Последние опасные видения
Современные медики назвали бы это гиперсексуальностью.
Но вы об этом еще не знаете – и Эллисон тоже не знает.
Пока Харлан протискивается сквозь толпу танцоров в обтягивающей одежде, подсвеченных блестящим диско-шаром, ему машет сидящий у барной стойки тощий, жилистый черноволосый юноша в джинсах и черной кожаной куртке, надетой на голое тело. Это Сэл Минео, которого Харлан и многие критики считают одним из лучших актеров своего поколения. Он подходит к Харлану и протягивает ему руку.
– Вы – Харлан Эллисон? – спрашивает он. – Господи, это такая честь для меня. Я – ваш фанат.
У них много общего, они оба выросли на улицах, и поэтому за несколько недель после знакомства они подружились. 10 января 1968 года Харлан вместе с Сэлом и несколькими его друзьями участвует в одном празднестве.
Я позволю Харлану самому рассказать об этом, и сейчас его слова впервые появятся в печати:
По темной гостиной распространяется чувственный запах травы и тупо бубнит телевизор. В комнате полно людей, но на экран смотрит только один человек. На телеэкране юноша восемнадцати лет играет роль семнадцатилетнего юноши. Прядь курчавых волос небрежно свисает на лоб. Огромные влажные глаза и пухлые детские губы резко контрастируют с злобными, нелепыми фразами, которые он бросает инспектору по условно-досрочному освобождению. Молодой бунтарь на крошечном экране – Дино, только что вышедший из «Паркинсона», исправительного заведения для малолетних, и сейчас орет на Брайана Кита, Фрэнка Фэйлена и Джо Де Сантиса. Это «Дино», фильм 1957 года.
Сэл Минео смеется, глядя на себя. Человек, смотрящий на актера, смеется, потому что не такого ждешь от актера, дважды номинированного на «Оскар». Он усмехается, но сейчас, в этой темной гостиной, не 1957 год, а 1968-й, и сегодня Сэлу Минео исполняется двадцать девять лет.
Он помнит об этом, и в больших влажных глазах видна печаль. Сейчас с ним столько верных друзей, но ни один из них не будет рядом с ним восемь лет и один месяц спустя и ни один из них не понимает, что сейчас происходит с Сэлом. О, может, один понимает, но он – писатель, а всем известно, что писатели – козлы, которые пытаются увидеть глубокий смысл там, где его нет. Все видят, как парнишка в футболке на телеэкране грабит заправку, и это подкрепляет их подсознательную веру в легендарное прошлое хозяина дома; все они видят современную инкарнацию этого парнишки – молодого мужчину, которому только что исполнилось двадцать девять лет; у него усы, как у сержанта Пеппера, и ковбойская шляпа; он развалился на покрытом шкурой диване, он пьет черный кофе с двумя ложками сахара – и смеется над собой.
Пока гости разделяются на группы или уединяются в спальнях, Сэл забивается в угол и открывает душу Харлану, рассказывает ему о трагедиях своей жизни, и эти истории перекликаются с прошлым самого Харлана. К тому времени, когда серый дневной свет начинает просачиваться сквозь окно, они уже понимают, до какой степени похож их жизненный опыт и насколько мощные узы дружбы возникают между ними.
Несколько дней спустя, сидя с Сэлом за чашкой кофе в работающем круглые сутки кафе, Харлан просит разрешения взять у него интервью. При этом Харлан преследует и личный интерес: рассказав историю Сэла, он отчасти поведает миру и свою собственную.
Поначалу Сэл отказался, сказав, что в его истории нет ничего интересного, но Харлан настаивал, и через год после их первой встречи Сэл уже сидел в его гостиной, а в углу комнаты негромко жужжал катушечный диктофон.
– Расскажи мне все, – говорит Харлан. – Расскажи мне о том, что привело тебя сюда и почему ты выбрал свою профессию. Тогда люди смогут тебя понять.
Шибболет.
* * *Идут годы, и в моей коллекции появляются другие книги Эллисона: «Из страны страха» (From the Land of Fear), «Любовь – это просто слово «секс», написанное с ошибками» (Love Ain't Nothing But Sex Misspelled), «Зверь, в сердце мира о любви кричащий» (The Beast That Shouted Love at the Heart of the World) и «За гранью» (Over the Edge). Если я сомневался, правильным ли путем я иду, пытаясь стать писателем, его голос бросал мне вызов и направлял меня. Его книги я перечитывал так часто, что они уже начали разваливаться; и мне пришлось купить дополнительные экземпляры: один я ставил на полку, второй – читал.
В 1972 году, когда я окончил школу, сборник «Новые опасные видения» взорвал фантастику как жанр, снова объединил новых и известных писателей и бросил вызов статусу-кво. Упаковывая мою покупку, продавец сказал, что о третьем томе, «Последних опасных видениях», будет объявлено в 73-м, а выйдет он не позднее чем в 74-м.
Уже собираясь уходить, я заметил стеллаж, на котором стояли получившие признание критиков романы Воннегута, Рота, Энтони Берджесса, Роальда Даля и Айры Левина – писателей, которым удалось держаться на грани между серьезной и жанровой литературой. Харлан занимался практически тем же самым, особенно в ранних произведениях, но рассказы редко оказывали такое же мощное воздействие на культуру, как романы. Рецензии на романы выходили в крупных изданиях, романам было проще попасть в библиотеки и университетские списки литературы. Сделать по-настоящему значимую карьеру в литературе можно было только в том случае, если ты писал романы.
Почему же такой талантливый писатель, как Эллисон, публиковал только рассказы?
* * *Лето 1974 года. В «Стране чудес Эллисона» – доме Харлана в Шерман-Оукс – много интересных комнат, в том числе тайное помещение, где прячутся призывники, которые отказались воевать во Вьетнаме и решили бежать в Канаду. Но бо́льшую часть времени Харлан проводит наверху, в своем двухэтажном кабинете, наполненном книгами, фотографиями, наградами, музыкой и реликвиями. Отверстие размером пять на пять метров в центре второго этажа позволяет заглянуть в бильярдную на первом этаже; оно окружено деревянным стеллажом высотой по пояс – именно там Харлан держит свои незаконченные работы. В данный момент стеллаж почти полностью заполнен более чем сотней рассказов, которые он купил для «Последних опасных видений». Это текст объемом почти семьсот тысяч слов, который будет поделен на три тома. Одни лишь эссе и предисловия, которые Харлан собирался написать для этой книги, составят еще не менее ста тысяч слов – объем целого романа, – и в результате сборник станет самым крупным литературным проектом из тех, над которыми работал Эллисон. Это будет Эверест его долгой карьеры.
Была лишь одна крошечная проблема: на календаре 1974 год, и книга уже должна выйти в свет. Но неотредактированные, напечатанные на машинке рукописи ни на шаг не приблизились к публикации с тех самых пор, как Харлан их купил. Тексты можно было легко сложить в коробку и поставить ее куда-нибудь подальше или убрать их в один из огромных шкафов, которые стоят по периметру комнаты, но Харлан держит их на виду, надеясь, что вид рукописей вдохновит его на то, чтобы довести дело до конца. Их присутствие лишь усиливает его депрессию и ощущение безнадежности.
В прошлом ему удавалось писать большие произведения, однако результаты никогда его не удовлетворяли. Немногие короткие романы, опубликованные под его именем, в том числе несколько чрезмерно драматичных книг о подростковых бандах, на всю жизнь стали для него источником стыда. Роман о рокабилли «Поцелуй паука» (Spiderkiss, 1961) можно было назвать почти приемлемым, но «Судья» (Doomsman, 1967) оказался таким плохим, что когда какой-нибудь фанат просил поставить автограф на этой книге, Харлан разрывал ее на части и говорил, что вернет потраченные на нее деньги.
Хотя романы и были плохими, но Эллисон, по крайней мере, сумел их дописать. Однако в последние годы ему становилось все сложнее сосредоточить внимание на тексте объемом с целую книгу. Он мог найти в себе силы, чтобы сфокусироваться на рассказах, которые можно написать за один подход, но по непонятным причинам его концентрация внимания уменьшилась настолько, что даже мысль о романе, и тем более – большом, причиняла ему боль. Поэтому необходимость заняться таким огромным проектом, как «Последние опасные видения», погружала его в депрессию. Пока что ему удалось закончить только вступление к рассказу «Военные истории» Эда Брайанта – одно из более чем сотни вступлений, которые он собирался написать.
«Напиши предисловие ко всей книге, – решает он. – Оно – самое длинное. Если сделаешь его, с остальными разберешься в два счета. Не думай о том, что нужно лезть на гору, а просто делай шаг за шагом до тех пор, пока гора не закончится».
Он вставляет чистый лист высокосортной бумаги в пишущую машинку «Олимпия», собирается с мыслями и начинает печатать.
Когда эндорская ведьма соблазнила Волшебника из страны Оз
Харлан Эллисон
В Манхэттене, на перекрестке 47-й улицы и Второй авеню, на Даг-Хаммаршёльд-плаза стоит чудесная скульптура Класа Олденбурга под названием «Гигантская мышь». Ее высота восемнадцать футов, у нее красное ухо диаметром девять футов. Она очень забавная, и кроме того, она – превосходное произведение искусства.
Клас Олденбург считает ее примером того, как масштаб влияет на форму. Посмотрите на крошечную фотографию этой скульптуры, и тогда вы поймете, что он имеет в виду. Фотография вызовет у вас смех, но если вы – как я в мае 1974 года – встанете рядом с ней, то шутка покажется вам не смешной, а гнетущей. В этот миг скульптура становится просто Произведением Искусства без улыбки. «Мышь» нравится мне больше всего, когда до нее полквартала.
Сейчас, когда я пишу это вступление к последнему тому «Опасных видений», прошло восемь лет и восемь месяцев со 2 августа 1965 года, когда стартовал данный проект. Когда вы будете читать мои слова, от замысла до кульминации пройдет не менее десяти лет. Я стоял совсем близко к Огромной мыши под названием «Опасные видения», и честно вам скажу – я с радостью отойду подальше, сяду на бордюр и полюбуюсь монументом с безопасного расстояния. Здесь, в этой книге, много Искусства, но искренне улыбнуться ему я не могу. Работать над этой книгой слишком тяжело.
Один из тех, кто пишет мне письма с оскорблениями, недавно попытался, словно голубь, сбросить на меня порцию своего помета: он заявил, что вторая часть «Опасных видений» – «Новые опасные видения» – его страшно разочаровала, поскольку в книге полно историй, которые он не понимает. При этом он неосознанно развил аналогию, использованную мной в данном вступлении, заметив: «Гора родила мышь». Хе-хе…
Возможно, он бы не стал мне подыгрывать, если бы знал, что над моим столом висит табличка со словами Дональда Бартельми: «Задача художественной литературы – создать маленький пушистый объект, который разобьет тебе сердце».
Я трудился почти десять лет и – аллилуйя! – я…
И вдруг – на середине предложения – все останавливается.
«Ну, давай же, – думает Эллисон. – Ты справишься».
Но слова упрямо отказываются ложиться на бумагу, и после долгих мучений он выключает свет, оставляя незаконченную страницу в пишущей машинке. «Завтра я начну снова. А может, займусь другим вступлением».
Дни превращаются в недели, недели – в месяцы. Телефон звонит не умолкая: издатель, фанаты и критики – особенно критики – клеймят его позором из-за задержки, тем самым усиливая стресс, который лишь ухудшает ситуацию. «Что с тобой не так? – спрашивают они. – Ты обещал нам книгу. В чем дело?»
Но как он может разъяснить ситуацию, если сам не может в ней разобраться?
«Я не могу. Почему – не знаю. Просто знаю, что не могу, вот и все».
В течение нескольких долгих лет он каждое утро будет идти к своему рабочему столу, мимо полок, на которых лежат рукописи, предназначенные для «Последних опасных видений». И он будет думать: «Сегодня я возьму один из рассказов и снова полезу на гору».
Но они останутся там же, где и раньше, и постепенно, понемногу, у него возникнет холодная и твердая уверенность, похожая на смертельный диагноз: забраться на эту гору он не сможет.
Он напишет только вступление к рассказу Эда Брайанта.
* * *В 1976 году, когда я учился на психолога в Университете Сан-Диего, я решил рискнуть и попытаться заработать на жизнь писательским трудом. Следующий год вышел чудовищно тяжелым, я постоянно получал отказы от издательств и жил в нищете, но слова Харлана поддерживали меня. Его эссе в «Приближении к забытию» (Approaching Oblivion), «Историях птицы смерти» (Deathbird Stories) и «Вострясение» заставляли меня писать лучше, становиться лучше как личность и не слушать тех, кто радовался моим неудачам. Если бы не его слова, бремя, которое я взвалил на себя, точно бы меня раздавило.
«Я ни разу не видел этого человека, но я в неоплатном долгу перед ним, – не раз думал я. – Надеюсь, когда-нибудь я сумею рассказать ему об этом и найду способ оказать ему ответную услугу».
Я понятия не имел, куда приведет меня эта мысль.
* * *4 января 1976 года. В «Страну чудес Эллисона» доставили коробку: редактор Терри Карр прислал сигнальные экземпляры антологии «Вселенная 6». Главное произведение данного сборника – рассказ Харлана «Вино простояло открытым слишком долго, и воспоминания выветрились» (The Wine Has Been Left Open Too Long and the Memory Has Gone Flat), который Харлан собирается включить в свой следующий сборник «Странное вино» (Strange Wine). Он выдает рассказы на-гора с феноменальной скоростью, продает их журналам, посвященным фантастике, а составляет коллекции – практически по одному сборнику в год. Число наград на полке за его столом растет, но каждая новая «Небьюла» или «Хьюго» не могут его удовлетворить. Мир «большой» литературы забыл его, и Харлана все больше злит то, что его считают писателем-фантастом. Да, он пишет фантастику, но кроме того у него есть произведения в жанре нуар, фэнтези и магического реализма. Это настолько важно для Эллисона, что однажды он ушел со съемок телешоу просто потому, что в субтитрах его назвали «фантастом».
Он твердо намерен прорваться обратно в «серьезную» литературу, но в этом ему поможет только произведение объемом с роман, или «литературное произведение»; река, разделяющая его желание написать роман и способность это сделать, по-прежнему слишком широка, поэтому остается только второй вариант. Эллисон мечтает о том, что однажды его произведение появится в ежегодной антологии «Лучшие американские рассказы»… но если честно, то какие у него шансы?
* * *13 января. Харлан и Сэл Минео обедают в ресторане «Бен Франкс» на бульваре Сансет в Голливуде. Позднее Харлан так описал эту встречу, которая навсегда осталась в его памяти:
Кривляясь и улыбаясь, словно бука, Сэл сказал: «Меня убьют. А может, я попаду под колеса грузовика. У меня такая жизнь, что это просто неизбежно». Мы оба рассмеялись, понимая, что он просто дурачится. Каждый из нас время от времени несет подобную чушь.
12 февраля. Почти ровно через месяц после той встречи Сэл паркует свою машину в узком переулке в Голливуд-Хайтс. Когда он поворачивается, из темноты на него бросается человек, вонзает нож в его грудь и убегает. Сэл, истекая кровью, зовет на помощь и умирает еще до приезда «скорой». Время смерти: 21:43.
23:00. Горе и ужас пришли в «Страну чудес Эллисона». Я включил вечерние новости на 2-м канале и увидел накрытое простыней тело Сэла, которое лежит в переулке. Он лежит на земле, и многим уже не удастся вернуть ему долги. Мне показалось, что я тоже в долгу перед ним.
Харлан потерял не только хорошего друга, но и родственную душу. А когда он узнал, что его больной матери жить осталось совсем недолго, то еще глубже погрузился в пучину депрессии. Пытаясь найти то, что вытащит его из тьмы, Харлан обнаружил коробку с пленками – на них были записаны интервью, которые он взял у Сэла. Эти истории умрут вместе с Сэлом, если только Харлан не изложит их в книге, которую поклялся написать.
В течение почти всей своей карьеры Сэл Минео постоянно давал повод для сплетен – обо всем, от привычки сорить деньгами до его сексуальной ориентации; написав эту книгу, Харлан расставит все точки над «i», а также сможет разобраться со своим горем и дать выход своим чувствам, связанным с приближающейся смертью матери. Но для того чтобы изложить эту историю как полагается, нужно написать большую книгу, а это у него уже давно не получалось.
Харлан заставляет себя сесть за машинку. «Я справлюсь, – говорит он себе. – Я должен это сделать: ради Сэла, ради матери, ради самого себя. Поэтому я это сделаю. Точка».
Он начинает:
Сэл Минео: Смерть мечты
Автор – Харлан Эллисон
Сэл лежит на спине в переулке, истекая кровью. Нож с широким лезвием вошел почти в самый центр сердца. Убийца знал, куда ударить; наверняка у него был опыт рукопашных боев – может, он получил его во Вьетнаме, а может, на улицах. Один удар стального клинка, и минуту спустя Сэл уже смотрит в холодное небо Лос-Анджелеса, а поток его крови медленно ползет по переулку – пятнадцать, двадцать пять футов по направлению к Альта-Лома-террейс.
Он мертв, и тысячи людей, которые его знали, которые подчеркивали, что они – его друзья, которые брали у него деньги, когда он был богат и не мог никому отказать, не оказались рядом с ним, когда его дела пошли плохо, когда он нуждался… миллионы, которые видели его на кино- и телеэкранах… проныры, которые втянули его в сомнительные сделки и разбогатели на комиссионных… агенты, адвокаты и импресарио, которые лишили его 10 процентов жизни… гладкие загорелые суккубы и инкубы, которые столько лет шептали ему нежные слова… Где они? Их нет на западе Голливуда, на стоянке за домом 8563 по Холлоуэй-драйв. Их нет там в 21:43 в четверг 12 февраля 1976 года менее чем в трех часах до пятницы 13-го. Они всегда были рядом с ним – но не сейчас.
Этот парнишка из Бронкса, который стал самым первым! Настоящим! Подростковым! Идолом! Сейчас, в последние мгновения своей жизни, совсем один. Господи, он лежит на асфальте, ноги – на запад, голова – на восток, левая нога подвернута, правая вытянута, левая рука придавлена телом. Он совсем один, и его последние слова все еще звенят в пустом переулке; они – на самом деле, последние слова в жизни любого человека – звучат все тише и тише. Помогите. Помогите. Помогите. Они звучат все тише.
Он умер, и ох, как же нам его не хватает.
А затем, позже:
Не знаю, как вы, но я ненавижу книги и статьи, написанные горничными и вторыми помощниками секретарей, которые хотят нажиться на смерти известных личностей. Меня тошнит от книг о Говарде Хьюзе, Мэрилин Монро или Джеймсе Дине, написанных литературными упырями. Я могу поклясться вам только в одном: я пишу данный текст, потому что обещал это Сэлу, – я пишу этот текст, чтобы расквитаться с другом и чтобы послать в задницу все статьи о нем, которые выйдут в желтой прессе.
Я пишу о Сэле с любовью, но это не значит, что буду лгать или приукрашивать его жизнь.
Я пишу о Сэле Минео с горячей нотой горечи в голосе, потому что мы с Сэлом были друзьями. Сейчас, когда я пишу эти слова о друге, который умер всего полгода назад, моя мать умирает в одной из больниц Майами.
Ей семьдесят шесть, и врачи не дают ей умереть. После пяти обширных инфарктов и бесчисленного множества инсультов она оказалась в коме. Ничего не поступает в мозг, и она парализована. Она превратилась в овощ, она фактически мертва, но эти суки не хотят отключить систему жизнеобеспечения. Я сижу здесь и пишу о Сэле, чтобы как-то себя занять, и жду, когда позвонит моя сестра, которая временно – по крайней мере, я молю бога о том, чтобы это было временно, – поселилась у платного телефона рядом с палатой моей матери в Кардиологическом институте Майами.
Надеюсь, вы простите меня за то, что я не могу отделаться от мыслей о смерти.
На следующий день он возвращается к пишущей машинке; его переполняет энергия, слова текут рекой, он твердо стоит на земле, и он впервые уверен, что сможет это закончить. Он продолжает писать:
Человек умирает, и вам приходится как-то с этим разобраться. Вам приходится задавать себе вопрос: «Что означает смерть этого человека?» Моей матери, Сэла Минео, последнего из тех, кого вы потеряли. Что она означает? Почему – если не считать горя от того, что мы потеряли неповторимого человека, которого никогда больше не будет, поскольку каждый из нас – сосуд качеств, которые невозможно воспроизвести в точности, почему нас должно волновать, что умерла старушка из Майами или потускневшая голливудская звезда?
Потому что иногда за людьми тянется шлейф из ложных обвинений, и даже через восемьдесят пять лет после того, как суд оправдал Лиззи Борден, большинство до сих пор верит, что она сорок раз рубанула свою мать топором. Потому что люди в своей массе верят в миф, а не в реальность, а этого, возможно, достаточно, чтобы исказить хронику событий – если не в Раю, или Где-то Там, то уж точно на Земле. А Сэл был слишком хорошим парнем, чтобы его запомнили таким, в каком виде «Тайм» решила слить его за борт.
Это мой способ отплатить добром за добро. Так я возвращаю свой долг Сэлу, потому что мы с ним были друзьями. Не настолько хорошими, как нам хотелось, мы не общались постоянно, хотя и собирались… Мы оба постоянно куда-то убегали – то в один проект, то в другой.
Сэл Минео был настоящим оригиналом, крайне сложным человеком с прекрасными мечтами. Он любил людей и был куда лучше, чем ему дозволялось. Он умер, когда его жизнь уже пошла под откос – из-за своих собственных слабостей, из-за своих достоинств и того факта, что он, к своему глубочайшему несчастью, оказался одним из тех, кто повелся на блеск фальшивого золотого слитка под названием «Голливуд».
Но когда Харлан добирается до двадцать первой страницы, депрессия, с которой он сражался много лет и которая усилилась после смерти Сэла, завладевает Харланом и уже не ослабляет хватку.
Поток слов останавливается. Книга останавливается.
Харлан откидывается на спинку стула и в ужасе смотрит на чистую нижнюю треть двадцать первой страницы. Все не должно закончиться вот так. Только не в этот раз, только не с этой книгой.
Харлан часто говорил: «Работа писателя – не просто то, чем я занимаюсь. Это я сам. Это моя отличительная черта». Работа писателя – это его жизнь, его карьера, идентичность, его душа, его спасение. Но если он не может придумать слова, если он не может закончить текст, то кто он? Зачем он? Да, у него и раньше был творческий кризис, и да, «Последние опасные видения» все еще лежат на полке в его кабинете, но они – просто выдуманные истории. А вот это – реальность; этот текст о Сэле, о его жизни и их дружбе, обо всем том, что это означает. Если он не напишет его, то Сэл словно умрет еще раз.
Я не уйду. Я не уйду, пока не напишу это.
Часы тикают. В огромных конденсаторных динамиках, которые висят позади него, играет джаз. Идут часы, наступает вечер, а слова не появляются. Капитулируя перед ужасной правдой – перед тем фактом, что книгу невозможно дописать, – перед тем фактом, что она не будет завершена, – Харлан спускается по длинной винтовой лестнице в бильярдную на первом этаже, затем идет в спальню и, раздевшись, залезает под простыню. Он хочет спать, но депрессия не дает заснуть.
Да что со мной не так, черт побери?
8 октября. Шесть недель спустя умирает Серита, мать Харлана.
От этого удара он так и не оправился.
* * *Хотя на тот момент я еще не продал издательствам ни одного рассказа, к 1980 году в разных газетах и журналах, и в том числе в «Лос-Анджелес таймс», вышло почти сто моих статей. 1 апреля 1981 года я решил, что пора «сделать решительный шаг», и вместе с Кэтрин Дреннан – писательницей и моей невестой – отправился в Лос-Анджелес и впервые в жизни оказался в одном городе с Харланом. Узнав о том, что он регулярно читает свои произведения и раздает автографы в книжном магазине «Опасные видения» в Шерман-Оукс, я попросил Артура Байрона Кавера, который владел магазином вместе с Лидией Марано, познакомить меня с Эллисоном. Он великодушно согласился.
Никогда в жизни я не нервничал так, как в тот вечер. Поскольку у меня были серьезные пробелы в области светских манер, я постоянно репетировал свои фразы, чтобы они звучали достаточно спонтанными.
Когда мы с Кэтрин прибыли – на двадцать минут до намеченного срока, конечно, – у магазина уже стояла длинная очередь фанатов. Когда мы зашли в «Опасные видения», Артур познакомил нас с писателями, которые тоже прибыли на мероприятие, в том числе с Майклом Ривзом, Леном Уэйном, Марвом Вулфменом, Мелом Гилденом и Стивеном Барнсом. Некоторые из них входили во «внутренний круг» друзей Харлана, а остальные были приближенными, надеявшимися в этот внутренний круг попасть.