тех, кто проигранный словесный обмен запоминает надолго и просто ждёт более удобного случая, чтобы взять реванш.
Случай представился на третий день, ближе к вечеру, когда я тащил через двор две полные бадьи* воды — моя очередь по жребию, честная, без всякого подвоха, — и на узком, скользком от вечерней сырости мостке через хозяйственную канаву кто-то у меня за спиной то ли поскользнулся сам, то ли не особо старался удержать равновесие, врезавшись мне точно в плечо. Обе бадьи с гулким плеском ушли в канаву, а вместе с ними и половина моей рубахи оказалась в мутной, воняющей помоями жиже, натёкшей туда за день с кухонь и конюшен.