Я мучительно выискивал в своем представлении о мировом устройстве способы существовать в новой безумной ситуации, и как вселить надежду, прежде всего в самого себя?
Спасением было бы создание новых лабораторий, научных силиконовых долин, чтобы проанализировать данные после обрушения человечества, и опробовать новые пути, не ведущие в тупик. Для этого нужно найти оставшихся в живых ученых и специалистов по разным научным и практическим профессиям, – Марк верил, что они есть, где-то прозябают. И надо воспитать новых. Они могут вырасти из юных и молодых, чьи не засоренные мозги открыты громаде неизвестных еще озарений. Нужно только срочно взяться за покорение вершины знаний и достижений, выработанных погибшим человечеством. Тем, кто так бездарно профукал свою историю.
Пока мы опирались на наших астронавтов, технических специалистов из экипажа космического корабля, обладающих знаниями программистов и хайтека.
Исследователя-экспериментатора Марка и наших технарей мы почти не видели – они пропадали в здании телевидения у радиостанции, устанавливая связь с оставшимися людьми на земле.
Мы задались неисполнимой целью – перескочить через эпохи развития цивилизации, отталкиваясь от конца прежней, ведь не исчезли в умах оставшихся лучшие плоды наработанных знаний, сокровища последней мысли, и самих великих мыслителей. Если их не использовать, то будем заново открывать, как через тысячу лет открыли Помпеи.
Из сумрака ситуации, наконец, вставали отроги моего подлинного отношения к отжившему миру, моего мировоззрения. Я открывал себя, кого не знал раньше. То цельное мироощущение, которого так и не выработали многие, с кем общался раньше, и теперь. Думаю, полностью ясного мировоззрения никогда не было ни у кого, все кружились в колесе сансары. И только сейчас, на обезлюдившей земле, стали проявляться подлинные истины.
Но очертания моего мировоззрения были еще слишком смутные, не проработанные в деталях. И в глазах вставала та первозданная заря детства, почему-то вызывая волю жить, как будто под погребенными слоями жизни открывался кусочек голубого неба надежды.
10
Под утро я оказался на каком-то поле, пошел прямо на восходящую первозданную зарю, которая жила во мне с детства. Там моя родина, и, может быть, мои родные – там исцеление! Античный мир? Мифическое царство царя Салтана?
Казалось, быстро пересек горизонт, но он снова маячил вдали, и восходила та же заря.
Вдалеке дымилась высокая гора, а внизу под ней утопал в сплошной зелени виноградников теплый домашний городок на берегу легендарного моря. Это был бы обычный город, если бы не странная архитектура – дивные белые храмы с множеством гармоничных колонн. Наверно, этот стиль был принесен из древней Греции, от Парфенона, поразившего гармонией колонн не только нас, но и, наверно, весь древний мир. Древний город, который будет светить человеческому глазу неизменно волшебным светом, не померкнув в веках.
Странно, это живой город, который словно восстал из остатков колонн и стен, которые я рассматривал в книжке, лежа на диване перед телевизором, ощущая тысячелетний античный дух!
Спустился ниже по винограднику, внизу на окраине города какие-то куриные строения, посреди двора мощный камень-жернов для зерна. Вышел на улицу, покрытую вывороченными приглаженными булыжниками, от которой исходила вонь, видно, стоки сливались прямо на улицу. Пошел по тротуару с краю. По улице дребезжала повозка с железными ободами колес.
И попал в цветное круженье рынка. Бородатые люди, граждане, рабы и вольноотпущенники, женщины, обмотанные цветными тканями, как мне показалось, с мужскими физиономиями с прямыми медальными носами.
В наброшенных на плечи тканях – туниках подходили к лавкам, где стояли продавцы – они же и производители своих товаров, само производство находилось сзади. На лавках была всякая всячина: круглый хлеб, разделенный сверху ложбинками на десять частей (так вот откуда наши нарезные батоны!), мясо, рыба, морские креветки, сыры, финики, винные ягоды, каштаны, зерно, шерстяные туники, тоги и башмаки, шерсть, разные инструменты из железа и меди. Рядом у лавок блеяли овцы на продажу. Здесь было все необходимое, чтобы радоваться, как дневному свету существования.
Продавцы в хламидах выдавали товар смуглыми руками, не заворачивая, прямо «в руки». Еще не изобрели пластиковых пакетов, позднее засоривших не только землю, но и дно океанов. Тут же ели и пили купленное на лотках розничных торговцев, бросая остатки под ноги.
Здесь не было обмена громоздких вещей, покупки производились на деньги – в цепких руках прятались неровные по краям ассы и сестерции из серебра, с изображением жирного императора, выбитого неумелой детской рукой. Здесь толкалась примитивная бедная жизнь, в ней было чисто и просто, из излишеств были только дорогие специи.
Я пошел по улице, где по бокам были лавки, и у тесно притиснутых друг к другу домов стояли ведра и кувшины, остро пахнущие мочой – прохожие писали в них бесплатно (ее забирали сукновальни, использующие мочу для отбелки шерсти).
Наконец, вышел на площадь, покрытую гладкой мраморной плиткой, очень похожей на плитку в нашем полисе, только гораздо большего размера. Впереди высокое полукружье арки – за ней огромная площадь Форума, по сторонам портики зданий с колоннами. Устроенная в природном углублении площадь отделена от жилых кварталов двухэтажной колоннадой, с простыми и ясными формами, их объемы четко выделялись из окружающего пространства.
Я воочию увидел помпезные заведения, о которых читал: храмы богов, статуи, возвышающиеся в небеса. Поразило, что все они оказались ярко раскрашенными, как дикарские болваны, совсем не похожими на откопанные благородные мраморные статуи, глядя на которые потомки судили о величии античного искусства.
По сторонам увидел два театра, окруженных все теми же колоннами, а также вогнутую чашу амфитеатра, построенного для гладиаторских игр. На его трибунах, по источникам, могли разместиться около 20 тысяч зрителей, что значительно превосходило потребности города, потому как население Помпей составляло примерно такое же число.
Здесь было гораздо больше людей. Людской поток словно стекался сюда. Как я знал из источников, здесь проходили заседания городского совета и устраивались связанные с ним церемонии: от выборов и присяги до торжественных похорон с обязательными слезами, цветами и надгробными речами.
На стенах я разглядывал фрески – художники нашего города-полиса делают похожие, четкими яркими красками. И сплошь графитные надписи, в основном записи торговцев, вроде дневников с подсчетами. Прямо как наша конституция, вывешенная на стене Пашей Отшельником.
Я читал на стенах таверн и вилл записи зевак, посетивших Форум. Поразила человечностью запись:
"Прохожий! Пройди до 12 башни. Там Скрипус держит винный погребок. Загляни туда! До встречи".
Странно, эти надписи я видел в этом городе, откопанном из пепла через тысячи лет. И был восхищен такими:
"Если вы не верите в Венеру – взгляните на мою подружку".
"Любовь диктует мне то, что я пишу, и Купидон показывает мне путь, но я умру, если бог захочет, чтобы я шел по жизни без тебя".
"Кто любит – пусть цветет. Кто не любит – пусть пропадет. Пусть пропадет он дважды, если запрещает любить!"
А вот еще что-то до боли знакомое:
"Мы двое лучших друзей, здесь были. Хотите знать наши имена? Гай и Аул".
"Мелкие воры просят вас избрать Ватия в качестве члена городского магистрата" (это насмешка над кандидатом).
" Дафний тут был со своей Феликлой".
"Лалаг, жестокий, почему ты не любишь меня?"
"Келад, гладиатор-фракиец, наслаждение для всех дев!"
«Саксесс, ткач, любит гостиничную рабыню Ирис. Она, однако, его не любит, а он просит её над ним сжалиться. Это написал его соперник. Пока!»
"Беспрестанно Пестур обманывал многих девчонок".
И с грубой простотой: "Келадиус заставляет девушек стонать". "Твоя беременность мне безразлична, Сальвилла, мне глубоко наплевать на нее".
Это же «наши», как в телерекламе: "Папа может!" Обыватель бессмертен.
Я вспомнил прочитанное из источников. Сюда приходили деловые люди, чтобы продать и купить товар, заключить сделку, встретиться с судьей или побеседовать с партнером. Здесь общины собирались на жертвоприношения, магистраты угощали избирателей вином, одинокие искали супругов, влюбленные устраивали свидания, а многие просто толкались в надежде услышать свежие вести. Если в политике случался застой, то новости возникали в компании сплетников, где торжествовала фантазия и создавались события, у которых, по замечанию Эмилия Павла, «никогда не бывало отца».
Эту толпу я увидел воочию! В голове моей ожило, заплескалось стихотворение Ювенала:
…Мнет нам бока огромной толпою
Сзади идущий народ:
Этот локтем толкнет или палкою крепкой,
Иной по башке тебе даст бревном иль бочонком…
Наверно, они ощущали себя и жизнь вокруг бесконечной, навсегда, и не знали, что скоро застынут в пепле высотой до шести метров. Как, кстати, и мы.
Здесь действительно все крутилось вокруг центра. И становится ясной древняя истина: человек существо коллективное, не может жить в одиночку.
Я поражался: эти люди ничем не отличаются от человека последнего столетия цивилизации, кроме одежды, даже архитектура недалеко ушла.
Наконец, я вырвался из толпы и стал уходить с площади. За мной увязался молодой курчавый человек со смуглым лицом в тунике, обнажавшей сильные ноги. В руках он держал стило и восковую дощечку.
– Sis alienus? (Ты чужестранец?) – еле разобрал я живую латынь. – Te valde mirum vestimenta (У тебя очень странная одежда).