Лаборатория R.E.D.
– Про комету, – спросил я, отодвигая тарелку, доев свой кусок, – Правда, что наши попытались сбить одну из их «зарядок» на подлёте?
Голдман хмыкнул.
– Правда. Гениальное стратегическое решение, да? Ослабить врага. Только они не учли, что комета была не просто батареей. Она была… частью их системы навигации, связи, чёрт знает чего ещё. После удара они не ослабли. Они озверели. Теперь на границах не патовая линия, а ад. Наши «краткосрочные победы» оборачиваются долгосрочным бардаком.
Он отпил коньяк.
– Но здесь, под куполами, нам до этого ада далеко. Здесь другие правила и другие возможности.
Я больше слушал, чем говорил. Задавал точные вопросы: о источниках энергии для ошейников, о длительности жизни атлантов в неволе без доступа к «зарядке», о том, как их транспортируют. Голдман отвечал охотно, видя во мне не моралиста, а технократа, оценивающего инструментарий.
Когда ужин закончился, он вручил мне не визитку, а маленький голографический чип.
– Одноразовый канал. Активируешь – выходишь на моего оператора. Он решит любые вопросы по ресурсам: оборудование, образцы тканей, безопасная транспортировка. И полная тишина вокруг, – Он посмотрел на меня оценивающе, – Хотя, у тебя, наверное, своя лаборатория есть? Не хуже?
В его взгляде было знание. Матвей Ильич наверняка рассказал о моей подпольной практике.
– Вполне, – сухо ответил я.
– Тогда отлично, – он встал, давая понять, что встреча окончена, – Обдумай. Позвони, когда будешь готов. Или когда понадобятся те самые ресурсы. И, Святослав… – он на мгновение задержал мой взгляд, – добро пожаловать в лигу, где твой талант это капитал. А не хобби для развлечения скучающих богачей.
Обратная дорога. «Нептун» на автопилоте плыл по ночным улицам. Я выключил голографическую панель, остались только тусклые огни приборов и свет фар впереди.
В голове не хаос, а чёткий, холодный расклад. Как после подсчёта карт в колоде.
Деньги. Огромные деньги. Не просто чтобы протянуть ещё полгода. Чтобы купить себе… всё. Не свободу от работы – власть. Возможность не бегать за заказами, а диктовать условия. Или просто забыть обо всём и сваливать на какой-нибудь частный остров, купленный у Коалиции. Но мысль о побеге была не главным.
Вызов. «Универсальный орган…» Отец считал это побочным, тупиковым путём. Говорил, что главное понять принцип гомеостаза пришельцев, их способность регенерировать и не стареть. «Тогда и органы станут ненужными, Свят. Мы сможем просто… запускать процессы в своём теле». А я? Я возьму его черновик, его «побочный проект», и доведу до конца. То, от чего он отказался. Решу задачу, на которую он махнул рукой. Из… азарта. Чтобы доказать. Себе? Ему, призраку? Неважно.
Азарт. Настоящий, живой азарт. Игра с Голдманом – игра на грани. Игра с наукой против законов биологии. Игра с системой Коалиции, с её биоэтическими комитетами и военным положением. Это не рулетка, где полагаешься на удачу. Это шахматы. На огромной, опасной доске, где фигуры живые клетки, а ставка твоя жизнь и свобода.
Риск. А куда без риска? Тюрьма. Или, что более вероятно, «добровольный» штрафбат на линии фронта с атлантами. Смерть не от старости в своей постели, а от магического пожара где-нибудь в промёрзшей тайге. Риск есть. Но этот риск… он грел изнутри. Я всегда любил казино. Любил ставить на зеро. А тут ставки были выше, и шансы… шансы я мог просчитать сам.
Машина плавно завернула на мою улицу. В окнах соседних особняков горел свет.
Мысль перед домом оформилась окончательно:
«Если не я, то он найдёт кого-то другого. Какого-нибудь талантливого хама с дрожащими руками, который всё сделает топорно. Лучше уж я. Сделаю хорошо и возьму свою цену»
Дома было тихо. Лекс приглушил свет, зажёг только бра у дивана.
– Приветствую, босс. Как встреча? – спросил он голосом, в котором было больше живого интереса, чем в половине моих знакомых.
– Продуктивно, – бросил я, снимая пиджак, – Отложи все мои планы. Я иду в бассейн, потом в баню. Подготовь все по полной программе.
– Ритуал очищения? Серьёзный разговор.
– Молодец, что догадался. Готовь чай, крепкий. И разблокируй доступ к «Кроносу» по протоколу «Наследство».
– Уже делаю.
Вода в бассейне была прохладной. Я нырнул с разбега, и холод ударил по всему телу, вытесняя остатки мыслей о Голдмане, об этике, о деньгах. Осталось только тело и сопротивление воды. Я грёб от борта к борту десятки раз. Мускулы горели, лёгкие жадно хватали воздух. Физическая усталость вытесняла ментальный шум, смывала чувство от ужина-перформанса.
Потом баня. Настоящая, русская, которую построил ещё отец. Кирпичная печь, полки из липы, запах дубового веника, запаренного в ведреу. Я зашёл, сел на нижнюю полку. Жар обволакивал, проникал в каждую пору. Пот выступил мгновенно. Взял веник, стал хлестать себя по спине, по ногам. Боль была острой, чистой, освобождающей. После третьего захода вылил на раскалённые камни ковш ледяной воды из купели. Пар ударил, обжёг лёгкие и глаза. Выскочил из парилки и нырнул в ледяную купель.
Вылез, завернулся в простыню. Голова была пустой. Хотя, скорее чистой от лишнего. Как говорил отец: «После хорошей бани в голове остаётся только главное. Всё лишнее выкипает.»
В лабораторию спустился глубокой ночью. В старом халате, с большим кружкой крепкого чая. «Кронос», главный терминал отца, гудел тихим, ровным звуком. Алая подсветка ламп казалась в этот раз не тревожной, а деловой. Рабочей.
Сесть в кресло было ритуалом. Прикоснуться к гало-клавиатуре началом.
– Лекс, поиск в архивах Ф.В. Ключевые слова: трансплантология, универсальный донорский материал, проект «Химера».
– Ищем.
На экране поплыли строки кода, списки файлов, зашифрованные папки. Большинство названий было на устаревшем профессиональном жаргоне двадцатых-тридцатых годов. Исследования на свиньях, попытки ксенотрансплантации, генные модификации животных для выращивания человеческих органов… Всё это было пройдено и заброшено ещё до Войны. Тупики.
А вот дальше… появились файлы с другой маркировкой. «Человеческие ИПСК. Редакция HLA». «Синтетическая иммунорегуляторная кассета v.4.7». «Моделирование аутоиммунного ответа in silico».
Сердце забилось чаще.
Я открыл центральную папку. Название: проект «Химера». Теоретическая модель ткани с адаптивным иммунным ответом».
Внутри не готовые формулы, а горы данных. Схемы редактирования человеческих индуцированных плюрипотентных стволовых клеток. Целенаправленное подавление целых кластеров генов главного комплекса гистосовместимости второго класса. Вставка искусственно созданных последовательностей, которые должны были «обманывать» иммунную систему реципиента, заставляя её воспринимать чужеродную ткань как повреждённую свою. Гениально.
В самом конце лежал текстовый файл. Последняя запись отца в этом проекте:
«Теоретическая модель устойчива. Практическая реализация упирается в фундаментальное противоречие. Чтобы ткань была по-настоящему «универсальной», необходимо подавить не только отторжение, но и её собственную способность к саморегуляции. Риск: создание клеток-зомби с неконтролируемой пролиферацией. Фактически – раковая опухоль, которую иммунитет не увидит. Либо, при ошибке в кассете толерантности, – триггер для массовой аутоиммунной атаки у реципиента. Пандемия, созданная в пробирке. Этика вторична. Риск для биосферы неприемлем. Проект заморожен. Архив зашифровать по протоколу «Янус». Ключ – …»
Дальше шёл набор символов, который я не смог распознать. Отец не просто бросил проект. Он похоронил его и спрятал ключ.
Азарт во мне вспыхнул с новой силой. Он испугался. Мой гениальный, осторожный, гуманист до мозга костей отец испугался последствий. Он увидел пропасть и отступил.
А я… я увидел в этом вызов. Не решить задачу, которую он решить не смог, а решить задачу, которую он решить не решился. Перепрыгнуть через его этические барьеры, через его страх. Создать то, что он счёл слишком опасным для создания.
– Лекс, – сказал я вслух, не отрывая глаз от экрана с отцовским предупреждением.
– Слушаю, босс.
– Резюмируй ситуацию. Всё, что у нас есть.
ИИ сделал театральную паузу, будто собираясь с мыслями.
– Итак. Ты только что согласился работать на теневого олигарха, чтобы продолжить опаснейший эксперимент твоего покойного отца, который тот сознательно заморозил из-за риска создать биологическое оружие или спровоцировать глобальную эпидемию. И все это ради астрономических денег и потому что тебе, цитирую: «интересно». Я правильно всё записал в протокол?
Я ухмыльнулся. Набрал на клавиатуре команду для расшифровки оставшихся данных по проекту «Химера», игнорируя предупреждение системы о недостаточном уровне доступа.
– Почти. Пропустил часть про профессиональную реализацию и спасение папиных наработок от рук варваров вроде Голдмана или какого-нибудь другого жадного доцента. Но в целом да. Теперь делом займёмся. Запускай симуляцию по протоколу «Химера», вариант 4–А. Возьми за основу данные из архива «Дельта» – банк тканей отца. И открой чертежи биореактора в секции «Синтез».
На экране «Кроноса» ожили схемы, графики, трёхмерные модели клеточных структур. Мир сузился до размера монитора-проекции.
– Будет сделано, – ответил Лекс, и в его электронном голосе я уловил что-то вроде… одобрения. Или просто точного следования протоколу «Неформальный», – А ответ Голдману? Ждёт же.
Я сделал паузу. Взгляд скользнул по алым лампам, по стерильному блеску стали и стекла вокруг. Здесь был мой мир. Здесь были мои правила.
– Отправь, – сказал я тихо, но чётко, – Сообщение. Текст: «Волштейн. Входной билет принят. Работу начал.»
– Отправлено.
Я откинулся в кресле. Вне стен лаборатории ночная мгла медленно отступала, уступая место холодной синеве. Я не спал. Не чувствовал усталости. Впервые за долгое время – не со смерти отца, а, кажется, за всю свою взрослую жизнь, я работал не потому, что нужно было заработать на жизнь. Не потому, что скучно. А потому, что я горел азартом. Вызовом. Жаждой сделать то, что считалось невозможным. Или недопустимым.
Последняя мысль перед тем, как погрузиться в поток данных, была обращена к призраку, который, наверное, до сих пор витал где-то среди этих красных теней.
«Ну что, пап… Ты боялся создать монстра. А я, может быть, создам панацею. Для тех, кто этого не заслуживает. Какая, в сущности, разница? Главное что я смогу. И что это будет моё достижение.»
На экране «Кроноса» завертелись первые симуляции. Начинался новый день.
Глава 4. Рабочие будни и нежданный гость
Три дня.
Три дня мои глаза наблюдали лишь за голографическими проекциям «Кроноса». Кофе, энергетики и питательные смеси подпитывали меня, но сна не хватало катастрофически. Я держался на чистом энтузиазме ученого, хотя по факту таковым не являлся.
На основном экране висели два окна:
Слева официальная расшифровка генома атланта. Главный труд моего отца. Тот самый, что принёс ему славу и кучу неприятных вопросов от военных. Аккуратные цепочки нуклеотидов, маркированные гены, отвечающие за синтез меланоцидов фиолетового спектра, за плотность костной ткани, за тот самый хитрый метаболизм, что позволяет жрать нашу пищу и преобразовывать солнечный свет в… ну, во всё остальное. Идеальная работа огранизма. Слишком идеальная.
Справа мои симуляции. Проект «Химера». Я пытался прикрутить принципы их гомеостаза к человеческим клеткам. Суть в том, чтобы заставить трансплантат не просто приживаться, а быть невидимкой для иммунитета. Как у них. Их клетки не стареют, почти не накапливают ошибок, а чужака отторгают мгновенно и тотально. Механизм должен быть на уровне фундаментальных сигнальных путей.
И я упирался в стену.
Не в техническую, а в логическую.
В папиной расшифровке были участки, помеченные как «некодирующие повторы с неясной функцией» – мусорная ДНК, которой у любого организма вагон с тележкой. Но здесь… Здесь структура повторяющихся последовательностей была подозрительно симметричной. Не хаотичный набор букв, а будто… криптографический ключ. Или заглушка. Отец был педантом. Он бы не оставил такую аномалию без комментария. Пусть даже в личных заметках на полях. Значит, комментарий удалили. Или сам участок это подстава, муляж, вшитый в официальный отчёт.
Я похрустел пальцами и откинулся в кресле.
«Папа, что ты тут спрятал? – подумал я, уставившись в мерцающие строки, – Боялся, что какой-нибудь ретивый полковник медслужбы полезет ковыряться? Или… боялся, что я найду?»
Холодок пробежал по спине. Предупреждение в папином дневнике о рисках «Химеры» звучало предельно ясно. Но если он скрыл часть данных… Тогда его выводы могли быть неполными. Или, наоборот, ключ к безопасному решению лежал как раз в этих «слепых пятнах».
Мне нужны были свежие данные. Не архивная пыль, а живой образец. Провести секвенирование заново, со своими протоколами, заточенными не под подтверждение официальной версии, а под поиск нестыковок.
– Лекс, – голос стал хриплый от молчания, – Готовь список для забора образцов у «Образца» на завтра. Мазок слюны, соскоб эпителия со щеки. Без крови. Кровь – последний вариант, только если всё остальное даст нуль»
– Понимаю, – отозвался ИИ, – Риск магического всплеска через подавитель оценивается в 3.7% даже при заборе капиллярной крови. Неприемлемо высокие цифры. Стерильные контейнеры и скальпель-тампон будут готовы к 08:00.
Я кивнул, глаза снова обратились к экрану. Аномальные повторы подсвечивались мягким алым – мой любимый цвет для пометок. Их было немного, но они были. Как заноза в идеальном организме работы отца.
Азарт грел меня изнутри. Это была уже не игра Голдмана. Это была игра с самим Фёдором Волштейном.
Голова сильно гудела от перенапряжения. Я потёр виски, но это не помогало. «Кронос» выполнял сложные протоколы проверок, лампы под потолком лили красноватый свет. Пора было сделать перерыв.
– Лекс, покажи, что там висит по заказам. Что я благополучно проигнорировал последние… сколько?
– Семьдесят два часа, – тут же ответил ИИ, – Приоритетный клиент «Вершина» напоминает о себе в пятый раз. Цитирую последнее сообщение: «Если в течение 24 часов не увидим подтверждения передачи эмбриона на фабрику, обратимся к конкурентам из «БиоРоскоши» и обеспечим вам бан в тендерных списках всех наших знакомых». Тон, на мой скромный взгляд, нервный.
– Ну и иди ты… – начал я, но голос поник. Деньги. Эти дурацкие, вонючие, прекрасные деньги. Голдман заплатит потом, сорить сейчас его авансом будет по меньшей мере глупо. А «Вершина» платит сейчас, – Ладно. Загружай финальный дизайн из черновиков. Сиамский окрас, шиншилловый отлив, глаза изумруд–4, ген неаллергенности версии четвёртой. Всё сверь и гони на фабрику «Генезис». По сверхсрочному тарифу.
– Стоимость возрастёт на сорок процентов.
– Выставляй на тридцать процентов больше клиенту. Пусть платят за хамство. В примечании напиши: «За срочность – доплата. За угрозы – обучение этикету как подарок».
– Остроумно, – почти без иронии констатировал Лекс, – Есть ещё одно входящее. Не от Матвея Ильича. Пришло по даркнет-каналу, уровень шифрования любительский.
На втором экране возник текст. Короткий, без украшений.
«Нужен морозоустойчивый лук шалот для общины «Северный луч» (координаты прилагаются). Лицензия Коалиции стоит как три наших урожая. Помогите, если можете. Оплатим, чем сможем: рыбой, ягодами, вяленым мясом.»
Я замер. В голове вдруг отозвался папин голос, усталый, после одной из таких же ночных бдений:
«Наука должна служить не только тем, кто может за неё заплатить, Свят. Иногда один модифицированный гриб спасает целое поселение от голода. Помни об этом хотя бы иногда.»
Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.
Я вздохнул так глубоко, что закружилась голова.
– Лекс, пришли им стандартный NDA. Скажи, что сделаю бесплатно. Но пусть рыбу пришлют копчёную. А ягоды… обязательно бруснику. Малину тут каждый дурак выращивает.
Пауза. Кажется, даже ИИ был ошарашен.
– Ты уверен? Временные затраты на проект «Лук»…
– Да уверен, уверен я! – рявкнул я, – Просто сделай. И сведи всё в итог. Что по «Химере», что по этим… благотворительно-коммерческим подвигам.
Лекс быстро отчитался: углублённый анализ генома, ожидание образцов. Заказ «Вершина» закрыт, счёт с наценкой выставлен. Заказ «Северный луч» в работе, оплата натурой, ориентировочная стоимость для внутреннего учёта – ноль. Но внутри чувство удовлетворения.
«За пять минут я успокоил истеричку-олигарха и, возможно, спас кучу людей от голодной зимы. Голод, спас от голода луком? Ну и бред же у меня в голове»
– Всё, – выдохнул я, – Я валюсь уже. Буду жрать тот батончик из армейского пайка дяди Вовы и отрубаться. И да… Ключевое: выгрузи всё с часов отца. Аудиозапись с Голдманом, лог сканирований, всё-всё. Сбрось на «Кронос» в архив «Инвестор», шифрование по максимуму. Сами часы почисть до состояния «только что с завода». Таскать такое на себе идиотизм уровня «прострели себе яйцо».
– Выполняю, – голос Лекса стал тише, деловитее, – Рекомендую отбой. Твои биометрические показатели напоминают данные трупа после трёхдневной мариновки.
– Спасибо за заботу, – пробормотал я, выключая терминал.
Я добрался до кухни, нашёл в дальнем шкафу заветную коробку с надписью «ИРП–2050». Вытащил батончик «Гречка с говядиной». Вкус: ностальгия по казарменной юности, которой у меня не было. Но дядя Вова считал иначе и регулярно снабжал меня этим «стратегическим запасом». Жёстко, сухо, противно. Идеально в текущей ситуации. И когда, блин, Миша вернется с отпуска..?
Запивая водой, я побрёл в спальню. Свет автоматически приглушился.
– Лекс, режим сна. Восемнадцать градусов, ионизация на максимум, звук – ветер в хвойном лесу. И запах, запах тоже хвоя.
– Активирую.
Я повалился на кровать, лицом в прохладную подушку. Сознание начало уплывать. Ещё секунда…
РЕЗКИЙ, ДРЕБЕЗЖАЩИЙ ЗВОНОК.
Не домофон. Не вибросигнал импланта. Настоящий, старомодный, громкий как сирена звонок в парадную дверь. Тот самый, который отец поставил «для солидности и на случай отключения умного дома». Он резанул по ушам болью.
Я вздрогнул.
– Лекс! – выдохнул я, не открывая глаз, – Кого чёртовы собаки принесли в… который час вообще?!
– Семь часов семнадцать минут до полудня, – ответил ИИ, и его голос звучал тише и настороженнее обычного, – Сканирование у парадного входа… Владимир Владимирович Прошин, твой дядька. Биометрия совпадает. Уровень доступа – полный.
В животе всё сжалось в ледяной комок.
– Ё-маё… – прошептал я, – Опять. Лекс, впусти его. Скажи… скажи, щас приду. Через минуту.
Натянул первые попавшиеся домашние штаны и мятый свитшот.
Он был уже на кухне. Стоял спиной, тыкал своим огромным, похожим на сардельку, пальцем в сенсорную панель кофемашины, ворча что-то себе под усы.
– …Мы, в армии, зёрна мололи и в турке на огне варили! А вы, молодежь, кнопочки тычете, да по воздуху руками водите… А, Святослав! Здарово! Чего морда кислая, не рад дядьке?
Владимир Владимирович Прошин. Лет сорок пять, не больше. Но выглядел так, будто мог голыми руками согнуть стальную балку. Крепкий, без намёка на лишний жирок, весь какой-то… плотно сбитый. Короткие волосы ёжиком, щетина на щеках, и главное украшение – большие, пышные, идеально ухоженные усы. Он был в простой тёмной куртке, но держался в ней как в парадном мундире: плечи расправлены, спина прямая. От него тянуло холодом, лёгким запахом табака и мятной жвачки.
– Дядь Вов, привет, – хрипло выдавил я, – Конечно, рад… Просто не ждал в такое время.
Он развернулся, и прежде чем я сообразил, меня уже стиснули в медвежьих объятиях. Захрустело что-то в спине, в плечах.
– Ох, полегче, – закряхтел я, – Я же не солдат тебе…
– Вырасти сначала, – хмыкнул он, отпуская, – Кофе твой, кстати, ничего. Пахнет хорошо. Это я одобряю.
Он взял две чашки, одну сунул мне в руки. Сам присел на высокий барный стул, положил локти на столешницу. Сидел, как на совещании.
– Ну, как дела? Работаешь? – спросил он деловито, пристально глядя на меня через пар от чашки.
– Работаю, – кивнул я, делая глоток. Горячая жидкость обожгла язык, – Проект… один перспективный. Вчера почти всю ночь сидел.
– А по хозяйству всё в порядке? «Образец» как поживает? – он произнёс это слово без особой интонации, но я знал, что это проверка. Только мы двое знали о пленном атланте в подвале.
– В порядке. Кормил по графику. Спокойный, вроде.
– И с девчонками не заигрался? С этой… как её, Аллой?
– Алисой, – поправил я, – Да нет, так… Виделись пару раз на неделе.
Прошин хмыкнул, отпил кофе, поставил чашку со стуком. Звук отозвался в тишине кухни чересчур громко.
– Ну, хоть не совсем бездельничаешь. А то я смотрю, только и делаешь, что наследство проматываешь на вечеринки да тачки. Да-да, про «Грифона» знаю. Видел отчёт. Красавец. И цена… ужас. Прямо как ракета малая.
Мне стало жарко. Я опустил глаза, начал вертеть пустую чашку в руках. По коже забегали мурашки.
– Деньги же мои… – начал я слабо.
– Твои, твои, – отмахнулся он, – Пока твои. Ну-ка, покажи-ка мне ту свою Алису. Не стесняйся. На словах одно, а на деле, это ж поглядеть надо!
Я вздохнул.
– Лекс, выведи лучшее фото. То, с пляжа.
Над столом всплыла голограмма. Алиса в микро-бикини, на фоне какого-то белоснежного яхт-клуба, смеётся, закинув голову. Фото было откровенным, даже по нынешним меркам.
Прошин свистнул, длинно и одобрительно.
– Ну ты и гусь, Свят! Губа не дура, что сказать… Вид, конечно, радует глаз. Молодец. Не дурак.
Я попытался улыбнуться, чувствуя себя идиотом. И в этот момент Прошин ударил ладонью по столешнице.
БАМ!
Чашки подпрыгнули, ложка звякнула о пол. Я вздрогнул всем телом.
– А ВООБЩЕ-ТО ЕСТЬ ЧТО СКАЗАТЬ, ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ОХРЕНЕЛ?! – заревел он, вскакивая. Стул с грохотом полетел на пол, – ПЯТЬ ЛЯМОВ ЗА МЕСЯЦ ИЗ ФОНДА! ПЯТЬ! А? ТЫ МЕЛКИЙ ГАДЁНЫШ, ДА Я ТЕБЯ…!
Он сделал шаг вперёд. Его лицо, секунду назад улыбающееся, стало пурпурным от ярости, глаза сузились. Это не было игрой. Это была чистая, неконтролируемая злость полковника, увидевшего, как его подопечный тупо сжигает ресурсы. Инстинкт сработал сам собой. Я отшвырнул чашку и рванул из кухни в гостиную. Сердце бешено колотилось. Сзади послышались тяжёлые, быстрые шаги. Я не ожидал, что он так быстро бегает в свои то годы.
Я нырнул в зону бассейна, оббежал сбоку, скользнул по мокрому полу и замер у самой кромки воды. Прошин ворвался следом, остановился в пяти метрах, дыша ровно и глубоко. Мы стояли друг напротив друга, разделённые голубой гладью воды.
– Ладно, хватит! – рявкнул он вдруг, и яростное напряжение с него будто сдуло. Он махнул рукой, – Иди сюда! Ещё полковник Коалиции будет за шалопаем бегать!
Я, всё ещё на взводе, медленно, недоверчиво, сделал шаг. Потом ещё. Когда до него оставалось два шага, он молниеносно качнулся вперёд, сделал подсечку. Я по инерции полетел, он ловко поймал меня за кофту у груди, и следующее, что я ощутил – ледяной шок и глоток воды.
БУЛТЫХ!
Я плюхнулся в бассейн с размаху, в одежде. Холодок обжег кожу. Я всплыл, отплёвываясь. Прошин стоял на бортике, поправляя усы, и довольно смеялся.
– Ладно, герой-любовник, вылезай. Сушись. Пойду твой кофе допью – всё же крепкий, выливать жалко.
Он развернулся и ушёл обратно на кухню, оставив меня барахтаться в воде. Злость, унижение и дикое облегчение, что всё обошлось без переломов, смешались в комок в горле. Я выбрался, струйки воды тянулись за мной по полу.
В ванной я скинул мокрую одежду в шлюз, включил термосушку. Стоял голый перед зеркалом, вытирая лицо. И замер. Глядя на своё отражение: на рельефный пресс, на чёткие мышцы плеч, на широкую грудную клетку. Я ведь не хожу в зал. Откуда это? Папины гены? Или… что-то большее? Мысль скользнула так же быстро, как и ушла.
Оделся в сухой домашний костюм, вернулся на кухню. Дядя Вова спокойно допивал кофе, сидя на том же барном стуле.
– Шутки шутками, Святослав, – сказал он уже без смеха, голос ровный, отеческий, – Но ты распоясался. Надо мне опять счета заблокировать? Или в то «санаторное учреждение» на недельку? Помнишь, как после похорон отца там отдыхал?
Я содрогнулся. Помнил конечно. Две недели в клинике с мягкими стенами. Капельницы, беседы с психологом, ноль доступа к деньгам, к сети, к лаборатории. Белый, стерильный, тихий ужас.
– Не-не-не, дядь Вов, не надо! – слова вырвались сами, голос дрогнул, – Я… я сейчас сам зарабатываю! Проект серьёзный, я тебе говорю!
Он пригляделся ко мне. Взгляд был тяжёлым, оценивающим.
– А, ну ладно. Видок у тебя и правда паршивый – глаза красные, мешки. Я уж думал, не балуешься ли чем… Шучу, не серчай. Кто-то же должен тебя за шкирку трясти. А то отец просил… – он не договорил, махнул рукой, – Я поехал. Звони, если что. И к Сашке заезжай, а то вы с ним что-то давно не виделись.