Последние опасные видения

А я? Я никого не знал; я писал статьи для прессы, а не романы и не сценарии; кроме того, в город я приехал недавно и никакого своего круга у меня не было.

Я в лучшем случае был прилипалой.

Через десять минут после назначенного времени с улицы донесся шум: прибыл Харлан. За последующие годы я выяснил, что шум – это просто слово «Харлан», написанное с ошибкой.

– Ну конечно, он опаздывает, – заметил Артур, криво ухмыляясь. – Харлан всегда опаздывает. Именно так его можно отличить от остальных.

Голос Харлана летел по улице, пока он, словно артист, «работал с аудиторией» – шутил, позировал перед фотокамерами, распекал фанатов за малейшие оплошности, реальные и воображаемые, и, в общем, был яркой и очень громкой личностью. Он не умолк и после того, как зашел в магазин:

– Обложка! Иллюстрации! Какой-то козел припарковался на моем месте! Че-за-дела-вообще?! Пойди и убей гада!

Он уже был повсюду – пожимал всем руки, окликал знакомых и обрушивал на всех, кто оказался на его пути, поток доброжелательной чепухи. Энергия, которая окружала его, была осязаемой, мощной, электризующей и грозной; он оказался именно таким, как я себе его воображал, и даже превзошел мои ожидания. Он был стихией, силой хаоса, свободно перемещающейся в пространстве.

Он был Харланом Эллисоном.

На протяжении следующих трех часов он поддерживал этот уровень энергии – говорил, шутил, рассказывал о чудовищно опасных ситуациях, в которые влипал, думая, что всегда сможет уладить дело с помощью кулаков; он вступал в перепалку с каждым, кому хватало глупости бросить ему вызов, и уничтожал оппонента восхитительной едкой репликой. Харлан говорил быстро, словно аукционист, который надеется на большие комиссионные; он переходил с одной темы на другую со скоростью света, а затем возвращался к исходной и продолжал как ни в чем не бывало, и даже ускорялся. Три часа. Без остановки.

Я признался одному из писателей, что происходящее меня поражает.

– Ну, Харлан всегда такой, – ответил он. – Его переполняет безумная энергия. Он, похоже, никогда не останавливается.

Где-то в глубине моего сознания зашевелилась какая-то мысль, которую я никак не мог вытащить на поверхность. Картина показалась мне знакомой.

Ты читаешь Эллисона с двенадцати лет. Разумеется, картина кажется тебе знакомой.

Вечер продолжался, и толпа начала расходиться, унося с собой книги с автографами. Пока Харлан был в туалете, Артур подошел ко мне.

– Сейчас я вас познакомлю, – сказал он. – Если он что-то скажет, не обижайся. Он вот такой, и его не переделаешь.

Супер. Ну, значит, можно расслабиться.

Когда Харлан появился в поле зрения, Артур вытолкнул меня вперед и положил руку мне на плечо.

– Харлан, это Джо Стражински. Джо, это Харлан.

– Привет, Спарки[1], – сказал Харлан, каким-то образом умудряясь смотреть и на меня и мимо меня, словно оценивая, достаточно ли я интересен, чтобы привлечь его внимание. – Как дела?

Внезапно все мои заготовленные фразы потеряли смысл.

Как сказать незнакомому человеку, что он – самая важная персона в твоей жизни, даже более важная, чем твой родной отец, хотя это, если честно, так себе сравнение? Как одной фразой объяснить, что именно значат для тебя его произведения? Как выразить свою благодарность и уважение? Как проявить благодарность, не подлизываясь, как поклясться в верности человеку, если для него ты – практически чужак?

– Привет, – выдавил из себя я.

Он ждал. Удиви меня.

– Я обожаю ваши произведения, – сказал я.

Он кивнул.

– Обожаю все ваши – особенно вступления, они помогли мне пережить тяжелые времена, и я просто хочу поблагодарить вас за это.

Я услышал, как где-то в его голове звякнул таймер: «динь!» – и Харлан протянул мне руку.

– Спасибо, чувак. Премного благодарен.

И он пошел общаться с бесконечно более интересными людьми.

– «Дюпарс»! – воскликнул он чуть позже, обращаясь к членам своего внутреннего круга. Они весь вечер ждали этого приглашения. – Мы едем в «Дюпарс», – повторил он, имея в виду круглосуточный ресторан, располагавшийся неподалеку, в Студио-Сити. – Кто со мной?

Люди из ближнего круга подняли руки. Остальные молчали, прекрасно понимая, что вызывать огонь на себя не стоит.

– Вперед! – сказал он, и магазин почти мгновенно опустел.

– Будут гулять до трех часов, – сказал Артур, вместе с Линдой принимаясь за уборку. – Клянусь богом, он никогда не спит. Не знаю, откуда у него столько энергии.

Как только он это сказал, два факта, которые разыскивали друг друга в моей голове, наконец-то сложились в единую картину. Первый – непрекращающееся шоу, которое было в меньшей степени признаком хорошего настроения и в большей – маниакальным поведением: компульсивным, чрезмерным. Эллисон постоянно стремился услышать смех, увидеть выражение шока на лицах, получить обратную реакцию.

Вторым фактом был документальный фильм, который я посмотрел, когда учился на психолога: интервью в больнице с пациентом, у которого в то время был маниакальный период.

Вайбы были точно такие же: громкий голос, непрекращающийся монолог, возбужденное состояние и неспособность усидеть на месте, нулевая устойчивость внимания, потребность переходить от одной темы к другой; настроение повышенное, эйфорическое, порой почти истерическое.

Убери свой диплом и прекрати анализировать людей, – подумал я, когда мы с Кэтрин вышли из магазина на ночную улицу. – Сфокусируйся на том, что важно, например, на том, что ты упустил шанс произвести впечатление на человека, которого ты уважаешь больше всего.

Идиот.

Кроме того, если у него мания, или маниакально-депрессивный синдром, это наверняка кто-то уже заметил. Ему должны были об этом сказать, верно?

Термин «биполярное расстройство» впервые появился в 1980 году, в третьем издании «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» Американской психиатрической ассоциации. До того данное заболевание было более известно как «маниакально-депрессивное расстройство». Симптомы и признаки заболевания весьма специфичны – и в том, как они проявляются изначально, и в том, как они меняются со временем.

Первая фаза биполярного расстройства часто начинается в детстве и продолжается у взрослого человека: она характеризуется переходами от мании, для которой свойственны энергичность, обаяние, юмор, но при этом также агрессия, возбуждение и нетерпеливость – к настроению, уровень которого кажется более нормальным. Все это перемежается периодами депрессии. К числу ключевых симптомов на данном, первом этапе также относятся:

1. Сниженная потребность в сне;

2. «Скачки» мыслей и ускоренная речь;

3. Возбужденность и нетерпеливость;

4. Самоуверенность;

5. Импульсивное и рискованное поведение;

6. Гиперсексуальность.

Следующая фаза биполярного расстройства начинается во второй половине жизни человека; больному все сложнее поддерживать в себе состояние мании, которое он и окружающие стали считать нормой; попытки сохранять высокий уровень энергии вызывают ощущение истощенности и делают человека раздражительным. Мания не столько угасает, сколько мутирует; эйфория уступает место гневу. Похожий уровень громкости, но частоты уже другие. Моменты нормальности все еще возникают, но реже, и их продолжительность тоже уменьшается. Главную роль начинает играть депрессия. Иногда человек пытается поддерживать свой имидж и ведет себя так же энергично, как и раньше, но поскольку путь к приятным мыслям поглощен депрессией, юмор и обаяние часто превращаются в непредсказуемость, иррациональность, импульсивность и гнев. В попытке вызвать «мощную реакцию», которую человек получал ранее, он может вести себя неподобающе, не понимая, что теперь «мощная реакция» вызвана оскорбительным поведением, а не юмором. Постепенно действия этого человека становятся все более неуместными и в конце концов приводят его к саморазрушению.

В число ключевых симптомов на втором этапе входят:

1. Чувство подавленности, безнадежности, отчаяния и депрессии.

2. Отдаление от друзей и родных.

3. Отсутствие интереса к работе и хобби.

4. Изменение аппетита и сна (часто человек слишком много спит или целыми днями лежит в постели).

5. Проблемы с памятью, концентрацией и способностью принимать решения.

6. Навязчивые мысли о смерти и самоубийстве.

Мне совсем не хотелось становиться частью «ближнего круга», поскольку мне казалось, что все остальные постоянно сражаются за место в нем. Я просто хотел рассказать Эллисону о том, что значат для меня его работы, что он стал для меня источником вдохновения, что я в огромном долгу перед ним и готов сделать все, чтобы вернуть ему этот долг. Но возможности сделать это никак не возникало. Я посещал его лекции и мероприятия, на которых Харлан раздавал автографы, я здоровался с ним и благодарил его, когда он подписывал мои книги, но не более того.

Но каждый раз, когда я видел его, мне становилось все более очевидно, что с ним что-то не так, и в моей голове постоянно вспыхивали слова «биполярное расстройство».

Оставь эту тему в покое. Ты его не знаешь, и это не твое дело. Возможно, он уже пытается решить эту проблему.

Кроме того, мне нужно было заниматься своей собственной карьерой. Все мои знакомые писали сценарии для анимационных фильмов, и, когда моя карьера в журналистике полетела под откос, я тоже решил попробовать себя на новом поприще и вскоре оказался в съемочной группе «Хи-Мена и властелинов вселенной», а затем «Непобедимой принцессы Ши-Ра». В феврале 1986-го я уже перешел в группу, которая работала над «Настоящими охотниками за привидениями». Дела шли хорошо.

Но для Харлана 1986-й был жутким годом.

В декабре 1985-го он в знак протеста против цензуры ушел с поста творческого консультанта в возрожденном сериале «Сумеречная зона», который выходил на канале CBS. В результате его доходы резко сократились; ситуация осложнялась тем, что он не смог написать оригинальные сценарии для сериала. Из трех сюжетов Эллисона, которые вышли в том сезоне, только один, «Паладин потерянного часа», был создан специально для шоу; остальные были адаптациями его рассказов, написанными Аланом Бреннертом. Чтобы объяснить снизившуюся производительность, Эллисон начал говорить людям, что страдает от синдрома хронической усталости, хотя этот диагноз ему никогда не ставили. Он выбрал данное заболевание, потому что оно позволяло при необходимости снять с себя ответственность, не было связано с серьезными психическими проблемами и, кроме того, оставалось абсолютной загадкой для знакомых Эллисона.

Еще один удар он получил пять месяцев спустя: 6 мая от рака умер его близкий друг – Майк Ходел, ведущий радиошоу «25-й час». Болезнь развивалась так стремительно, что 47-летнего Ходела не стало всего через несколько недель после того, как ему поставили диагноз.

Когда Майк внезапно умер, Харлан словно снова оказался в квартире дома 89 по Хармон-драйв, где умер его отец. 6 июня, когда он появился на писательской конференции в Лейк-Эрроухед, было ясно, что он все еще горюет.

Мы с Кэтрин почти никого не знали из присутствующих, поэтому в ходе той конференции мы часто общались с Сьюзен Тот – новой (а также последней) возлюбленной Харлана. Она была потрясающе юморной и умной и во всем идеально подходила ему. Мы приехали посмотреть на Харлана, но пока Харлан был занят, мы познакомились с Сьюзан, и в результате между нами завязалась дружба, которая длилась несколько десятилетий.

В конце той недели Харлан вернулся в Лос-Анджелес, чтобы участвовать в судебном процессе: в одном из интервью он пошутил про другого писателя, и тот, оскорбившись, подал на него в суд за клевету. Разбирательство затянулось на несколько месяцев; все это время Эллисон был вынужден платить адвокатам, и деньги на его банковском счете стремительно таяли.

Однажды один из наших общих друзей сказал, что ситуация накаляется.

– У Харлана почти закончились деньги. Он боится потерять дом.

Я не мог этого допустить, и поэтому под руководством Кэтрин мы организовали для Харлана «прожарку», которая прошла в Пресс-клубе Лос-Анджелеса 12 июля 1986 года. Рекламный плакат для мероприятия создал знаменитый художник комиксов Фрэнк Миллер. Среди тех, кто пришел туда прославить (или проклясть) Харлана, были Роберт Блох, Роберт Силверберг, Рэй Брэдбери, Стэн Ли и Робин Уильямс. Используя собранные средства, Харлан сумел не только спасти дом, но и в итоге одержать победу в суде.

Через несколько дней после «прожарки» Харлан пригласил нас поужинать у него дома. В тот день я впервые увидел «Страну чудес Эллисона», архитектурное произведение, которое является столь же эксцентричным и колоритным, как и сам Харлан. В начале вечера он играл роль Эллисона-Шоумена, но, поняв, что шоу нам не нужно и что мы можем просто по-дружески болтать, эта часть его личности отошла в тень, позволяя ему быть собой. Кажется, он был благодарен нам за то, что мы избавили его от необходимости быть Тем Самым Эллисоном.

Когда ужин был в самом разгаре, зазвонил телефон и тот, кто был на другом конце провода, передал некие неприятные слова, которые якобы сказал один из участников того судебного процесса, и Харлан за долю секунды разогнался с нуля до ста. Раздражение не усиливалось медленно, постепенно, – в голове Харлана просто щелкнул выключатель, и внезапно он заорал, побелев от ярости. Затем он повесил трубку, и его настроение также резко переключилось в режим депрессии. Все безнадежно, говорил он, все – полное говно и ситуация никогда не улучшится. Он жалел о том, что взял трубку. Он сказал, что люди часто звонят ему с подобными новостями или слухами – просто чтобы послушать, как он выходит из себя.

Возможно, именно потому, что мы никогда не брали у него в долг и не просили его об услугах, Харлан начал все чаще приглашать нас к себе. Иногда мы приходили просто пообщаться, иногда приносили из «Дюпарс» любимый ужин его отца – ростбиф на хрустящем поджаренном белом хлебе с подливой, а также картошку фри из Макдоналдса. Иногда нас встречал гиперактивный Харлан, иногда – депрессивный Харлан, а время от времени – обычный Харлан, скромный, очаровательный, смешной малый, который любил поиграть на бильярде и поболтать о всякой чепухе.

В один из более спокойных вечеров у меня наконец появился шанс объяснить, что я в долгу перед ним и что он может считать меня своим личным странствующим рыцарем. Если возникнет задача, миссия или поручение, я сделаю все, что нужно – без колебаний, без вопросов. Наша дружба все еще находилась на раннем этапе развития, и поэтому мне кажется, что он не вполне мне поверил, поскольку уже слышал подобные обещания от других. Но в итоге мне удалось убедить его в своей искренности.

Вы должны понять, что Харлана постоянно окружали люди, которые любили говорить: «Харлан Эллисон – мой друг», словно он – подвеска, которую можно прицепить к браслету, словно он – имущество, которым можно хвастаться. Они использовали его имя и репутацию, чтобы произвести впечатление на других, и одновременно заставляли его включить «режим шоу» в те самые моменты, когда он больше всего нуждался в поддержке, тишине и отдыхе. Некоторые из них накручивали его, просто чтобы на следующий день рассказать всем о том, что произошло. Они обожали фейерверки и были готовы поджечь фитиль любыми способами.

А еще была горстка людей, которые говорили: «Я – друг Харлана», имея в виду, что мы готовы помочь ему, а не наоборот – всегда, везде, в любой ситуации.

Люди из второй группы, в том числе Нил Гейман и Паттон Освальт, поймут, что я говорю о них.

И я надеюсь, что люди из первой группы тоже узнают себя.

Потому что мы их не забыли.

В течение многих лет Харлан выпускал новые сборники с той же скоростью, с какой публиковал рассказы в журналах: «Бог боли» (Paingod, 1965); «У меня нет рта, но я должен кричать» (I Have No Mouth, and I Must Scream) и «Из страны страха» (оба – 1967); «Любовь – это просто слово «секс», написанное с ошибками» (Love Ain't Nothing But Sex Misspelled, 1968), «Зверь, в сердце мира о любви кричащий» (The Beast That Shouted Love at the Heart of the World, 1969) и «За гранью» (Over the Edge, 1970); «Партнеры по чудесам» (Partners in Wonder, в соавторстве, 1971); «Новые опасные видения» (Again, Dangerous Visions, 1972); «Приближение к забытию» (Approaching Oblivion, 1974); «Истории птицы смерти» и «Без дверей, без окон» (Deathbird Stories, No Doors, No Windows, 1975); «Странное вино» (Strange Wine, 1978); «Вострясение» (Shatterday, 1980); и «Охота на кошмар» (Stalking the Nightmare, 1982).

Но в 1983 году не вышло ни одной книги, и нового материала тоже почти не было – как и в 1984-м, и в 1985, 1986 и 1987-м. С каждым днем Харлану требовалось все больше усилий, чтобы написать текст длиннее пары страниц. Если ему не удавалось написать рассказ за один заход, то он вообще не мог его закончить, поэтому большинство его рассказов постепенно становились все короче. У него было мало энергии, и она все больше проявлялась в виде гнева, а не эйфории, в которой он пребывал во время нашей первой встречи в магазине «Опасные видения».

Депрессивные эпизоды теперь возникали чаще и длились дольше, и Харлан стал все больше задумываться о смерти. Однажды вечером, когда мы вдвоем сидели наверху в его кабинете, он упомянул о том, что он вынужден «переупаковывать» старые рассказы, издавать их с новыми обложками и названиями, чтобы продавать книги и тем самым зарабатывать на жизнь.

– Я уже несколько месяцев не могу написать новый рассказ.

Когда я спросил почему, Харлан пожал плечами и ответил:

– Мне пятьдесят два года.

Я не понял, в чем тут связь. Многие писатели работали до семидесяти лет и даже дольше.

– Мой папа умер в пятьдесят один год, – сказал он наконец. – Я никогда не думал, что переживу его. Но мне уже пятьдесят два, а я еще жив, и я не знаю, что мне делать.

Вот он.

Шибболет.

Чем ближе он подходил к пятьдесят первому дню рождения, тем больше усиливалась его тревога. Он был уверен, что в любой момент может упасть замертво, совсем как его отец. Боль, которую Харлан испытал, глядя на умирающего отца, не исчезла; она стала еще острее, проявилась в виде возрожденной травмы, дурного предчувствия и навязчивой идеи о смерти. Процесс написания текстов пострадал, так как пострадал сам Харлан. То, что он перевалил рубеж пятидесяти одного года, не только не избавило Харлана от тревоги; отсутствие цели у Харлана даже усилило ее. Он установил предел на горизонте своей смерти, и осознание того, что он еще жив, лишало его мужества. В результате Харлан чувствовал, что сбился с пути.

– И вот что меня убивает, – сказал он. – Месяц, в котором мне исполнилось пятьдесят один, – тот же самый, в котором умер мой папа, тот же месяц, в котором умер Майк [Ходел], а Майку было сорок семь! Так какого черта я еще хожу по земле? Люди обожают свои дни рождения. Но когда я вспоминаю про свой, то могу думать только о смерти. Я думаю о том, как умирал папа, как умирал Майк, и о том, что я в любой день могу скончаться, совсем как папа. Какой-нибудь урод говорит мне: «С днем рождения», а я слышу только одно: «Кто следующий?» И это неправильно. Майк должен был жить, а умереть должен был я. Вот на что я рассчитывал, когда дожил до пятидесяти одного. Я все ждал, когда она придет. Но она забрала не меня, а Майка. Господи, ему было всего сорок семь! Черт побери! А люди спрашивают, почему я не могу писать! При всем при этом? Серьезно?

Я возразил ему; я сказал, что его отца лишила жизни не какая-то огненная рука, которая пишет на небе «мене, мене, текел»[2]. Эту логику Харлан понимал; он сам в течение многих лет убеждал себя в этом.

– Но это не помогает. Я не могу избавиться от внутренней боли, которая говорит мне, что я умру.

В комнате на миг воцарилась тишина, и, пока он смотрел на долину за застекленной дверью, я принял решение. Получив разрешение углубиться в более личную часть его жизни, я – очень медленно, очень мягко, зная, что рискую нашей дружбой, – спросил, не хотел бы он обратиться к психотерапевту.

– Возможно, я ошибаюсь, – сказал я, – но то, что ты описываешь, и то, что я увидел с тех пор, как познакомился с тобой, очень похоже на биполярное расстройство.

Харлан знал, что я пытаюсь ему помочь; только поэтому не спустил меня с лестницы. Но он отказался даже обсуждать этот вариант.

– Я просто устал, вот и все, – ответил он. – Кроме того… слушай, я зарабатываю на жизнь своим мозгом, и да, иногда от него остается гораздо меньше, чем мне хотелось бы, и иногда он слегка набекрень, но я совсем не хочу, чтобы в нем копались разные машины. Одному богу известно, к чему это приведет. Сейчас, по крайней мере, я могу немного писать. Я не хочу рисковать. Если его поломают, я уже никогда не смогу писать.

– Поэтому никаких больше разговоров о психотерапии, – сказал он.

Я кивнул. Но он понимал, что я его обманываю.

20 июня 1987 года. В 9 утра меня разбудил телефонный звонок. Еще не взяв трубку, я уже знал, что это Харлан: все в нашей компании знали, что я пишу почти до трех часов ночи, и Харлан был единственным человеком, которому разрешалось звонить, когда ему вздумается. Любого другого я бы убил на месте.

– Я хочу, чтобы ты оказал мне услугу, – взволнованно сказал он.

– Не вопрос.

Как у нас было заведено, я согласился еще до того, как он изложил свою просьбу. Мы решили, что я буду играть ту же роль, что и среброволосый киллер в «Крестном отце-2» – человек в черном свитере, черной куртке и черной шляпе, который почти весь фильм молча стоит рядом с Майклом Корлеоне. Когда Майклу было что-то нужно, когда он хотел с кем-то разобраться, он просто кивал человеку в черном. Никаких дискуссий, никаких сомнений, никаких вопросов типа «ты точно этого хочешь?». Желание просто исполнялось.

Поэтому я ответил «Не вопрос» и стал ждать, когда Харлан объяснит, на что я только что согласился.

– Меня задолбали эти мудаки из KPFK, – сказал Харлан.

Выполняя последнее желание Майка Ходела, Эллисон почти два года вел на этой радиостанции программу «25-й час», но интриги и споры с руководством о том, каким должно быть шоу, подточили его силы. Харлан любил Майка и хотел сдержать слово, но уже не мог мириться с бюрократией и цензурой. Днем ранее его чаша терпения переполнилась, и он сказал руководителю станции, что уходит из шоу.

– Я хочу, чтобы ты вел шоу «25-й час», – сказал он.

– А что говорят люди на станции? Разве у них нет права голоса?

– Пошли они в задницу! – воскликнул он. – Майк отдал мне шоу, и оно принадлежит мне. Я оформил права на него на свою компанию, а теперь передаю его тебе. Ты знаешь жанр, людей, ты был репортером, ты работал на радио… Ты – лучшая кандидатура.

Хочу сразу пояснить: есть только одна вещь, которую я ненавижу больше, чем выступать на публике, – и это выступать по радио или телевидению. Более того, должность ведущего «25-го часа» была волонтерской, неоплачиваемой. Но я – тот самый человек, который стоит рядом с Майклом Корлеоне, поэтому в следующую пятницу в десять часов вечера в студии KPFK-FM зажглась надпись «Прямой эфир», и я начал говорить. Я вел это шоу в течение пяти лет, пока меня не вытеснила оттуда та же самая бюрократия, которая заставила Харлана с воплями бежать в глухую ночь.

С каждым годом наша дружба становилась все крепче.

«Злая конфета» (Angry Candy), первая за шесть лет антология Харлана, в которую вошли его новые произведения, вышла в 1988 году.

Центральная тема книги – навязчивая мысль о смерти.

«Неужели никто не видит, что происходит? – подумал я. – Он же четко говорит вам, пишет черным по белому о том, какие мысли одолевают его. Алло? Есть кто дома?»

Одна из причин, из-за которых биполярное расстройство так сложно лечить, а друзьям и родным больных так сложно его понять – это его непредсказуемость. Только что человек улыбался и был счастлив, как вдруг стал угрюмым и злым, подавленным и потерянным. И это может происходить каждый день, а иногда и каждый час. По мере того как состояние Харлана ухудшалось, он все чаще перескакивал от одного настроения к другому: иногда ему было хорошо, иногда – нет, и периоды «иногда – нет», становились более долгими и напряженными.